Темнейшая Область (Том 2)

      — Да замолчи ты уже! Чего ты кричишь?!       …И юнец умолк. Замер в окружении своих друзей, с которыми решился на эту таинственную авантюру, за столиком в дальнем углу. На бледном лице его алыми пятнами, будто от масляных красок, нарисовалось вдруг волнение и в то же время смущение.       — Ты с нами вообще? — Кира даже привстала, чтобы ощупать его щеку своей нежной рукой, но тот тоже вскочил со стула:       — Ох… — он вдруг резко схватился за голову, — как же больно…       — Что? — Эйнарт, недоумевая, чесал теперь затылок поочередно обеими руками.       — Ты где вообще был? — Майк как-то странно и косо глянул на растерянного юнца.       — Да, правда, — девушка резво его поддержала, — Мы тебе везде обыскались. Нигде не могли найти…       — Я был в руинах…       — В тех, что на холме?..       — Да.       — За городом?..       — Именно…       — Господа, а о чём вообще речь? — отозвался на шум в дальнем углу бармен, услышав восклицания.       — Вас это не касается.       Он поспешил с ответом. А затем задумался…       И думал вот о чем. Благо, никто кроме него не пострадал. Но отчего вообще пострадал? Как такое могло получиться? Его угораздило попасть под обвал, который произошел в пещерах глубоко под фундаментом Поместья. Груда камней завалила его так, что он даже не успел среагировать. Как-то сразу затихли все крики рабочих, вопли эпилептически дрожащего от ужаса Предка, за которым юнец и бежал следом по темным камням, притесненным древними стенами и сводами пород, и рев чудовищного монстра…       Как такое вообще произошло? Как он мог повредить голову, если сам был уверен притом, что путешествие в Мир Кошмаров для созерцаний абсолютно безопасно?       — Ты же говорил, что никто не пострадает! — Кира разбудила его ото сна, на что он, всплеснув руками, грубым и сухим тоном воскликнул:       — Ну, значит, ошибся!       Удар. Майк стукнул кулаком по столу и сбросил со своей головы темную ткань на дощатый пол:       — Какого черта?! — на лице гремлина выразилось негодование и недовольство, хотя заметно это было не сильно, — Ты ведь понимал, что можешь всех нас убить?!       — Да откуда ж я зна…       …Многострадальная, едва ли хлипкая дверь Бара со всей резвостью махнула внутрь от удара по ней кулаком, обратно при этом не захлопываясь. На пороге стоял, облаченный в мутно-серый плащ и солдатскую форму, освещенный светом утренней зари суровый мужчина среднего роста…       Запыленные сапоги его прошагали по помещению, едва-едва не задетые многочисленными шрамами зоркие и серьезные глаза его осмотрели по большей части пустующие столы, пианино и музыканта, бармена за стойкой, и компанию в дальнем углу…       — Хм… Так вот же он.       Юнец даже вздрогнул, когда услышал его сухой и холодный голос, искаженный и почерствевший, видимо, от былого, не самого сладостного времени.       — Сэр Ричард… — «рассказчик» повернулся, чтобы глянуть в лицо маленько поседевшему сторожу с огрубевшим щетинистым подбородком, — Я всё объясню, дайте мне шанс доказать, что я вам не лгу…       — Довольно тебе по улицам шляться от заката до рассвета. Тебя уже заждались в Поместье. А знаешь, что бывает, когда твой отец сердится?       — Я…, но я вовсе не хотел его сердить, честное слово дворянина!       — Поздновато тебе уже быть дворянином, бродяга…       Неожиданно оказавшись рядом с юнцом, он схватил его сперва за рукав, а затем за шкирку, и потащил к выходу хваткой столь сильной, что вряд ли тот смог бы выпутаться, вырваться или освободиться хотя бы в какой-то степени. Проходя к двери и придерживая её свободной рукой, он вновь повернулся к компании былых слушателей, которые так и продолжали в исступлении сидеть за столиком в дальнем углу.       — Эй, ты, — обратился он к Кире, — Если хоть волосок упадет с его головы — я убью тебя лично. Я имел дело с такими, как ты, и очень надеюсь, что моё предупреждение не будет пустым и возымеет какие-либо последствия… — он еще раз оглядел помещение, пианиста и бармена, окончательно удостоверившись, что те не обращают на него никакого внимания, словно он на том месте не стоял, — славного дня…       Дверь Бара захлопнулась по выходу из помещения былого крестоносца. Потом должно было бы быть много споров. Споров о том, что должно произойти потом, споры о том, увидят ли они юнца снова, и о том, что значили слова рыцаря по отношению к примечательной особе с рыжими волосами и щеками, покрытыми веснушками.       Но мысли все прервались разом, как только из-под двери сквозь щель внутрь влетела та самая старинная черно-белая фотография, которую Юнец, как ни странно, оставил у себя в кармане еще с прошлого раза. Все трое с удивлением пронаблюдали, как та, словно по какому-то волшебству или колдовству, плавно пролетев в воздухе и совершив несколько петель и кругов, упала перед всей компанией на стол…       На этом удивительно четком изображении в этот раз по непонятной причине отсутствовал Оккультист...       — Вы тоже это видите? — оглядел остальных Майк, на что те утвердительно кивнули пару раз; Эйнарт сказал:       — Вы помните, как это делал тот парень? Давайте сделаем так же. Все вместе — кладем руки друг на друга поверх фотографии… вот так…

