Темнейшая Область (Том 2)

      Куда он идет? В такое темное-то время. Вразвалочку… нет, не вразвалочку… его грузное жирное тело, еле-еле уместившееся в тугую рубашку, жилет и брюки, затянутые поясом, шатается из стороны в сторону. Глашатая с бутылью в руках едва не валится с ног. Открытый сосуд с утерянной пробкой, в которой едва ли найдется хотя бы пара граммов алкоголя, с трудом удерживается пухлой рукой человека со свиной мордой, если только его вообще можно сравнивать с каким-либо животным…       «Тупиковая ветвь эволюции, — скажет тот или иной совершенно уверенно, завидев его, — он человеком даже называться недостоин».       — Боги… люди… — он икнул, сильно дернувшись; его будто потянуло куда-то в левую сторону, — Боги — люди. ПЛЮЙТЕ, ЛЮДИ!       Мерзостный и дикий смех разносился по всей округе. От него во вполне ожидаемом ужасе разбегались крысы и дворовые собаки, а он все бродил, время от времени задевая боком какую-либо хлипкую балку или столб, и совершенно не разбирал дороги. И казалось ему, что шел он единственно верным путем. Виделось, будто совсем скоро он придет домой, погрязнет в атмосфере своего личного, пусть и относительного, но все-таки уюта…       Он запил еще давно. Пропивал деньги от избыточного стресса. И не только деньги, но даже самые ценные свои вещи — обручальное кольцо той, кто от него отвернулась, картину, изображавшую его и его родителей — мать и отца, и даже собственные дорогостоящие книги Ветхого и Нового завета…       Запивал он под вечер часто. И всякий раз, как это случалось, в состоянии опьянения он пребывал очень сильного и долгого. Он сам не знал, отчего он связал себя с этой привычкой, но не мог перестать опираться на «живительную силу» огненной воды, которая помогла ему притупить все ощущения безудержной тревоги и стресса, что преследовали его с самого начала пребывания здесь. Уэйд разжирел, стал созданием исполинским, разумеется, в весьма плохом смысле. Он привык ни в чем себе не отказывать, окончательно утвердился в Гамлете как некто с невероятно дурным нравом…       …что же ему еще остается? Только ходить по ночам с пустой бутылкой, совершенно не думая о последствиях, брести куда-нибудь в темноте и очнуться в совершенно незнакомом ему месте с невероятной головной болью. Но это только физическая агония. Душа же его прогнила настолько, что не чувствует никакой вины за совершенные им проступки, за бесконтрольные действия с его стороны, произведенные в нетрезвом виде. Для Глашатая эти мнимые пороки, которые он не видел в себе, не имели никакого веса либо значения…       — …О, Боже, как же хорошо!.. Боже… молюсь? Хе… возможно, молюсь… молюсь…, а как молюсь?.. Ик! Все молятся со свечами… ик! С молитвами, ик! Все молятся Богу… ик! А я… ик! Молюсь со своей флягой! АХАХА!!!       Ноги несли его куда-то за город. Пораженные какой-то неестественно гибельной красотой неба, исчерченные лозами и извивающимися корнями, стояли, как вкопанные, деревья, будто кивая головой бедному глашатаю. Кусты, пошатываясь, расступались перед ним, открывая давно уж протоптанную тропу в парке…       — Ик! Ой! Кажется, все-таки перебрал!..       Скульптуры, монументальные исполины, которые уж почти разрушились от губительной силы времени, провожали Уэйда взглядом так, словно делали это в последний раз. И он видел мерцающие глаза одного из удивительно хорошо сохранившихся дворян, запечатленного умелым мастером в камне. Люди тогда умели ваять живо, красиво. Все это, бесспорно, замечательно, но Глашатаю тогда было не отрадно, а, скорее, страшно. Он ужасался ликов этих древних предков, которые следить за нами, оказывается, могут не только с небес…       — Ох тыж, моя женщина! Изыди!..       …Он думал, что ему тогда послышалось. Какой-то отвратительный гудящий звук резал уши чуть ли не в буквальном смысле благодаря своей ясности и пронзительности. Глашатай поковырял в ухе, чтобы проверить, не кажется ли ему. Он сам точно не понял, зачем он сошел с тропы и вновь свернул куда-то налево. Но чем больше он шел туда, тем более отчетливым становилось гудение…       …Ветер стих, осталось только назойливое комариное жужжание. Уэйда тянуло узнать, что же было там, в той части парка.       — Э, ало! Что за шутки?!..       Вот шаг, снова шаг, третий… Глашатай споткнулся, но чудом удержался на ногах. Гудение стихло, но не пропало совсем. В недоумении толстяк хрипло взвыл:       — Ау! Есть кто живой?..       И тут земля под ногами его вдруг пошла ходуном, а скоро будто пропала совсем. Он, притупленный эффектом пьянящего зелья, не почувствовал боли, даже притом, что кубарем скатился по длинной каменной лестнице куда-то вниз…       Уэйд еле сумел встать с колен. Вывихнутая нога его тревожила не сильно и он, прихрамывая на неё, подаваясь все время чуть влево и ударяясь головой о стену тоннеля, шел куда-то вперед, к свету, в неизвестность…       — Эге…, а где это я? Ой!       …Он вздрогнул, услышав слегка трещащие частые взмахи больших, но легких комариных крыльев. Какое-то существо верно двигалось ему навстречу, подлетало все ближе и ближе, а затем стало кружить вокруг грузного, налитого кровью тела своей жертвы; черные, как ночь, глаза насекомого блеснули в тусклом свете, исходящем откуда-то издали.       — Э-э-э-э! Что за шутки?!       Глашатай стал отмахиваться от назойливо жужжащего москита, но, голодный, он был непреклонен. Он только и ждал того, чтобы добыча измоталась так сильно, что больше не смогла сопротивляться…       — А-а-а! — вскричал бедняга, когда почувствовал прикосновение к своему телу холодных лап комара.       Толстяк рванул вперед, к свету. Он бежал, уже задыхаясь и шатаясь, ударяясь о каменные стены. И тут он упал. Снова споткнулся, но двигаться притом не перестал, и, упав на колени, продолжал ползти…       — А-а! Ааааа! Уйди! Уйди! Гадство, ИЗЫДИ! Прочь!!!       …Панику его усугубило то, что гудение стало намного жутче и громче — великое множество комаров кружилось теперь вокруг Уэйда; все они жаждали только одного — крови!       — Не-ет! Не-е-ет! Я не хочу здесь умере-е-еть!!!       Вытянутая пасть москита со множеством зубов внутри впилась в шею толстяка, разжевывая её и принялось глотать свежую соленую красно-бурую жидкость. Он вытягивал из него кровь быстро — глашатай не успел что-либо подумать, как обессилел. В попытке повернуть голову он с ужасом для себя обнаружил, что брюхо кровососа раздулось и налилось багрянцем, став поистине колоссальным.       — По… помоги… — только и успевал он выговорить перед тем, как окончательно выбиться из сил, — Не-е… помо… помоги… пус… пусти… спаси…       Он ослабел настолько, что перестал уж дышать. Задохшийся, он продолжал лежать, недвижимый, поддаваясь своим врагам, как беззащитная жертва. Глаза его не закрывались. Они запечатлели панораму пожирающих его тело комаров, высасывающих кровь из его вен и жил, и это было последней картиной, которую они сумели увидеть…       …А видели они очень много действ, даже самых отвратительных и постыдных. На его веку были скудные пиры, балы без праздника, смех без причины и страсти без любви, порочные и развратные игры, карты, пьяные песни, гуляния…       Где же его образцовость? Где же примерное поведение? Где тот вид, от которого не хочется отстраниться, как от чего-то немыслимо ужасного и гнусного? Кануло куда-то в море. Он уподобился тем, кого более всего презирал и кого сторонился. Это так похоже на тот случай, когда тебя постигает безысходность, ты понимаешь, что на самом деле твои правила приличия и исключительная чистота никому не требуются, и осознаешь, что в действительности тебе некуда больше идти, кроме как упасть в бездну пороков человеческого общества, чтобы только слиться с толпой. Зачем?       