Иди ко мне

      Минхён долго крутится в постели и всё никак не может проснуться. Каждый раз, когда он пытается открыть глаза, усталость тянет его обратно в сон. Последствия выпитого вчера алкоголя дают о себе знать, когда парню всё-таки удаётся подняться с кровати.       Невероятно фигово.       Наверно, просто тяжелее себя отодрать с поверхности, чтобы доползти до ванной и позже сходить до кухни за водой, чем несколько раз покрутиться в постели и только после нескольких тяжелых вздохов встать.       Чужая кровать аккуратно заправлена, Минхён этому значения не придаёт. Проходит мимо по своим делам, чувствует, как его подташнивает, но ничего не выходит. И из-за этого становится ещё хуже. Лучше бы просто стошнило.       В хостеле на удивление тихо, лишь на первом этаже жужжит стиральная машинка, разбавляя тишину. Минхён всегда был дураком, но чтобы настолько…       Он понимает, что младшего нигде нет, только к вечеру, когда пустой желудок наконец перестает барахлить и просится покушать. Парень решает сходить в кафе через дорогу, не видит знакомой обуви на первом этаже в прихожей и совсем теряется. Его всё-таки бросили? Даже когда он попросил остаться?       Неприятно.       Горячая пицца на вкус как резиновая игрушка. Минхён по инсте донхёковой сестры узнает, что они вернулись в Сеул, и начинает злиться. Билетов на завтра нет, а на послезавтра только ночной рейс. Хочется как можно скорее узнать причину, по которой младший вот так просто взял и уехал, ничего не сказав. Звонить бесполезно, парень сам помнит, как вчера утопил чужой телефон в море.       Хотя… тут и так всё понятно. Младший вчера ничего не говорил, не обещал, а это Минхён, как дурак, поверил в свои слова больше, чем нужно. Это он, дурак, целовал вчера его лицо и губы и даже не спросил, а надо ли ему теперь? Донхёк всегда такой, молчит и терпит до последнего, лишь бы не ляпнуть что-то, не расстроить другого. Наверно, ему было очень плохо. Минхён чувствует себя ещё отвратительнее, когда понимает, что был пьян, что возможно снова сказал что-то не так.       И младший ведь не ответил ни на один поцелуй? Минхён точно не может сказать (скорее не помнит), что сам чувствовал в те моменты, но наверняка Донхёку было неприятно. Казалось, куда хуже, но старший снова бьет все рекорды. ***       Из-зв погоды в Сеуле неприятно давит на виски. После солнечного пляжа хочется в тепло, а не в серое небо над головой и противно накрапывающий дождик. Потрепанные кроссовки то и дело проверяют старые лужи.       «Атмосферно».       Весь настрой упал ещё в самолете. Разговор, который, как думал Минхён, обязательно должен произойти, теперь казался глупой идеей. И дело не в том, что ему совсем нечего сказать. Просто получается, это его последний шанс? Скоро Донхёку уезжать, и парень не думает, что младший останется лишь потому, что он, Минхён, так хочет.       В голове ни одной нормальной мысли. Толстовка с капюшоном совсем не спасает. Такси, что часто мельтешат перед глазами, оказываются заняты. Кажется, если он сейчас всё-таки наведается к Донхёку, его ждет как минимум провал. Но головная боль буквально изъедает его изнутри, крошит. Он его потеряет.       Это глупо — вот так цепляться за человека, который хочет уйти из его жизни. Минхён чувствует себя последним идиотом, но унижение ради парня потерпит. В последний раз. Ему тоже надоела эта беготня. От самого себя, от всех этих бесконечных мыслей. Донхёк хороший, он заслуживает чего-то большего, чем просто безответственный друг, эгоистичный товарищ. Он ранимый с детства до безумия, его теплыми людьми окружить надо. И Минхён знает его, как облупленного, с самого начала. От этой мысли на душе противно становится.       Когда дождь начинает капать сильнее, парень плюет на все и бредет на автобусную остановку, запрыгивая в первый подъехавший транспорт и добираясь до центра. До дома он решает добежать сам, так будет быстрее.       