Имя моей юности

Я всего лишь хотел быть тем, кем являлся, жить той жизнью, о которой грезил по ночам. Но это оказалось слишком сложно.

Джагхед Джонс

Глава первая Когда-то мир Джагхеда, тогда совсем маленького и наивного, был разделен на два цвета: белый и черный. С белым миром всегда ассоциировалась мама. Молодая, дышащая здоровьем, свежестью и красотой. Ее черты парень помнил очень хорошо. В голубых глазах всегда была искра жизни, улыбка сквозила радостью, а мягкие и нежные руки, пахнущие мятным кремом, гладили его по голове, пока губы нашептывали «молодец». После школы, он часто сидел на кухне и наблюдал за ней. Как к ее пальцам прилипало тесто в процессе очередного кулинарного шедевра, как она убирала чистыми костяшками рук светлые волосы, спадающие на лицо, улыбалась и давала Джонсу печенье, говоря «скоро будет готово, пошли, посмотрим фильм». И Джаг кивал, всегда соглашался, ведь это был его белый и прекрасный мир. С черным же все было наоборот. Этот цвет ассоциировался с отцом, вечно пахнущим терпкими сигаретами и спиртом. Алкоголь — главная причина всех ссор. Матери Джага было тяжело и больно смотреть на мужа в таком виде. Пьяный отец, плачущая мать и злые, брошенные друг на друга взгляды. Джагхед всегда принимал сторону матери, потому что он был верен миру своей матери, потому что это был истинный путь, по крайней мере, так он считал тогда. Но мир эта не та штука, которую можно разделить на добро и зло, хорошее и плохое. Прекрасный белый мир начал рушиться, когда Джагхеду исполнилось четырнадцать. Мать отправляла его на фортепиано. Но Джонсу было далеко до музыки, классической истории, высоких звуков, точности и плавности. Вместо этого он углублялся в книги, романы, детективы и маленькие знаменитые рассказы были не просто хобби, они формировали его собственный мир, который был уже не подвластен матери. Ей это не нравилось. Она заставляла, натаскивала его, принуждала к тому, что ему совсем не нравилось. Вылилась правда, горькая и неподвластная ранимому сердцу. Джагхед все больше отдалялся и начал замечать все недостатки этого прекрасного светлого мира. Впервые она накричала на него, после ссоры с отцом. Гнев и злость вылились на не в чем неповинного ребенка. Когда крики достигали своего апогея, Джонс играл на маленьком немецком фортепиано, которое мама специально заказала. Он пытался заглушить звуки, пытался убежать, не слышать. Громкое и остервенелое: «Я же сказала тебе перестать играть!». Крышка ударилась об светлое лаковое дерево, это был как щелчок, нажатие кнопки бомбы перед взрывом. Она говорила страшные вещи, кричала, в глазах ее было необъятное пламя, которое заживо сжигало Джонса. Он забежал в свою комнату, испуганно ютясь на холодном полу в углу, а когда внизу крики поутихли, а шаги начали приближаться к нему, все естество сжалось, и мальчишка обхватил руками коленки, прижимаясь к их чашечкам лбом. Кто-то подошел совсем тихо и неслышно, сел напротив и приложил руку к светлым волосам Джага, мягко гладил. Это была вовсе не нежная рука матери, а грубая, потертая с мозолями рука отца. «Прости». Он вел себя, как настоящий отец, но это было наваждением, ложным счастьем трепетания сердца. " С днем рождения, Джагги.» С мягкой улыбкой он дал мальчишке что-то прямоугольное, немногое плосковатое и обернутое в синюю блестящую обертку с красным бантом. Джагхед развернул подарок, и судорожно вздохнул, роняя на красивую обложку книги слезы. " Ну все-все, не плачь, ты же мужчина. Не надо было тебя на эти всякие бабские кружки записывать. Я поговорю с мамой.» Джонс закивал и набросился с объятьями на отца, который только вымученно посмеялся и погладил его по спине. Белый и черный мир столкнулись, их грань становилось расплывчатой, серой, и с каждым разом краски мешались. Мать уже не была такой красивой и доброй, а отец - злым и ненавистным. Джонсу было сложно определить, где ложь, а где правда; где добро, а где зло. И так он остался в своем собственном сером мире. Не стоит ждать у моря