Каждому человеку хочется, чтобы его приняли. Чтобы поняли, что он тоже достоин. Каждому наверняка хотелось доказать свое рвение и упорство в окружающей его компании. Конформизм в поведении проявился у него именно таким манером, ведь в своем прошлом и настоящем он, в общем-то, не имел по большей части другого примера, который мог бы считать для себя эталоном, по которому ему хотелось бы жить…       …Это просто наглядный пример того, что случается, когда непристойное поведение достигает своего пика, апогея. Демонстрация финала, которого достигает каждая искаженная развратом, похотью и пьянством судьба…       …но итог этого происшествия был не только в том, что Гамлет лишился глашатая, пусть даже и не совсем приличного и порядочного. Смерть эта, разумеется, была ничтожна, не ощутима. Значительными будут последствия. Так было сказано еще очень давно. И совершенно не важно, сколько времени пройдет перед тем, как это случится, ведь рано или поздно наступит кульминация ужасных деяний юного управителя Гамлета…

***

      …По возвращении в свою комнату наемник скоро, выглянув в окно, заметил, что Оккультист со скорбным видом после разговора с Надеждой вышел из здания Гильдии со свечой в руках. Рамиля одолела крайняя досада и, вместо того, чтобы просто отдохнуть и задуматься над нем, что произошло тогда в каморке доктора, не выдержал, вышел на крыльцо с явным намерением проследовать за Османом. Заметив его идущим за город, он сорвался с места и метнулся ему вслед. Поравнявшись с человеком в мантии, наемник заметил, что тот, за кем он бежал, перешел на медленный бег с шага.       ≪Зачем он преследует меня? ≫ — подумал он тогда, в очередной раз оглядываясь на Рама, который, в свою очередь, тоже не растерялся, и следовал за ним до тех пор, пока тот, взойдя на утес вдали от города и подойдя к краю обрыва, не остановился и не развернулся со скорбным видом резко и неожиданно для наемника, и каким-то тупым и мрачным взглядом его не одарил, отчего тот пошатнулся и едва не упал на землю.       — Опять ты? Да что же тебе нужно?! — так Ха’Ёш спрашивал, все еще не спуская своих темных пустых глаз с того, кто совсем недавно за ним следовал; переложив свечу в левую руку, Оккультист хмыкнул, и упер свою правую руку ладонью себе в пояс, ногам, в свою очередь, придавая расслабленное, совершенно свободное, но не хаотичное положение, — Я, конечно, понимаю, что любопытство есть стремление к познанию уникального, но причем тут я?       — …Да я, — после небольшой паузы, Рам, взяв себя в руки, стоял ровно и смотрел на своего собеседника, которого совершенно точно отрывал от какого-то важного и неотложного дела, лишь изредка глядя ему в глаза, — Я пришел извиниться.       — Да, да… — он повторил это слово дважды, пытаясь тем самым сказать, что почти не верит в истинность его намерений и полностью уверен в спонтанности решения.       — Я… правда очень извиняюсь за совершенный мной проступок…       — Но Рам, ты ничего не сделал…       …Мутно-серое небо дня, они, стоящие у края обрыва, один дальше другого, темные крыши домов города, дым из труб и дыр в крышах, стук копыт извозчиков и курьеров.       — …Да как же это я ничего не сделал? — наемник даже дернулся и отпрянул в недоумении, — А как же…       …Рам пронаблюдал, как человек в мантии с широкими рукавами медленно, не торопясь, как-то едва ли не механически наклонил голову на левое плечо, не сводя глаз с самого наемника:       — Ты не сделал ничего, — повторил он, возвращая голову в нормальное положение; Рамиль с его утверждением явно согласен не был:       — Но ведь я надавил на тебя. Спровоцировал… — походя ближе, человек с топором на поясе желал уверить собеседника в своей правоте, на что тот только сухо произнес:       — Что-что?.. — Оккультист как будто и не расслышал ничего толком, либо не понял.       — Я… правда извиняюсь, что принудил тебя тогда испытать это чувство. Когда мы говорили с доктором…       Ха’Ёш как будто оторопел, но вида не показал, а только прижал два пальца правой руки к своей левой щеке, а большой палец — к правой. Он притом еще потупил глаза в землю, но смотрел на неё взглядом, насыщенным мыслями…       Затем он снова выпрямился, сменил опорную ногу, а свободную руку вытянул вдоль туловища, после вопросительно подняв правую бровь:       — Какое чувство?.. — он снова постарался поймать взгляд Рама, однако попытка эта была неудачна.       — Ну… ты как-то странно развернулся и ушел, совершенно непонятным образом разозлившись. Вспылил ни с того, ни с сего… Но я клянусь, мы с ней едва знакомы, и она просто делилась со мной тем, что ей довелось увидеть… Хотя я сомневаюсь, что все это правда…       — Чистая правда, — перебил его Ха, который все это время с видимым интересом слушал оправдания наемника и наблюдал за тем, как причудливо он жестикулировал, — Ни единой капли лжи…       — Откуда ты знаешь?..       — Знаю, — только и вылетело из его уст с выражением такой уверенности, какой, кажется, кроме него ни у кого быть не может, — И да. Раз ты об этом… я совершенно не в обиде. А потому и извиняться тебе нет смысла.       — Но… ты ведь ревнуешь её… ко мне…       — Ты. Не должен. Извиняться.       Оккультист моргнул, и глаза его вспыхнули ярко-алым, а скоро вновь погасли и пришли в их обычное состояние кромешной черноты. Наемник передернулся и, тяжело дыша, выговорил с усилием:       — Но ведь… если ты испытываешь…, а значит ты все-таки чувствуешь…       — Похоже, мне тебя не переубедить, — Ха’Ёш со скорбью наблюдал, как Рам делает облегченный выдох.       — …это… — человек с топором продолжал отчаянно пытаться выразить свою мысль, — инстинкт или состояние души?..       — У меня НЕТ души, — снова перебил наемника Оккультист, с выражением выделив третье слово и на пару мгновений нахмурил брови.       …Вдали закаркали вороны; скрещенные ниже пояса руки Рамиля не знали, куда им деться, а сам человек в шлеме-маске переминался с ноги на ногу, бегая глазами:       — То есть, как это, нет?.. — в выражении его голоса проскользнул какой-то странный испуг, дотоле, похоже, ему несвойственный.       — Продал, — Оккультист произнес это слово с необычайным спокойствием.       — К-кому?..       — …Ты наверняка и сам догадываешься, кому.       Наемник посчитал благоразумным промолчать, а Ха’Ёш тем временем продолжал:       — Их имена даже произносить вслух нельзя…       — Так ты…       — А что? Что ты ожидал увидеть?.. Третью руку и из-за плеча крыло?..       — Да нет же… — Рам хотел было ухмыльнуться, но понял, что это будет грубо, а более того — абсурдно, — Но… раз у тебя нет души… так что же любовь тогда?..       Ха’Ёш с минуту помолчал, а потом сухо отбросил:       —  Не имею ни малейшего понятия…       Осман глядел пристально на недоумевающего Рама в течение нескольких минут, не моргая, а затем как-то дико и неестественно засмеялся:       — Думал, скажу, что знаю? — продолжал он, имитируя, что задыхается от хохота, — Думал, скажу, что это бурный поток? Эйфория?.. Или, может быть, страдания и агония?!..       — Да как ты угадываешь, нечто?! — Рам всплеснул руками в негодовании и вновь отпрянул назад.       — Вижу тебя насквозь, — ответил человек в мантии, — Вот у тебя бьется сердце…, а у меня — нет…       Наемник еще с минуту помолчал бы, если бы его не осенила мысль:       — Но ты же мертв!..       — Теоретически.       — А на деле?..       — Мне не ведомо… я ничего не чувствую…, но в то же время…       Лицо его сжалось и съежилось так, словно он собирался зарыдать, но сам он ни звука при этом не издал, а из глаз не полились слезы. Оккультист даже и не всхлипнул…       — Да… — тихо сказал он, едва открывая уста, — плата за эти знания была велика…       — Что же это за знания? — наемник совершенно точно хотел отвлечь его от неприятной темы для разговора, чтобы продлить их беседу.       — …Не абсолютные знания… истина… истина у каждого своя.       