***

      — Эй, парень? Не опостылело тебе так посреди площади лежать?! Вставай, давай! Ишь, как вырядился! Постыдился бы в таких лохмотьях-то, да по улице!       …Услышав, как его отчитали, юнец поднялся с земли и отряхнулся. Было холодно, но он как будто сперва этого не замечал. Он только отходил медленными шагами и все осматривался, осматривался, сделал пару вдохов и выдохов, ощупал голову; болит. Всё на месте. Руки — на месте. Ноги тоже целы. Сердце бьется часто, и даже чаще прежнего от какого-то неясного внутреннего стресса и ощущения постоянного беспокойства. Что-то непривычное царит везде; это Гамлет, его родной город, но он совсем другой. Люди другие. Постройки — с почти что острыми треугольными крышами, ставнями и дверями с запорами — другие. Иные. Отличные от тех, что он привык выжить.       — Это что ж теперь? Я… я здесь?! Но погодите-ка… я же только сейчас был с Ричардом — он тащил меня за руку…       — Парень, ты чего трясешься, как лихорадочный? И кто такой Ричард?..       Юнец резво помотал головой, еще раз взглянув в лицо проходившему мимо, изрядно поседевшему человеку, и пробормотал еле слышно:       — Проехали…       А тот пошел своей дорогой — несколько сгорбленный и в раскорячку, словно циркуль, раскрытый только наполовину в руке школьника, сидящего за партой, изрядно уставшего от нравоучений учителя и желающего развлечься.       — И что же мне теперь делать? — только и возникло у него в голове.       Он прекрасно понимал, что подобного рода перемещения в пространстве и времени не сознания, а конкретно оболочки телесной, не приводят обыкновенно ни к каким положительным последствиям. Но как же так получилось, что он подвергает опасности и себя и других? Быть может, что-то пошло не так, когда он произносил слова ритуала? Ведь если вставить фразу не в то время, процесс может либо с треском провалиться, либо оказаться не вполне успешным…       — Кажется, где-то я оплошал…       Еще бы. Использовать непредсказуемую безграничную силу Бездны непосвященному человеку — едва ли не безрассудная попытка доказать всему миру, что ты слаб не так уж и сильно. А приплетать к своему коварному замыслу других под предлогом содержательного рассказа и увлекательного путешествия, причем отвлекать от себя подозрения настолько, насколько это возможно было — нарушение всякого правила этики.       Этичное отношение к людям в разных точках пространства и времени? Похоже на новое направление в философском учении. Но ощущение, что он мог, впрочем, и сильно навредить даже своей возлюбленной — Кире, оставило на него неизгладимое впечатление; это была печать осмотрительности, которой он будет руководствоваться впредь и до конца своей нелегкой жизни.       Оставалось надеяться, что Оккультист, знающий человек, отыщется теперь среди руин полуразрушенного города и сможет отправить его домой, к родным…

***

      — Ну вот, кажется, теперь с тобой всё в порядке. И как тебя угораздило?       Ха’Ёш стоял теперь перед ней. Она ему не нравилась. Эта докучливая женщина в темно-зеленом врачебном одеянии и белым, почти треугольным головным убором со строгими и неясными чертами лица, среди которых чувств нельзя было разобрать. Она теперь безмолвно какое-то время перебирала бумаги и монотонно ставила несколько печатей перед тем, как снова поднять взгляд на Оккультиста и нудным тоном спросить:       — Так зачем ты прыгал с обрыва?       — Личные мотивы, — так он сухо и холодно ответствовал, скрещивая руки перед собой и протестуя против долгого и томительного ожидания, ровно как и против самого этого разговора; однако, несмотря на все неудобства, он привык быть вежливым, а оттого не сдвинулся с места.       Но Лекаря явно не устроил такой ответ, а потому она поинтересовалась:       — Какие?       — Вас это не касается.       — Почему?       Манера речи женщины во врачебном халате начинала раздражать, ровно как и пробуждать нечто, что походило не столько на негодование и возмущение, сколько на всплеск искреннего внутреннего гнева. Осман только отвернулся и покосился на Лекаря пустыми, ничего не значащими, но преисполненными усталости, тоски и разочарования глазами.       — Несбыточный сон.       — Я… не понимаю, — врач явно не поняла слов Оккультиста и также вскоре резво попросила, — И не смотри на меня так. А то мне даже страшно становится…       — Хорошо, что ты не понимаешь…       — А это ещё почему?       — Я не собираюсь перед тобой исповедоваться… Обо всем, о чем мог, я тебе уже поведал… — недовольно хмыкнув, Ха’Ёш махнул в сторону Лекаря рукой, взваливая на этот разговор огромнейшую долю безразличия из своего и без того бесчувственного небьющегося сердца.       — Так ты и не должен. Я же не Бог, чтоб передо мной исповедоваться…       Мгновение спустя он, возжелав было быстрыми шагами уйти, быстро остановился, точным движением развернулся и приблизился к письменному столу, упираясь в него руками:       — Достало.       — Что?       — Что?! И ты еще спрашиваешь, ЧТО?!..       Лекарь выпрямила руку и, упершись ладонью в бездыханную грудь Оккультиста, молвила с опаской:       — Отойди. Я имею право на личное пространство…       Как по команде, Ха’Ёш спиной отошел прямо к хлипкой деревянной двери, небрежно сколоченной скорее не из досок, а из щепок, и прислонился к ней так, словно сам ничего при этом не весил, и не оказал на неё никакого воздействия.       — Достаточно? — он раздраженно спросил, и вскоре услышал ответ:       — Да, вполне…       Они оба молчали. Она беспорядочно постукивала ногтями по столу и иногда пыталась зачем-то отодрать щепку от него, будто для какой-то крайней нужды. Он смотрел на неё и пытался поймать её безжизненный взгляд, разглядеть факел в душе, который, казалось, давно уж выгорел за все то время, что она пробыла здесь. Гамлет — ужасное место. С этим спорить нельзя. Он меняет людей. Меняет до неузнаваемости. Даже простой прохожий на улицах города приобретет нехарактерные для него черты лишь потому, что будет пребывать в нём и вдохнет в себя эту атмосферу гнуси, мрака и мора, что царит вокруг… атмосферу безнадежности и несчастья…

«А все, кого еще не поглотило это место, должны двигаться дальше…»

      — Ну, что застыл? Ты что-то хочешь у меня спросить?       — Да… То есть, нет… — будто замешкавшись, Осман ответствовал, — Это скорее просьба, чем вопрос.       — Говори.       — Нет, это даже не просьба…. Это требование.       — Да говори уже, не тяни!..       — Ты познакомишь меня с Надеждой…       …Это случилось несколько лет назад. Когда он увидал её впервые, растрепанную, не при параде, едва успевшей освоиться и осмотреться. Он возвращался из похода вместе с Рейнальдом, Дисмасом и Хлоей. Им было поручено собрать лекарства, которые неаккуратные извозчики растеряли на Старой Дороге. Нельзя было разбрасываться такими ценными ресурсами.       …На съезд врачей приехало множество иностранных гостей, которые посвятили себя врачеванию и клялись Гиппократу. Среди них была тогда еще молодая выпускница петроградского университета — Надежда, которая прослыла, впрочем, в кругу своих приятелей, не самой приятной личностью из-за её исключительной любви к органической химии, биологии, а кроме того, непревзойденного таланта в изготовлении ядовитых веществ, которому завидовали иногда и сами профессора.       И странная ностальгия постигла его тогда. Будто знакомы они были когда-то, но он точно не знал когда. И это чувство непонятного и неестественного родства было столь приятным, что Оккультист просто не мог с неё глаз свести. За это он, однако, и поплатился…       — Почему вы на меня так смотрите? Я вас совсем не знаю… ну все, это уже надоедает! Оставьте меня!       Он тогда, хоть и был крайне раздосадован, оказался достаточно понятливым, чтобы попросить прощения и осмотреть подробнее причину своего неясного для него самого поведения.       Но причина ему была неясна. И это его сильно озадачило, потому, что обычно для всякого поступка она есть, ровно как и следствие. После проведения первого и рокового для него ритуала посвящения, для Оккультиста пропало всякое чувство неуверенности в себе и даже в окружающих, которые все еще наивны были предполагать, что их приятель многого не знает. Впрочем, так все на самом деле и было…       «Я… я не знаю. Я не понимаю. Что со мной происходит? И почему это происходит именно со мной? Мое сердце уже давно перестало биться, чувства притупились, глаза видят то, чего другие не видят, и даже я сам стал сухим, бесчувственным огрызком! А это? А это что? Какое-то чувство, которое присуще только смертному! Только… разумному! Который умеет ощущать это влечение… мимолетное увлечение? Нет, скорее привязанность. Привязанность, или… или не… Вот же…»       — Вы в порядке, сэр?       «Она тогда еще назвала меня сэром… Ну, подумаешь, велика беда — упал с лестницы, ударился головой о нижнюю ступень так, что кровь пошла… Нет, надо подойти и спросить, и даже подать руку!»       — У… у вас кровь! Вам нужно оказать помощь!       «Я тогда сказал ей: «не нужно». Но нет, не отвяжется ведь! Глядь, ведет меня к себе в обжитую комнату в Гильдии на том же этаже, куда и меня не так давно поселили… Доктор… она сразу полюбилась мне одним своим видом. Полюбилась? Видом? Видом. И не только видом. Миловидная особа не только внешне, но и внутренне. Но что-то подсказывало мне, что это все ни к чему не приведет. И я ведь не ошибся…»       — С вами всё хорошо?       «Наверняка она тогда увидела мое абсолютно бесчувственное лицо и ужаснулась его. Ужаснулась всего моего существа тогда, когда я стойко претерпевал все терзания моей бедной головушки, которую тщательно пропитывали спиртовым раствором. Ни звука не издать при этом! Это же надо так умудриться!»       — Да… точно… абсолютно…       — Ничего не болит?       «Болит? Болит. Болит… какое странное слово… Нет, точно, ничего не болит. Только что-то странное ощущается там, в глубине… не скажу, что души. Души у меня нет. Она была мною утрачена в обмен на те великие знания, которые я всю жизнь и искал. А не зря ли? Быть может, если бы я был обычным человеком и с ней же и встретился, она по-другому бы меня воспринимала… намеренно… намеренно воспринимала бы по-другому. Иначе. Иначе лучше звучит.»       — Вы разрешите?       — Что именно?       — Спросить…       — О чём?       — У вас… у вас есть кто-нибудь?       «Я не знаю, к чему было спрашивать обо всем том. Я в любом случае не получил вразумительного ответа. Она сказала только, что она весьма опечалена прошедшими ощущениями от произведенного на неё впечатления от одного довольно-таки богатого господина из-за границы. Он просил её руки у родителей, на что те с большой охотой согласились и выдали её по расчету. Ощущения? Да никаких ощущений — брак без любви подобен каторге и заключению. Детей у них не было. Потому она и бежала, пока не стало слишком поздно, лишившись притом всего — родных, приятелей, которые её уважали, и отправилась, куда глаза глядят…, а потом… потом услыхала в одной из провинций Германии о съезде докторов в Гамлете и направилась сюда…»       — А к чему все эти расспросы?       — Да… так… я просто… мне пора идти…       — Куда?       — Куда придется. Нет места мне рядом с вами. Вы не захотите видеть наперед перед собой недостойного. Прощайте…

***

      — А почему я должна? Разве ты и сам про неё ничего не знаешь?       Ха’Ёш молчал. Скорбно покачивал головой и разглядывал заваленные документами и записями полки шкафов, которые Лекарь тоже под себя подстроила — привела в полный порядок безжизненных линий и параллелей, в гнусную аккуратность сближений и правильных фигур, строк, символов, скоплений…       — Ну? Что ж это за молчаливое мучение в твоих глазах?..       — Ты не должна, — он оборвал уже готовую вырваться изо рта женщины после вздоха фразу и прибавил так, — Прощайте. Сегодня мы более не увидимся с вами…       — Погоди!       Он хотел было уйти. Хотел было, как всегда, резко развернуться и зашагать в сторону двери, убегая от неприятного общения, распахнуть дверь одним только повелением мысли и покинуть помещение — выбежать на улицу, вздохнуть свободно легкими, не чувствующими уже ничего и едва сдержаться, чтобы не закричать: «За что мне эта кара?!»       Но он не стал. Он знал, что та собирается поведать ему что-то важное и знал, что сказать:       — Да посмотри же ты на меня! Кому нужен бесчувственный кусок человеческой плоти, не ведающий страха, боли и пребывающий в сознании даже после попытки самоубийства? Да притом еще и странно выглядящий, ставящий разум превыше всякого другого идеала, а кроме того — еще и больной на голову!       — Да тише ты!.. Смотри: ты сам перечислил, как много у тебя достоинств…       — Достоинств… да разве это достоинства?!       — А ты как думал… не каждый может выжить после такого падения… — она еще раз глянула на его потемневшие очи, но не оробела, а только смолкла ненадолго, — Вот, что. Ты особо не горячись. Просто… придет еще, я знаю, придет еще твоё время. Найдется такая же одаренная, такая же сильная телом и духом особа, как и ты. И вы будете счастливы вместе. Просто пока она ещё не явилась…       «На кой-черт издевается над бедным человеком? Какое имеет право пусто полагать о том, чего в помине нет? Я знаю лучше! Я знаю! Знаю, как будет! Ибо если я не знаю, то я — это не я! Или если я — то не я, а совсем другой Я, не тот, который я, а тот, который Я!..»       