погоды, как сейчас… ждать, когда все закончится. Отец кричит на мать, мать на отца. Что-то разбивается, стеклянное, наверное, графин. Дождь барабанит по окну. На улице пахнет сыростью, дует ветер, срывая листы. Сейчас весна, но солнце уже несколько дней не появляется на хмуром небе. Мокро и грязно. Крики и дождь резко прекращаются, заменяются очередной попсой из наушников. Джагхед выводит аккуратным почерком слова, смотрит в учебник по английскому и только изредка поглядывает на дверь. Тихий вздох. Он убирает один наушник, внизу доносятся мамины всхлипы, она снова что-то разбивает, будто это поможет залечить душевные раны. Отец ушел из дома. После нескольких лет ссор его терпение просто лопнуло, собрал вещи и под крики матери просто сбежал, оставил все как есть. Оставил его совсем одного, один на один. На следующий день пришло оповещение. Бумаги на развод. Мать была на взводе и состояние аффекта сыграло огромную роль. Она подписала, добровольно согласилась. Последствия такого необдуманного решения начинают всплывать только сейчас, они как грязные пятна на белоснежной ткани. Сначала их не видно, а потом они становятся все темнее и темнее, не оставляя ничего светлого. Джонсу сегодня исполнилось семнадцать. Никто не вспомнил, никто не поздравил, кроме школьного друга по имени Арчи. Все были так погружены в свои проблемы, что никому не было дела до такого дня. Обидно. Джагхед снимает наушники, перекладывая на шею, закрывает тетрадь с учебником и покидает комнату. Как можно тише спускается по лестнице, смотря в сторону кухни. Он останавливается, внутри так пусто, и сердце глухо бьет. Уже совсем не больно. Мать сидит за столом, пьет уже энный бокал вина посчету. Белый мир разбился. Его нет. Нет этой правильности, этой смиренности и красоты, только его потухшие и грязные остатки. Лицо женщины обрамлено усталостью, об этом говорят мешки под глазами, потекшая от слез тушь и подрагивающие руки. Сначала было невыносимо смотреть на нее такую, и когда Джагхед пытался успокоить ее, она приходила в бешенство, необоснованные обвинения лились на него, а он вовсе не хотел… он лишь хотел, чтобы стало лучше, чтобы его красивая и добрая мама вернулась, а эта стервозная и неприятная женщина ушла. Но разве может какая-то ссора так сильно подкосить сильного человека? Нет. Поздним вечером, когда Джонс только вернулся из школы, он застал перепалку родителей. Все бы ничего, если бы отец, вдруг не поднял на нее руку. Мама тогда сильно ударилась и потеряла сознание. Джагхед помнил, как тогда возненавидел отца, как сидел в больнице через несколько сидений от него и судорожно сжимал кулачки. Доктор вышел внезапно, он смотрел с горечью и сожалением, и они готовились к самому ужасному. «Ваша жена была беременна, вы же знали?». Голос доктора отражался от пустых стен и мерк где-то в глубине сознания. «С ней все хорошо, но ребенок… его не удалось спасти». «У меня бы мог быть брат или сестра?» — думал заторможено Джаг. Отец тогда впервые заплакал. Он встал, ударил кулаком бесшумно по стене и заплакал, так отчаянно и больно. Это было не как в книге, это была не та боль, когда умирает любимый персонаж, это тупая, колющая, не дающая нормально вздохнуть боль. А теперь ему стало все равно. На плачущую мать, на пьяного отца. Он все время уходил, как делает это сейчас. Ему не хотелось жить так, видеть это все, поэтому он сбегал. Шел, как идет сейчас, а голос матери совсем уже далеко. Людей на улице мало, почти безлюдно. Джонс замедляет шаг, опирается на незнакомую многоэтажку и судорожно дышит. Тошнит. Его тошнит от этого грязного мира, людей, которые не стремятся его понять и дома. Нормально ли чувствовать себя так, когда тебе только исполнилось семнадцать? Не уверен. Джонс заходит в кафешку, в которой он часто коротал свои вечера, и садится у окна. Здесь намного спокойнее и комфортнее, чем дома. Да и людей не много. Время идет медленно, тягуче. — Что-нибудь хотите? — раздается совсем рядом. Глаза скользят по стройной девичьей фигуре вверх