Быстро переодевается, выпивает чашку кофе и наконец выходит из квартиры, пытаясь вспомнить, где припарковался почти неделю назад. Руки непривычно трясутся, когда он выезжает со двора и нажимает на вызов. Легче всё списать на недосып, чем признаться себе, что как-то не все равно.       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети…»       Вполне ожидаемо, но он пытается ещё раз, прежде чем кинуть телефон на пассажирское сиденье. Непонятно откуда взявшаяся злость растекается медленно-медленно по венам. Он хочет сдаться. Повторяет себе это несколько раз, тем временем все ещё едет к нему.       У дома младшего совсем немноголюдно, как это обычно бывает. Он приземляется на ближайшую ко входу скамейку и смотрит на густое серое небо. Вся злость и агрессия постепенно превращаются в обыкновенную усталость.       — Что ты здесь делаешь? — хмурится Донхёк и пихает свои замерзшие руки в карманы яркой желтой толстовки. Слишком светит на этом блеклом фоне пасмурного дня. Минхён прокручивает в голове кучу мыслей, но не озвучивает ни одну из тех, что хотел сказать.       — Зачем ты так со мной? — смотрит снизу вверх, уверенности вдруг не чувствует. Он сам не понимает, чего хочет от него. Как разобраться с другим человеком, когда даже в себе разобраться не может?       Младший молчит, сжимая губы в белую тонкую полоску, и хочет высказать всё, что еле сдерживает на языке. Это так сложно, достучаться до глупого эгоистичного человека простыми словами.       — Давай больше не видеться? — его голос такой простывший, что парня корёжит.       Минхён поднимает свои красные глаза на друга, капюшон спадает с его лица. Младший чувствует исходящую от парня усталость, смотрит на истерзанные мыслями губы и вспоминает, какими они были на вкус. Донхёк улыбается, думая о том, как сильно хотел прикоснуться к ним, но постоянно боялся, одергивал себя и говорил, что это неправильно, хотя самым провальным в его действиях было терпеть эту одностороннюю зависимость так долго.       — Не хочу, — младший читает это в чужих глазах и вздыхает. Минхён почему-то тянет к нему руки, притягивает к себе и несильно вжимается головой в его живот, будто потерянный котенок. Парень замирает, почти не дышит, чувствует, как на пояснице чужие руки сцепились в замок и двигается чуть вперед, позволяя собственным рукам удобно приземлиться на мокрую от дождя шею.       «Так хорошо. Так комфортно. Так должно было быть с самого начала» — у Донхёка сердце разрывается на части. Горло болит, и непонятно почему именно — из-за рвущихся наружу слез или из-за дурацкой простуды.       — Зачем ты это делаешь? — младший хочет услышать наглую ложь, простую правду он не вывезет. Старший никогда не сможет ему ответить так, как желает его сердце. Он правильный до мозга костей, у него сбой произойти никак не может. Полюбить парня, особенно своего друга детства, особенно Донхёка у него не получится.       — Я не знаю, — вздыхает, но не отстраняется. — Я просто устал от всего этого…       Парни слышат какой-то шум со стороны подъезда. Младший слегка давит на чужие плечи, пытаясь отстраниться, но парень как будто приклеился к нему.       — Нуна, — Донхёк жалобно тянет, когда узнает свою сестру. Девушка замечает этих двоих, встречается взглядом сначала со своим братом, затем с Минхёном и проходит мимо, не сказав ни слова. Донхёк расценивает это как предательство и тянет руки к чужой шее, слегка сжимая ее. Задушить бы этого придурка прямо сейчас. Виновника всех его страданий.       — Полегче, — смеется в живот старший, вызывая ответную улыбку. Улыбку, которую часто хочется скрыть и никому не показывать.       Легкое молчание прерывается, когда Донхёк несильно закашливается, привлекая к себе ненужное внимание.       — Ты всё-таки заболел. Ну и зачем ты так с собой?       Младший отстраняется неохотно, руки свои вдоль тела опускает, пока Минхён отпускать его даже и не думает.       — Может захотел? — он поднимает брови, стреляя глазами в друга. — Откуда тебе знать? Не помню ни одного случая, чтобы ты болел хотя бы обычной простудой. Ты вообще человек? Потому что людям свойственно болеть…       — Конечно люди болеют, но тебе не кажется, что ты слишком часто этим занимаешься? Это который раз за год? Пятый? Шестой?       