Она ничего не поняла и даже не смогла понять. Просто пронаблюдала, как он, чем-то явно рассерженный и на кого-то явно обозленный, как было видно по его подергивающемуся лицу, вышел из её кабинета, оставив за собой след глубокого возмущения и жажды возмездия…       Но едва он закрыл за собой дверь, как, стоя в коридоре, он обомлел, увидев перед собой некого странного, незнакомого ему типа…       — Эм… кто… ты? — недоумевая, он теперь разглядывал молодого человека во фраке и в накрахмаленной рубахе, в цилиндре, брюках и туфлях и с задумчивым лицом.       — Послушай. Это тебя называют Ха’Ёшем, правильно?       — Да, всё верно. Но только это не МЕНЯ так называют. Это Я себя так назвал…       — Послушай, друг, у меня нет времени ни на какие вопросы. И мне очень нужна твоя помощь…       Юнец говорил быстро, можно даже сказать, расторопно, а на лице выступали странные оттенки негодования и испуга, которые единовременно сливались во всё это выражение томительного расстройства.       — Так что же нужно тебе? — не мешкая, спросил Оккультист, скрещивая руки перед собой.       — Понимаешь, я сам с трудом осознаю, что происходит. Я путешествовал меж мирами и каким-то занятным образом попал сюда. Если я продолжу здесь пребывать, история может поменяться! Ты можешь меня отсюда изгнать?..       «Эх ты, горе-путешественник… ужель ты не понимаешь, какие опасности могут тебя подстерегать? Использует силу Бездны без свечи… абсурдно… до боли абсурдно… он не только разрушает себя, но и подвергает угрозе своих ближних и родственников! Это до какой же степени любопытства нужно дойти, чтобы пойти на деяние, которое, откровенно говоря, схоже с самоубийством?!»       Несмотря на вопиющее обилие мыслей в голове, Ха’Ёш ни слова не проронил, а только хмыкнул и вытянул правую руку вперед, прижимая средний и безымянный пальцы к внутренней части ладони и выставляя большой палец влево. Юнец почувствовал, будто его охватила дрожь, а после его резко дернуло, так, что он потерял равновесие и ноги его подкосились, и понесло куда-то по коридору налево, пока он сам и крик, издаваемый им, не сгинули в небытие…       — Ну и дурак же ты, — молвил Оккультист, наконец, — Оттого, что ты оказался здесь, ничего не изменится… все так, как оно и должно быть…       …Он после зашагал по коридору налево, затем повернул направо, как положено было в этой ситуации сделать, прошел мимо мельтешащихся и чем-то весьма обеспокоенных врачей, еще раз что-то припомнил, но, прогнав мысли прочь, легкой походкой направился к выходу на улицу. Он старался думать только о хорошем, но мысли такие изрядно его выматывали, и он считал, что ему надо, хоть и неспроста и не специально, выдумать что-нибудь экстраординарное, не подходящее под ситуацию, но точно весьма обидное, что он посчитал своим долгом обратить к самому себе. В этом весь он таков и был…

***

      Он хотел было по привычке отворить дверь резким ударом рукой, но вдруг вспомнил, что примерный сторож не имеет право посягать на сохранность вещей в доме. А потому он аккуратно приоткрыл её легким нажатием и буквально закинул юнца внутрь кабинета городского управителя. Потомок, сидя за письменным столом и перебирая бумаги посреди игривых тонов света и тени, излучаемых подсвечниками, совершенно точно не ожидал такого скорого его появления. Ну и, разумеется, не ждал такого нестандартного его появления…       Ричард хотел высказать своему Лорду всё. О его ощущениях, о его отношении к явно не примерному поведению его сына, о том, что он потратил уйму времени, чтобы только найти этого горе-путешественника в пространстве и времени. А Потомок молчал. Он переводил взгляд то на юнца, то на сторожа, с каким-то странным и подозрительным выражением глубокой задумчивости и непобедимой скорби.       — Что у вас стряслось? — заметил вдруг он, немного нервно постукивая пальцами левой руки по столу, не отрываясь от написания пером какой-то бумаги, что на удивление достаточно ловко у него получалось, несмотря на то, что на написанное он даже и не глядел…       — Вы разве сами не просили отыскать вашего сына?       — Да… я просил… — он будто опомнился от какого-то безрадостного сновидения; глаза его открылись шире, а сам он горел неописуемой жаждой действия.       — Что же изволите теперь?       — Удалиться. Ричард, с тобой я поговорю на этот счет потом. А прежде оставь нас наедине с сыном…       — Как прикажете… — сторож удалился и так же аккуратно, как и до этого, прикрыл дверь.       Оба они какое-то время молчали. И оба привыкли к такому задумчивому молчанию, для обоих это стало вполне обыденно. Оба иногда смотрели друг на друга, а иногда и нет, оба иногда останавливали взгляд на самых обычных предметах вроде исписанного листа бумаги, чернильницы или свечи…       — Сын… — наконец кротко проговорил отец…       — Да?.. — рефлекторно, будто по привычке отчеканил юнец, становясь в угол, как это делает обычно.       — НОРМАЛЬНЫЕ ЛЮДИ, — громогласно начал Потомок, вставая со стула, но продолжал уже тише, — сын, не гуляют с заката до полуночи и не бодрствуют с ночи до рассвета, а кроме того, не пропадают из дома на месяц!..       — Ага! — встрепенулся вдруг юнец, — А ты разве можешь похвастаться тем, что ты в здравом уме?!..       — Дело не в этом… — на пару минут воцарилось молчание; обоим даже показалось, что оба они как-то странно замерли, вглядываясь друг другу в пустые, ничего не значащие глаза.       — А в чём же, пап?..       Отец вздохнул, поправляя левый рукав.       — Наверное, мне не стоит больше тебя одного отпускать…       — Как это так? — в словах юнца было больше недовольства, чем даже в его позе или в чем-либо другом.       — Сын, понимаешь ли ты, НАСКОЛЬКО это серьезно?!       — Да, отец, я понимаю, наскоооолько это серьезно… — повторил он эти слова, явно и с умыслом его передразнивая…       — Нет, видно, не понимаешь, раз ставишь передо мной и всем городом сложнейшую задачу из всех, что мы когда-либо видали…       — И что же это за задача такая?       — Сохранить не только себя…, но и тебя…       Здесь паренек смолчал, только и сумев сделать при наплывающем опасении и неясном страхе, что развести руками.       — Ты прекрасно знаешь, — продолжал суровый папа, бродя по кабинету взад-вперед, как это делают крайне рассерженные и негодующие люди, — прекрасно знаешь, что я беспокоюсь, когда тебя подолгу не бывает дома. Гамлет — не столь безопасное место, сколь ты себе возомнил! И если сперва я мог посчитать это простыми шутками, то сейчас, сын мой, ты зашел слишком далеко! Где ты взял эти, черт возьми, рунические начертания и темные мантры?       — В библиотеке нашёл… — ответил юноша так, словно не произнес при этом ничего непорядочного, совершенно спокойно и расторопно, — А что?       — Нет… ты все-таки не понимаешь, насколько это серьезно…       — Вот прямо сейчас ты меня реально пугаешь, па…       — Нет, это ТЫ меня РЕАЛЬНО пугаешь своими проказами, <…>!..       Юнец прекрасно знал, что когда его отец произносит его имя, он сердится в несоизмеримой степени сильно. А это, судя по его личному опыту и спонтанным суждениям, не имеет никаких положительных для него последствий…       …а Ричард молчал. Он не мог снести тот бред и вакханалию, что происходит сейчас в кабинете управителя Гамлета. Хотелось войти и лично передать привет беспечному мальчику от «мистера фиста».       Впрочем, жажда эта была прервана Генрихом, который тоже подошел и встал рядом с закрытой дверью в ожидании. Пара-тройка зубов отсутствовала в его прогнившей челюсти еще давно, быть может, с прошлого года, и теперь улыбка его показалась сторожу не менее отвратительной, чем когда-либо.       — Ричард, а ты скажи, доброе сегодня утро ли? — пропищал Смотритель, на что его собеседник только сухо ответил:       — Не бывает добрее…       — Господин велел тебе не возвращаться до того времени, как ты отыщешь его чхадо? — он произнес это слово, вставив одну букву, да с таким выражением лица, что это тотчас же вызвало у сторожа омерзение.       — Да.       — Так, стало быть, отыскал?       Ричард покачал головой:       — А что, не видно разве? Да, отыскал…       Генрих как-то отвратительно рассмеялся, закатывая глаза, притом еще и прищуриваясь, как умеет делать, кажется, только он сам:       — Что же теперь станется?       — Да откуда ж я знаю? — проворчал бывший крестоносец, по привычке даже возжелав было опустить забрало, но не имея возможности сделать этого по причине некоторых обстоятельств…       — Стало быть, Господин его оооочень сильно наругает… — Смотритель открыл глаза снова и сложил руки перед собой, как это делает обычно.       — Говорить о таких вещах, да за спиной… неприлично…       — Ой, батюшки, о каком вспомнил! Да кому нужны эти твои правила приличия?!       Спустя секунду Смотритель был уже прижат к стене и чуть было не получил удар по лицу или подзатыльник, как вдруг дверь в кабинет управителя как всегда с предательским скрипом отворилась. Выйдя за порог комнаты, Потомок только сухо спросил, глядя на эту душераздирающую сцену:       — Ричард, Генрих, вы будете сегодня в Поместье обедать?       — О! Господин, я не могу отказаться от такого роскошного предложения!.. — старик будто простонал и скорчил искусственную улыбку.       — Чудесно… — «Господин» вновь поправил рукав камзола, который не менял уже, кажется, многие годы, — Ричард?       — Не откажусь… — крестоносец не отпускал своего недруга из железной хватки.       — Да, точно… войди на пару минут, друг… нужно обсудить кое-что…       — Так точно! — Ричард, отпустив Генриха, пронаблюдал, с каким видимым удовольствием этот дряхлый гад грохнулся на пол; Потомок, впрочем, не обратил на сие обстоятельство никакого должного внимания.       Спустя минуту крестоносец был уже в кабинете управителя Гамлета. Стоял, убрав руки за спину, и терпеливо ожидал. Отец перестал отчитывать своего сына и только пристально следил за его действиями исподлобья, параллельно подписывая какой-то, стало быть, важный документ. Наконец, подняв взгляд на сторожа, он ни с того ни с сего спросил:       — Ричард… ты о Ха’Ёше еще не забыл?       Юнец увидел только, что человека в солдатской форме как-то странно передернуло; лицо его похолодело, и на нем образовалась скорбь, какая бывает только, когда случайно припоминаешь покойника:       — Да, помню…       — Я вот о чем, Ричард, друг мой. Вот этот, — он указал пальцем, который отчего-то теперь был запачкан чернилами, — человек хочет его судьбу повторить…       — Не думаю, что это можно допустить…       — Я о том же, любезный. И по сему замечу, что за ним необходимо теперь, с этого самого момента и до окончания срока выполнения этого поручения, который предусмотрел я лично, пристально за ним следить.       — И вы…       — Да. Я хочу, чтобы ты присмотрел за моим мальчиком…       — Но…. Эээ… Я протестую! — юнец неожиданно встрепенулся, повертев головой в разные стороны и оглядев комнату так, словно в первый раз в ней оказался, — Это совершенно не нужно!       — Сын мой, — Потомок снова обратил свой взор на него, — Неужели так трудно понять, что все, что происходит здесь, — не сказки, а реальность?! Ты можешь пострадать от всякого безрассудства, которое ты совершаешь!       — Но разве ты не был таким же, папа?       — …я понимаю, что любопытство у нас в крови, но это не значит, что ты должен последовать примеру моего Предка!.. Слушайся дядю Ричарда и всё будет хорошо! Ты меня понял?!       — Но…       — Он через многое прошел, и уж поверь мне, рядом с ним с тобой ТОЧНО ничего не должно случиться! Только если ты не посмеешь или не осмелишься, или даже ПОДУМАЕШЬ что-нибудь учинить…       — Отец, я не нуждаюсь в его сопровождении!.. — пытался сказать юнец, но продолжал неосторожно мямлить, в связи с чем Потомок добавил:       — Без него ты не пойдешь никуда, сын. Это мое последнее слово. Теперь я сказал всё… Закончил…       Беспечный сын после этих слов получил некое подобие резкого удара в живот, но он только почувствовал его, но претерпел, не содрогнувшись. Нет, он, разумеется, не подумал, что ему это все сойдет с рук, но не знал, что его отец настолько сильно переживает за это. Нужно бы было извиниться, но он чувствовал, что если сделает это, то разозлит его еще сильнее.       Он теперь молча проследовал к выходу, лишь мельком обернувшись на стоявшего в искреннем недовольстве Ричарда, который тоже, видимо, не был сильно рад тому, какую ответственность возложили на него. А словосочетание «дядя Ричард» и вовсе возмутило сторожа, но ни слова он при этом не произнес, а только в негодовании покачал головой, оглядывая кабинет управителя.       Скоро крестоносец тоже покинул помещение, аккуратно притворяя за собой дверь…

***

      Он был в тени. Накинул на свое лицо капюшон темного одеяния и стоял в искреннем отчаянии, в бреду поглядывая на кресты и памятники, поросшие плющом, мхом и затянутые мутной пеленой ночного мрака. Сильнее расстроился бы, если бы умер кто-то другой. А тут он просто стоит, обвеваемый холодным ветром. Больше был бы напуган, если бы смерть забрала беднягу Смотрителя, пьяницу Уэйда или кого-либо еще. Но только не его. Просто потому, что он здесь не лежит…       Он умер в другом месте. Умер смертью, которую сам заслужил, которую он сам себе уготовил. Смертью, которую он сам выбрал для себя одним простым жестом. Это была его… судьба.       Ах, судьба! Да, точно, судьба… отличное слово, чтобы бездействовать! Прекрасно подходил для того, чтобы произносить его снова и снова, попутно повторяя для себя: все еще изменится, я это знаю…       О, это прекрасное, и вместе с тем отвратительное чувство, которое постигает нас только тогда, когда ты надеешься, что сам сможешь изменить себя, и в то же время совсем вскоре осознаешь, что не в состоянии совершить тот колоссальный рывок, которого требует от тебя жизнь…       Ему просто поставили памятник. Но это был недостоин даже и этого. Так боялся, что его все забудут после его смерти, но странное дело: его инициалы, имя, настоящее и самим им выдуманное, выскребли на постаменте. И что интересно: сюда никто до этого времени не приходил…       — Эх, ты… сведущий… — юноша тихо поправил рукав своих ободранных одежд, сбросил с головы капюшон и снова огляделся, — Всех спасал, а себя — никак… потухла свеча — и конец тебе… и нет больше в мире умного, образованного человека, способного все видеть, неспособного чувствовать, любить… любить…, а способен ли ты был любить?       