и замирают на изумрудных глазах. На бейджике красивым почерком выведено «Элизабет». Волосы блондинистые длинные, собранные в небрежный хвостик, но это не делает ее неопрятной. Трогательная улыбка и запах цветочного шампуня. Джагхед понимает, что смотрит слишком долго, а незнакомка даже позволяет осматривать себя, не убирая располагающую улыбку. Черты лица ее плавные и нежные, как и голос. Появилось желание услышать его снова, но парень почувствовал, как щеки запылали, а Элизабет выжидающе смотрела. В ее глазах нет раздражения или усталости, ну может саму малость последнего. Выглядит она примерно на шестнадцать- семнадцать лет, что внушает Джонсу больше уверенности. — Нет, спасибо, — давит он, потому что нельзя так долго смотреть на незнакомку, нельзя так долго молчать и любоваться ее улыбкой. — Ладно, — девушка вовсе не расстраивается, а плывет к другому столику. Она чуть склоняется над парой среднего возраста и что-то говорит, показывает меню, советует. Когда она ловко вырывает лист из блокнота и идет на кухню, Джонс резко отворачивается. Не хватало еще быть пойманным. Ему итак стыдно и неловко за свою молчаливость. Если Джагхед Джонс в детстве был немного апатичным, то сейчас он самый настоящий интроверт. Общение с одногодками давалось с трудом, в первый год старшей школы, он чуть ли не стал посмешищем, мальчиком для битья. Спасибо Арчи. — Вот, — перед ним кладется кружка чего-то сладко пахнущего, вкусного и шоколадного. Джонс многозначительно смотрит на коктейль, а потом на девушку, которая кивала на напиток и говорила взглядом «пей, это вкусно». Стало неловко. У него нет денег. — За счет заведения, — эта Элизабет вдруг села перед ним и сложила руки на столе, кладя за щеки. — Но… — Просто ты был таким грустным… Джонс фыркнул и уже принял напиток, как данность, чем вызвал у девушки улыбку. Он сделал маленький глоток и поежился от слишком сладкого вкуса, но не менее приятного. Было в этой незнакомке что-то нетронутое, трогательное и, до мурашек, милое. Она все время посматривала на дверь, откуда мог в любой момент выйти администратор, а потом говорила и говорила, совсем бессмысленное. Что-то о погоде, о книгах, о недавно просмотренном сериале. Было такое чувство, будто перед тобой не незнакомый человек, а друг, с которым ты проводишь каждый вечер. Они узнали имена друг друга. Элизабет Купер. Элизабет — теплое солнце, которое одаривает своими лучами каждого. Она пахнет цветами, немного кофе и свежей выпечкой. Джонсу нравится. Он забывает о родителях, о проблемах в школе, о забытом докладе, который он собирался сдать еще на прошлой неделе, но до сих пор не сделал. Он просто растворяется в новой знакомой. — Дай свой телефон, — машет пальчиками она. — Зачем? — Джагхед медленно достает смартфон из кармана, и как только он оказывается в ее поле зрения, его тут же выхватывают. Девушка что-то быстро печатает, смотрит на время, потом на дверь администратора. Звенит телефон в ее кармане. Она улыбается и резко встает, а за тем и дверь распахивается, на пороге которой появляется плотный, не очень приятной внешности мужчина. — Мне надо идти, — говорит Элизабет и улыбается на прощание, оставляя шлейф ароматов. Она одаривает его последней улыбкой и скрывается за дверью. Джагхед не ждет свою знакомую, он покидает кафе и его не отпускает чувство, что все закончилось. Такое чувство обычно возникает, когда любимый фильм или книга заканчивается и остается небольшое послевкусие и маленькая пустота. Он оборачивается и видит ее, разговаривающую с посетителями и принимающую заказы. Словно абрис из прошлого. Джонс впервые улыбается, за все это время и уходит. Дом его встречает тишиной, чему он не сказано рад. Он тихо прошмыгивает в свою комнату и валится на кровать. Долго думая о ней. Теперь все не кажется сном, даже не верится, что и реальность может быть приятной. Перед сном он проверяет телефон и уголки губ непривычно лезут вверх. Бетти: «Ты спишь?)» Может быть есть и другие цвета кроме белого, черного и серого?..