Старший улыбается мимолетно, рассматривая в чужих глазах возмущение и всё-таки встает, заставляя младшего облегченно выдохнуть.       — Нечего сказать? — парень ловко стряхивает с себя чужие руки и быстрым шагом идет к подъезду, лишь в последний момент замечая, что друг плетется за ним. Донхёку как-то сразу неловко становится от мысли, что впервые спустя несколько лет парень окажется в его доме, в его комнате, в его крепости. — Давно я у тебя не был.       Минхён так привычно прислоняется спиной к стене в лифте, что младший чувствует, как по телу пробегается холодок. Донхёк ловит чужой взгляд, когда дверцы лифта открываются. Он впервые чувствует себя настолько неловко рядом с ним.       — Ты хочешь мне что-то сказать? — спрашивает старший, пока его друг пытается отыскать в кармане толстовки ключи. Он очень надеется, что потерял их или забыл дома, потому что открывать двери этому дураку не хотелось от слова совсем. И чего он только поперся за ним. Может он успеет проскользнуть и захлопнуть перед его носом дверь? Да наврятли получится, с его то грацией и ловкостью старшего. — Тебе помочь?       Естественно нет. Ключ уже в его руке в кармане, горячий совсем. Парень достает его с неохотой, вставляет в замочную скважину и медленно поворачивает его внутри, будто это на самом деле поможет ему оттянуть время.       Донхёк знает — вот эта дверь его последняя преграда. Если парень пройдет дальше, то следовать своему решению будет намного труднее. Он соврет, если скажет, что не думал о том, как приятно ему было получить долгожданное тепло, как здорово получать поцелуи и улыбки. Он не соврет, если скажет, что ему страшно. На самом деле страшно потерять его. Пусть он хоть тысячу раз скажет старшему, что уже все равно, что уже поздно.       Минхён долго ждёт, посматривая на зависшего в своих мыслях парня, и не выдерживает — сам тянет ручку двери вниз и заходит первым, несильно толкая младшего плечом.       — Это не твой дом, — недоволен.       Вариантов больше нет — старший уже снимает кеды.       — Здесь ничего не изменилось.       Донхёк проходит вперед, заглядывает в свою комнату, грустно осматривает её быстрым взглядом и идет на кухню, ставя чайник и на всю квартиру своим хриплым голосом предлагая парню выпить чаю.       — Хёка, — зовут его тихо.       Младший идет на звуки, замирает в дверях своей комнаты и смотрит, как его друг аккуратно перелистывает страницы их старого фотоальбома. В этой маленькой книжке вся их жизнь, весь смысл для Донхёка. Он с трепетом следит за тонкими пальцами, теряющимися на страницах, за тонкими губами, что непроизвольно двигаются в улыбке, и почти не дышит, потому что на последнем фото красуется сердечко, которое он тщательно выводил вместо полос на руках. Если Минхён перевернет фотографию, то это будет конец всей его жизни. Донхёк точно сломается.       — Это так грустно осознавать, что мы уже выросли, — последнее фото все ещё в его руках, у младшего нервы на пределе. Как ему объяснить свой глупый поступок? — Почему здесь только наши детские фотографии?       Донхёк на миг становится храбрым, отбирает свое драгоценное фото с глупым сердечком. Вырывает из чужих рук альбом и запихивает его в шкаф поглубже, чтобы никакие Минхёны больше не смогли до него добраться.       — Потому что ты не хотел, — без ножа режет, свою обиду чужой грустью лечит. Так и надо ему, пусть помучается. За всю оставшуюся жизнь он столько всё равно не отхлебает, сколько Донхёк за всё это время.       — Тогда… — хрипит, голос прочищает. — Давай сделаем сейчас?       Младший смотрит неверяще, кусает губы и слышит, как на кухне начинает свистеть чайник.       — Пошли лучше чай попьем.       Они сидят на кухне в тишине. Лишь изредка Донхёк негромко втягивает губами ароматный чай, каждый раз чуть не захлебываясь из-за порывающегося что-то сказать парня. Это так странно, сидеть вот так вместе, как будто ничего не произошло.       — Да скажи уже, в чем дело.       — Я проебался.       — Это мне известно. Есть что-то ещё?       Минхён случайно обжигается чаем, пачкает стол, свою толстовку и даже на младшего прилетает, хотя он то тут причем? Старший всегда был неловким, Донхёк это прекрасно знает, вот только почему-то на публике всегда умело играет мачо.       — Я никчемный, — у парня наконец перестало плыть перед глазами из-за боли на языке, он устанавливает зрительный контакт с младшим. — Всё и все вокруг меня вертятся только ради денег.       — Как будто ты этого раньше не замечал? Есть ли на свете люди глупее тебя? — младший сам у себя в голове отвечает «есть, и это я сам, потому что беспомощно тянулся к тебе». — Когда ты уже придешь в себя?       Донхёк почему-то отчитывать его начинает, будто это сработает с таким тормозом. Да ему просто надоело страдать, придумывать у себя в голове несуществующую вселенную, где он получает столько тепла и заботы, что буквально тонет в ней, а потом возвращаться в холод и сырость. Всё это, и он сам были настолько навязчивыми, что Донхёку от прошлого себя самому тошно.       — Я не знаю, чего хочу от жизни и кто в ней будет, но для тебя там всегда найдется место.       Чай, выплескавшийся из кружки, уже застыл некрасивыми пятнами на столешнице. Донхёк опускает глаза, чтобы не выдать свое волнение.       — Ты говорил это так много раз, что я уже не верю. Каждый раз, когда у тебя есть выбор, ты выбираешь не меня. Всегда, — слова с трудом пережевывает губами. — Тебе больше не за кого ухватиться, твое одиночество съедает тебя. Но я не тот человек, кто сможет тебе помочь со всем этим. Я лишь временная подушка, твое укромное место, в которое ты приходишь только тогда, когда тебе нужно. Перестань делать вид, что я тебе необходим так, как ты мне.       Донхёк говорит это с натягом, еле-еле вдохи делая, но для старшего это звучит убедительно, поэтому этого более чем достаточно.       — Я сказал тебе лишь то, в чем на самом деле уверен, — Минхён говорит и сам себе не верит. У него голова кажется кружиться начинает.       Младший все свои сомнения внутри прячет, затаптывает посильнее, лишь бы не усомниться в своем решении. Как же сложно быть взрослым. Хочется спихнуть все свои проблемы на кого-то другого, пусть решают за него.       — Ты мне нравишься. Я люблю тебя.       Донхёк не дышит совсем. У него в груди жар поднимается, на лицо переползает, грозится наружу выйти. Как жаль, что нельзя дать почувствовать то, что на душе, другому человеку. Как плохо, что невозможно разделить это огромное чувство на двоих. Парень поднимает взгляд на чужие губы, что застыли в попытке что-то сказать, смотрит на маленькую точку на носу, на темные брови, и наконец попадает в ловушку блестящих глаз. Невыносимо. До этого больное горло стянуло с такой силой, что не сглотнуть.       Он подрывается с места, открывает окно и пытается сделать что-то наподобие вдоха, но у него не получается. Задыхаться от собственных чувств. Донхёк не ожидал, что они окажутся настолько сильными. Он не слышит ни звука дождя, ни зовущего его откуда-то сбоку парня, он слышит лишь, как его мысль о чувствах бьются о черепушку и не дают очнуться. Ему некуда себя деть.       — Все хорошо, — уверенным шепотом проходится чужой голос по затылку. Донхёк втягивает голову и чувствует, как после долгожданного вдоха многочисленными мурашками по спине пробегает холодок.       «Все просто ужасно!» — пока паника медленно овладевает им.       Казалось бы, успокоился, оставил Минхёна одного в прошлом, забыл, утопил в своих мыслях. А не тут то было — лишь себе наврал, выстоять пытался, сам же себе яму поглубже вырыл. Вроде смелости набрался, а оказалось это и не смелость была вовсе. Говорить те слова, что долго на душе были, что сердце царапали, было одновременно и тяжело, и легко.       — Отпусти, — то ли голос простуженный, то ли сердце на легкие надавило, но звучит он очень тихо. Донхёк облокачивается спиной на друга, не чувствуя своих ног. Взгляд расфокусирован, ничего не может его зацепить, дать опору. — Я не могу дышать…       Старший растерянно выпускает парня из своих рук, видит, как тот скатывается на пол, и движется следом за ним.       — Хёка, посмотри на меня.       У младшего шум в ушах, жар по всему телу, хотя от окна сильно дует. Горло сжалось так крепко, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.       — Дыши со мной, — старший хватается холодными руками за мокрую шею и не знает, что делать. Ему тоже страшно, он тоже задыхаться начинает.       Чужое дыхание становится грубее, Минхён тянет парня на себя и, втянув напоследок побольше воздуха, впивается во влажные от чая или дождя губы. На несколько мгновений время останавливается, Донхёк осторожно приоткрывает глаза, чувствуя, как слипшиеся ресницы неприятно размыкаются, видит перед собой черные ресницы и расслабляется. Он настолько опустошен, даже не понимает, где сон, а где реальность. Вот вроде сбоку на столе стоят две кружки с давно остывшем чаем, вот дождь, который все сильнее пробирается в дом, вот давно, казалось бы, позабытые чувства. Но почему все снова не так?       Донхёк позволяет своему телу размякнуть от усталости, лишь руками он гладит мягкие волосы на затылке, цепляется за плечи и все так же не дышит. Почему целоваться с ним снова оказалось намного приятнее, чем он ожидал? Конечно он отвечает неумело, но чувствует, что нужно именно так. Проходят секунды, младший боится отстраниться. Минхён не пьян, он должен понимать, что делает. Не хочется видеть на чужом лице сожаление или страх. Донхёк этого не выдержит.       Минхён отстраняется первым, когда его друг как-то особенно нежно проводит по волосам. Это ощущение настолько сильное, что не придти в себя сразу. Мурашки под кожей повсюду, от них так просто не избавится.       Младший выглядит как-то забито, внутри у него огонь внутренности сжирает. Он смотрит в чужие глаза, будто пытаясь добраться до правды. Молчит, долго ждет хоть какой-то реакции, но после опускает голову на свою грудь, не в силах стерпеть это ужасное чувство. Спустя несколько секунд по кухне раздается тихий плач. Донхёк столько за всю жизнь не плакал, сколько за это сраное лето.       — Мне плохо, — шепчет Минхён и чувствует, как колени начинают болеть. — Мне так плохо, Донхёк. У меня внутри такой комок огромный, ни сглотнуть, ни выплюнуть. Почему.?       Страх постепенно в голове набирает силы. Старший усмехается — кажется, они поменялись местами, и сейчас он точно задохнется, вот только Донхёк спасать не будет. Уйдет поскорее, лишь бы не встречаться с ним взглядом. С каких это пор он так близко воспринимает всё к сердцу? Впервые, впервые в груди так жжет, что не деть себя никуда.       — Заслужил. Может ты сейчас поймешь наконец… — голоса почти нет. — Поймешь, как мне тяжело. Каждый раз, мое сердце будто кто-то кусает, кромсает по кусочку.       «От него практически ничего не осталось…»       Младший еле поднимается с пола, кое-как добирается до своей комнаты и закрывает бесшумно двери. Разговор закончен, а Минхён так и не понял, что хотел сказать и что сказал в итоге. Казалось бы, это так просто, решать проблемы словами. Они ведь взрослые люди в конце то концов, но почему они лишь умудрялись своими словами все больше путать друг друга?       Ещё ничего не решено в его голове, в легких горячий воздух гуляет, и от безысходности ситуации хочется выть. Он мечется растерянным взглядом по кухне, не может ни на чем сконцентрироваться, встаёт, чувствуя несильное головокружение, и шлепает ногами в сторону ванной. Вода несильно помогает, зато он видит своё отражение в зеркале. Побитый до безумства, бледный весь, зрачки расширенные часто-часто бегают по сторонам. И это всё с ним сделал Донхёк.       Надо срочно уходить, бежать как можно дальше, пока есть силы.       Донхёк сидит на холодном полу, тонет в своей любви безбожно. Он там, всего лишь нужно открыть дверь, но слова не вернуть. Нет смысла больше скрывать это, ему полегчает, он уверен. Это не конец жизни. Не минхеновой точно.       Голова начинает нещадно гудеть. Виски стягивает, мокрое лицо щиплет. Плохо.       Когда в квартире хлопает входная дверь, у Донхёка срывается голос.