Он снова тяжело вздохнул. Как же все-таки трудно осознать, что тот, по чьим ты идешь стопам, неизбежно, совершенно неизбежно пропадет в отрывке времени, который тебе неподвластен, и который произойдет неизбежно…       — А я ведь… извиниться пришел, друг…       По щеке юнца, который просто так стоял и отчего-то со стонами вздыхал, скатилась крупная слеза. Он недолго знал этого знающего, виделся с ним только раз или дважды. Да и какая может быть встреча у двух похожих людей, которые существуют отдельно в разных отрезках времени? Абсурдно настолько, что даже хочется плюнуть на все себе под ноги и утереть влажное место на грубой кладбищенской почве ногой.       — Прости, что не понял тебя сразу, друг… прости, что не понял… прости, что не смог просто так взять, подойти и сказать: друг, я понял тебя… я знаю, что ты такое есть и почему ты изменился… ты ведь хотел себя найти, друг…       Ему показалось, что изваяние косо на него глянуло и даже слегка повернуло голову, но когда тот зажмурился и помотал головой, это странное очарование ушло от него, и все оказалось прежним.       — Ты хотел стать другим, чтобы найти настоящего себя…, но ты ошибся… и сразу и понял, что ошибся…, но ты не мог сказать этого себе, ведь это противоречило бы тебе…, но ты должен был сказать себе правду, а оттого и ломался…       Он воздел руки к небу. Ему хотелось увидеть его — то лазурное, не пасмурное, исполинское, у себя над головой. Но его заволокло тучами, и даже самого малого его уголка разглядеть было нельзя.       — …Ты должен был делать то, что считал нужным. Просто следовать долгу. Должен был делать, что должен. А потом…, а что потом? Будь что будет… потому что ты тогда и только тогда ты был бы по-настоящему счастлив…       Он снова глубоко вздохнул. Вдох и выдох. Снова вдох и снова выдох…       — Зачем ты лгал себе? Зачем? Какой в этом был смысл? Ты знал, что, изменившись, ты станешь другим и никогда не сможешь быть прежним!       …В тот момент юнец не боялся. Он привык к частым галлюцинациям и видениям, которые постигали его в случайные и хаотичные моменты времени. Раскат грома с треском разрезал небесный свод, молния сверкнула и ударила прямо в землю перед ним, оглушив паренька и заставив его отпрянуть назад, но не в ужасе, а из опасения быть настигнутым.       Поднявшийся внезапно столб пыли скоро рассеялся, и перед юношей возникла тощая фигура исхудалого человека с мантией, рукава которой свисали почти до колен. На склоненной к земле голове его сидел тюрбан, а в правой руке был тот самый череп-свеча, но угасший и источающий лишь тусклое пламя и дым, будто от костра, поднимающийся ввысь и растворяясь в пар.       — Здравствуй, — юнец поднялся и поклонился Оккультисту, которого по праву мог назвать своим учителем, поскольку именно с его манускриптов и началась его преступная по отношению к судьбам людей деятельность, — Ты пришел что-то сказать мне?       — Попрощаться, — с холодным выражением лица он поднял голову на паренька, взглянув на него своими пустыми, бесчувственными глазами, — Попрощаться со всеми, <…>. Мне нужно.       — Но… Ха’Ёш, у меня ведь… у меня столько вопросов…       — Нет нужды утруждаться слушать ответы, — тощий человек вытянул левую руку вперед, разжав пальцы ладони, — Да и вопросы эти не важны тебе…       — И правда…       — <…>… <…>, скажи им, что я их всех люблю… неважно, кто это будет… просто скажи им, что я люблю всех… всякого и каждого… постарайся сказать всем везде… сквозь пространство и время… пусть они знают… я сам не могу им сказать, <...>, но ты… ты можешь сказать…       Он вдруг вышел вперед на несколько шагов; если бы юнец боялся, то тут же отпрянул бы назад.       — <…>… — Ха’Ёш положил ему руку на плечо, — Просто скажи им… Даже если они не поверят, они должны услышать… я не могу… и больше всего… больше всего я хочу, чтобы ты поведал об этом Надежде… в тот момент, когда я покину этот мир…       Юноша отчего-то зажмурился, пытаясь запомнить слова Оккультиста. «Скажи им» — снова и снова проносилось в его голове до тех пор, пока он не открыл глаза и не взглянул в мутные очи пропадающего в лучах утренней зари Османа, который будто пытался разглядеть что-то вдали перед тем, как окончательно исчезнуть… исчезнуть снова и навсегда… каждому из нас неизбежно приходит пора прощаться… это всегда очень грустно и печально… всегда… никогда…