Иди ко мне

      Когда на небе звезд уже не видно, когда воздух не такой приятный и прохладный, тогда на самом деле хочется вернуться домой и никуда не выходить.       Последний день в тупой школе. Он никогда бы не подумал, что этот день настанет, что этот ад закончится. Но где-то внутри был страх, что будет точно так же. Ничего не изменится. Все эти годы, проведённые в школе, были для него простым тупым одиночеством и безразличием со стороны окружающих. Но для других он всегда оставался жизнерадостным и добрым толстячком, которого только взрослые бы не осмелились оскорбить. А так, каждому не составит труда это сделать. Тем более он слабый, он не может просто что-то ответить.       Он не может сказать, что это не его вина, что это чья-то ошибка. Получилось так, как получилось. Он такой, какой есть. И чтобы что-то поменять, ему не хватает силы. И веры в себя. Он может только страдать и страдать, с каждым днём умирая внутри всё больше.       Сегодня была вечеринка по случаю окончания школы. Туда пришли все, кто мог и не мог. На самом деле, он бы тоже туда не пошел, но все из-за Марка, его тупого «лучшего друга» Марка, который быстро напивается.       — Может, уйдем отсюда? — шепчет ему на ухо Донхёк, придерживая того за локоть.       Тот лишь резко вырывает руку и идет дальше за стол.       — Если хочешь, можешь идти, тебя здесь никто не держит, — кричит он уже за столом сквозь чей-то громкий смех и музыку.       Младший грузно выдыхает, пытаясь сильно не переживать, но ничего не получается. Лишь терпкая горечь в горле, которую с каждым разом глотать всё труднее.       Марк уже окончил первый курс на факультете иностранных, он счастлив, что все сдал, что он теперь никому ничего не должен. Поэтому так сильно наяривает на бутылку с пивом, от которого его несёт всё больше.       Донхёк вздыхает, пытаясь прийти в себя. Он-то много не пил, потому что понимает, что ему будет дерьмово на следующее утро. Он знает, что где-то через час старшему станет лучше, и тогда он снова попросит его уйти. Возможно, тогда у него получится.       Но Марк лишь громко смеется, глядя на то, с какой скоростью его девушка хлещет виски и запивает шампанским.       «В край ебнулась» — думает младший и подсаживается поближе к Марку. Чтобы скрыться от этих пьяных придурков.       В комнате очень душно, пахнет алкоголем. Ли даже кажется, что он пьянеет от одного только запаха, поэтому утыкается носом в лопатку старшего и медленно вдыхает знакомый одеколон. Он бы соврал, если бы сказал, что не чувствует теперь себя лучше. Он как бы в неком своем уютном и безопасном уголке, на плече старшего.       Закрыв глаза, младший успокаивается, лишь изредка поддаваясь навстречу движениям парня, чтобы не отрываться от него.       — Что ты делаешь, жирдяй? — его резко отрывают от плеча тонкие сильные пальцы.       «Как же она заебала» — думает он, ненавидя её. Девушка Марка постоянно всё портит.       — Отъебись, — шепчет он, пока старший не слышит, и пытается вновь лечь на тёплое плечо.       Но тут же резко получает по губам. Он не ожидал, что тот услышит. Но, видимо, пиво тому суперслух предоставляет. Ему очень неприятно и больно где-то между легкими. Он не смотрит на Марка, чье лицо сейчас очень серьезное и как будто немного отрезвевшее.       — Ты можешь не быть скотом с моей девушкой? — он почти что указывает ему.       «То есть когда эта девушка его оскорбила, то пофиг, а стоило это сделать Донхёку, так сразу по губам и «скот» — заебись.       «Как это унизительно» — проносится в голове у младшего, — «лучше бы не было меня здесь».       Он буквально подрывается с места, лишь перед выходом кидая взгляд на Марка, к которому прижималась уже эта стерва.       «С каждым разом ты толкаешь меня ближе. Ближе к обрыву». ***       Донхёку было плевать, что ему нельзя было идти одному, так как он несовершеннолетний (ему оставалось совсем чуть-чуть до дня рождения). Он не хотел и не стал бы просить Марка вызвать ему такси, нет. Пусть уж лучше сейчас замерзнет и попадет в неприятности, чем будет видеть это лицо и чувствовать, как горят губы и кожа вокруг них. А ещё там, где-то в голове или в груди от тупой злости и непонимания.       До дома переть еще несколько километров, а силы уже на исходе. Кроссовки, которые всегда были удобными, не спасают от долгой ходьбы. Да и пальцы на ногах нещадно ноют от ночного холода.       По спине то и дело пробегаются мурашки, когда он думает о всех своих неудачах в жизни. Ему дико больно осознавать, что он никому не нужен, кроме своих родителей. Кроме семьи. Иногда ему становится так хреново, что он залезает на крышу многоэтажки напротив и долго-долго смотрит вниз, как будто пытаясь понять, стоит ли ему испытать этот страх полета и не чувствовать больше ничего или же не стоит. Но он лишь бессильно улыбается и часто приходит только к одному выводу: он останется на всю жизнь таким толстячком, его не будут любить, даже если он покажет свой по-настоящему живой и немного дерзкий характер. Просто то, что внутри… Да дела никому до этого нет. Вот что.       Когда нос совсем уже ничего не чувствует, он ускоряет шаг настолько, что ноги согреваются.       Дома его встречает привычный приглушенный на ночь свет, красивая старшая сестра в домашних тапочках с покемонами и понимающая улыбка.       Донхёк лишь кивает пытаясь наклонить голову как можно ниже. Ему до сих пор кажется, что отпечаток минхёновых пальцев сильно жжет не только на губах, но и по всему лицу.       Он быстрым шагом идет до своей комнаты, лишь краем глаза замечая, как в прихожей выключают свет.       Ему дико неуютно в этой комнате без кого-нибудь, но он об этом молчит, сжевывая губы в красные полоски. Ему кажется, что на губах остался запах старшего, что в его легких недостаточно свежего воздуха, хотя он был на улице слишком долго. Он хочет просто закрыть глаза и представить, что Марк его не оскорблял в который раз, что это просто он сам виноват в том, что случилось. Но не получается, не получается…       Донхёк так медленно подходит к окну, одергивает занавеску и долго смотрит на крышу дома напротив, пытаясь понять, быстро ли… Потом сильно зажмуривает глаза и мысленно считает до семи. Вот, как это быстро, думает он.       Наверно, он бы сейчас пошел туда, туда, где до семи. Но блеклый рассвет и звонкие песни ранних птичек не дают ему повода не улыбнуться новому дню.       Сегодня уже совсем ничего не хочется. Легкий запах где-то внутри и рассвет — вот и день уже совсем новый, совсем похожий на остальные. Уголки губ медленно опускаются, и где-то между окном и кроватью он садится на теплый до омерзения пол и чертит на запястье ещё одну полосочку фломастером красного цвета.