Наемник не знал, что сказать. Лицо его под шлемом исказилось. Но нет, ему не было жаль Оккультиста. Но отчего-то он проявлял к нему нездоровый интерес, а сам Ха’Ёш относился к происходящему с некоторым неверием, скепсисом и снисхождением.       — Правда у каждого своя?.. — переспросил Рам.       — Да, точно так. Мы видим правду так, как хотим и желаем его знать…       — А… в чем твоя правда?..       Оккультист зажмурился, глубоко вздохнул и с усилием произнес:       — Моя правда в том, что мы все одиноки…       Одиноки? Все?.. Наемник задумался. Но ведь это истинно. Как бы то ни было, не существует в самом деле человека, который мог бы быть достойной заменой внутренней пустоте…       — Ну… раз мы все одиноки… а… я не могу просить, но… что же ты можешь сказать обо мне… Ха’Ёш?       Оккультист сначала пожал плечами, потом повертел головой, качнул ей, положил её на левое плечо, потом снова выпрямил шею, выправил осанку… делал все это довольно неспешно, как если бы желал растянуть и без того достаточно продолжительное время их разговора. Наверняка замолк в надежде, что наемник потеряет к нему интерес. Однако, когда Осман окончательно удостоверился в том, что упорство Рама не ведает собственных границ, он продолжил говорить:       — Ты рисковый человек. Опасность у тебя — подруга детства. Долго… долгий путь ты прошел по дороге в этот проклятый город. И путь этот вымощен алой, багряной тропой и завален трупами. Но твой цинизм будет сломлен. Ты найдешь ту, которая перевернет все твое существо. Ты потеряешь рассудок, но это будет благое безумие. Совершенно неожиданное и страстное. Верь мне, или не верь, но это рано или поздно случится. Нужно лишь место, время, событие, объект, субъект, несколько слов… ну и… место для шага вперед.       Ха’Ёш снова зажмурился, поднял свечу над головой; её будто подхватило красным облаком искр, она поднялась выше и стала вращаться вокруг своей незримой оси. Когда же она спустя полминуты, наконец, опустилась в руки Оккультиста, он молвил:       — Все будет хорошо.       — То есть… это еще не конец?..       — Смешные вы… — Ха’Ёш хмыкнул и временно оглянулся на стоящее на возвышении за болотом Поместье, — человечество в этом Аду не сгинет. Оно погибнет намного позже…       — И… что же станет причиной гиьели человечества?..       — Человечество, — ответствовал Оккультист после недолгого размышления.       — Что?..       — Причиной гибели человечества станет само человечество… — наемник пронаблюдал, как глаза его собеседника вновь становятся ярко-алыми, — Это будет большая игра…       — А что же сейчас?..       — Вы справитесь… хоть выживут и не все. У тебя еще все впереди… любовь… семья… дети…, но сейчас нельзя останавливаться на достигнутом… сосредоточься на своей цели. И вы победите. Запомни мои слова. А сейчас…, а сейчас мне пора… идти… мы еще встретимся. Оправься от всех этих мыслей и… очнись, наконец…

***

      В глазах начало тускнеть. Вспышка света — и очертания вновь прояснились. Он был теперь уже совсем в другом месте. Вокруг были вялые и дряблые парковые деревья, памятники и статуи, разваливающиеся на глазах от времени. Тропа, петляя, вера его и Лукарда куда-то в темную свою даль, и если бы Рам постарался припомнить, где они были и откуда пришли, то вскоре убедился бы, что он сам окончательно потерял дорогу.       — Эй… ты что, спишь на ходу?..       На вопрос своего собеседника наемник ответил просто и коротко:       — Я задумался.       Все эти слова, и «запомни», и «место для шага вперед», и «это еще не конец» перемешивались в его голове и снова разбрасывались по потаенным уголкам его разума. Он вспоминал, что чувствовал, когда тогда, у памятника, утешал Дикарку. Тогда было все — время, место, событие… объект и субъект… несколько слов… было ведь всё!       «Неужели… это время уже пришло?.. Он еще сказал, что нужно… сосредоточиться…, а потом… сказал, что все будет хорошо… значит надо… надо…»       — О чём?.. — резко спросил его Лукард, прервав его прострацию.       — Воспоминания из прошлого… — Рам отвернулся в сторону камней, которые некогда были частью стены, а сейчас, затянутые паутиной и гнилым плющом, валялись недалеко от дороги; осознание того, что они пришли в очень дальний и потаенный угол парка придет к ним не сразу…       — У тебя они хотя бы есть, — проскулил Выродок, тоже отчего-то начиная беспокойно осматриваться.       — А у тебя?..       — Сам я почти ничего не помню…       …Они оба остановились. Наемник — прежде всего потому, что он заметил кое-где на влажной земле следы ботинок, волнообразной кривой то пересекающие дорогу, то отдаляющиеся от неё. Лукард не обратил на это никакого внимания. Больший его интерес вызвало то, что Рам интересуется прошлым своего нового неординарного приятеля. Человек с топором так сильно увлекся близким разглядыванием следов, присев, что ему оставалось только слушать то, что говорил Выродок.       — …Я помню, как в тюрьме на острове Орсикк меня держали скорее не как человека, а как… ну. животное, что ли. Меня жестоко истязали. И, тем не менее, зачем-то поддерживали во мне жизнь. Зачем им это было?.. Нельзя же было просто убить меня, надо было заставить претерпевать многие и многие… нет… бесчисленные мучения. Хотя да, потом я привык, и перестал воспринимать это как что-то сверхъестественное… Вот только потом ти пытки переросли в нечто пострашнее!..       — И… что же это было?.. — наемник следовал за петляющими следами и недоумевал; ему ранее казалось, что никто, кроме него, не может настолько сильно напиваться.       — Они стали ставить надо мной опыты!.. Использовали меня, как им только вздумается!.. Может быть, вы все думаете, что имперские служащие все такие правильные!.. Но я-то знаю, что такого никогда не бывало…       — Ранция?..       — Да, Орсикк… я же уже говорил… Постой. Ты что, совсем не слушаешь меня?!..       — Да ты продолжай, продолжай… — произнес Рам с явным выражением того, что ему не осточертели заунывные рассказы о горестном прошлом за все его пребывание в Гамлете.       — Да что тут рассказывать?!.. Они превратили меня в монстра!.. Убили моё будущее! Сделали меня изгоем в моем родном обществе!..       — А потом?..       Выродок, следуя за наемником, из раза в раз набирал в легкие воздух и опустошал их снова:       — Потом… потом я скитался… за мной охотились…, а потом я вместе с другими авантюристами и попал сюда… надеялся найти здесь свое призвание…       — Ну…, а из своего прошлого ты хоть что-нибудь помнишь?..       Этот вопрос принудил Лукарда содрогнуться; он остановился; фамильярный звон порванных цепей на кандалах узника стал тише, и это стало причиной для наемника обернуться, а воцарившееся неловкое молчание принудило Рама оглянуться и подняться с колен:       — Что-то случилось?..       — Мое детство… — Выродок всхлипнул, — Его помогла припомнить мне София…       — Это ещё кто? — человек с топором сделал своему собеседнику жест рукой; вместе они свернули с тропы и двинулись по следам явно не трезвого человека куда-то влево.       — Она… она прекрасна, — только и сумел выдавить из себя Лукард до того, как отдышался, — Она знакома мне с самого детства. Мы жили в одном селе, вместе учились…, но потом расстались по причине моего отъезда…       — А отчего же ты уехал?..       — …Моё вольнодумство послужило причиной тому, что я попал в облаву со стороны храмовников…       — Да, видимо именно их тебе нужно винить в своем… «преображении»…       — …София, тем не менее, как я увидел, по иронии судьбы в монастыре же и нашла своё утешение…       — И теперь она здесь?..       — Да. А иначе, как, по-твоему, я вспомнил об этом всём? Вот только я не знаю, как она будет воспринимать меня теперь… в таком виде…       — Тебя это так волнует? — наемник осматривался уже в совершенно новой обстановке, пробираясь вместе с Лукардом меж разросшихся болеющих деревьев и кустарника; отовсюду порой доносились странные ухающие, стрекочущие звуки или нудные завывания.       — Конечно важно!.. — продолжал Выродок с жаром, — Это для меня так же важно, как для тебя — опохмелиться!       — Звучит как насмешка.       — И тем не менее!.. Что она подумает, когда увидит меня?.. Что сделает?.. Как отреагирует на меня?.. Вдруг она не признает?.. Или, что еще хуже, признает, но в то же время не будет замечать?..       — Наверное, это страшно…       — Нет, это не просто страшно!.. Это будут для меня жуткие мучения! Мучения, каких я еще в действительности никогда не испытывал! Сейчас она в походе! В походе, из которого, быть может, не вернется! Но еще с большей вероятностью я покончу с собой! А если она вернется… черт возьми, как она отреагирует на меня?.. Как она воспримет мой новый облик?.. Я же монстр! Чудовище во плоти! Она не увидит во мне прежнего Люка, которого знала! И нет, еще хуже, если она меня вообще не вспомнит! Я-то вспомнил её потому, что обещал ей не забыть! Она велела пообещать ей её не забыть!.. что бы ни случилось… А что если она забудет свое повеление? Что если я так и останусь со своим безответным чувством непреодолимого долга?! О, горе мне! Зачем я только?.. Ох… мы ведь могли быть вместе! Могли быть счастливы вместе! Ох… если она не будет меня замечать… это будет не просто страшно… это будет мучительно! Будет… губительно!..       — Успокойся. Глянь-ка лучше, куда мы с тобой пришли…

***

      Вот-вот булава воителя пустится в ход, размахиваемая им в разные стороны, разбрасывая настигающих латника летающих тварей. Едва ли не совсем скоро сорвется с места Мухтар, вгрызаясь в безжизненные головы со светящимися в темноте мрачными, но искрящимися глазами, искаженными в безумной последовательности. Не пройдет и секунды, как последует вспышка света, извивающаяся в страстной попытке ослепить высокую фигуру в старинном одеянии, под которым видна только кромешная тьма. Надежда резко отпрянет назад и бросит в гущу чудовищ колбу с кислотным раствором.       Рёв!.. Густав бешено бьет то направо, то налево, не замечая хруста костей в позвоночнике, который только и остался помимо головы от собранных дотоле Коллекционером авантюристов. Кровь хлестала из их мертвых, извивающихся в конвульсиях в предвкушении повторной смерти тел.       — ВПЕРЕД! В АТАААААКУ!!! — прокричал он не своим голосом, похожим на раскат грома, и которым он поднимал на бой союзных воинов.       …Надежда едва успела отпрыгнуть, как на неё налетела голова какого-то бандита, постепенно обращаясь в светящийся призрак, облаченный в куртку с плащом и с ножом в правой руке.       — Изыди! — ирод тут же получил удар булавой по голове от явно взбешенной весталки, отчего тотнекоторое время безуспешно пытался удержаться, чтобы не упасть на пол, и без того уже усеянный мертвыми костями, но в конце концов подчинился судьбе.       — Спасибо… — доктор, вставая с колен, бросила в темноту искрящийся порошок, который пролил на окружение свет.       — Делом займись!..       Мухтар метался среди иллюзий своих противников и безуспешно пытался отгрызть руки бугаю с мечом и щитом, который, разумеется, только привиделся ему из-за головы с повязкой на левом глазу.       — Муха!!! Фас этого! — Владимир выхватил из кармана свисток и указал рукой на Коллекционера, который уже делал попытки сравнять с землей воителя, предварительно вытянув из него жизнь своей странной силой; тем не менее, Густав наносил все новые и новые удары, сбивая его концентрацию.       — Вот тебе! Вот тебе! Это за папу! Это за маму! Это потому, что я так хочу!.. — латник явно вошел в раж и не заметил, как по его голове прошел удар тупым предметом; он повалился навзничь, снова окинув взглядом своего неприятеля, — Вот же гадство…       — Густав! — Надежда, замерев, наблюдала, как из тела латника под воздействием странного потока энергии из клети на черепе Желтого Короля поднимается темный искрящийся пар; впрочем, оцепенение её прервала весталка, которая мощным ударом разнесла по костям подлетевшего поближе собранного авантюриста.       — Чего стоишь? Мы должны помочь им! — София скоро вскричала, получив резкий удар доской по спине и упала со стоном на пол, разглядев над собой силуэт громилы, который дико скалился своими перекореженными в непонятной последовательности клыками и грозно рычал.       Монахиня тяжело дышала. Она отчетливо видела, как Густав в нескольких метрах от неё изнемогает от потери сил. В голове, накладываясь на реальность, проскальзывали картины — воспоминания уносили её далеко, в её родной край, где она обрекла себя на мученические страдания, где она жила с отцом и матерью, с которыми рассталась слишком рано…       — Мама… мамочка!..       Её переполняли мысли и чувства. Она то и дело испускала какие-то глухие стоны, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Но кругом была прежняя картина — головы. Множество голов без остального тела, готовых убить. Жаждущих умертвить всех ради своего властелина.       «Это конец», — подумаешь от безнадежности, глядя на то возникающих, то пропадающих призраков, от бесплотных ножей и клинков которых Дрессировщик получает все новые и новые раны…       В глазах каждого собранного героя — только тьма, только отсутствие пощады и безграничная жажда убивать. У них нет страха, нет жалости — лишь жуткие улыбки и гримасы на безмолвных устах. Нет ничего страшнее, чем вдруг вживую увидеть свою собственную голову среди остальных, подчиняющейся малейшей команде высокой фигуры в старинном одеянии и с клетью с черепом внутри вместо головы…       «О Боже, нет! Я так не могу! Я не хочу здесь умереть! Я должна помочь им! Боже!.. Боже!.. Вот Густав уже еле дышит!.. Обессилел… вконец обессилел!.. Вот Володя… О, Господи, нет! Они же сейчас разорвут его на куски! Вова, беги!.. О, нет! Они наступают!.. Нет! Надежда!.. О, Боже! Она кричит!.. Кричит от безнадеги!.. О… Боже… Мы не можем!.. О, Боже!.. Боже, не оставь меня!.. Дай мне сил!..»       Картины из прошлого предстали перед ней ясным сном. Теперь она уже не была в этой мрачной комнате, а отчего-то видела своих будущих сестер, избирающих этот нелегкий путь.       «Клянемся же нести веру в Господа и бремя, нам данное, во славу его!»       «Я… я не должна сдаваться!.. Я должна помочь им!.. Я сильна! Я могу! Я выдержу!..»       И вдруг она встала. Поднялась с пола с видом странного возбуждения полученной в тот момент энергии. Эта мощь оковала её руки: она сжала кулаки, схватив булаву, будто в тиски, надежно и крепко. Весталка оглядела помещение уже другими глазами — они будто сияли неугасимым пламенем, который разгорелся в её душе теперь так сильно, как никогда прежде.       Улыбка, возникшая от отрады, сменилась грубой суровостью за долю секунды. Взмах — и череп одного из собранных охотников за сокровищами был раздроблен.       — Смерть нечистым!!!       Изумление. Потрясение. Ликование!       — Бог дал мне сил нести это бремя, и я не осрамлю его имя!!!       Она уже не слышала. Не видела, как её товарищи вдруг получили прилив сил, и не заметила, как верный пес Мухтар стал рвать странных существ на части лапами и зубами. Она бежала. Это было не бегство — раж. Наступление.       Очередной рывок, и она крушит дубиной череп внезапно налетевшего слева призрака-бриганда. Вспышка света озарила комнату, вновь открыв взору ужасные трофеи-головы из-под мантии высокого монстра. Но ничто не заставит её непорочный дух содрогнуться! Ничто не остановит её праведный гнев! Ничто не заглушит её пылающее сердце!       — Я — ПЛАМЯ!       Прыжок, который она сделала, по длительности показался сравним с бесконечностью. Но этот размах, со свистом разрубивший пространство, этот удар, с треском исчезнувший во времени…       Она вдруг упала. Ей послышался колокольный звон. Чье-то многоголосое пение, сравнимое даже с монотонным гудением, причудилось ей в тот момент, когда она в последний раз взглянула в глаза Желтого Короля, искаженные, но словно искрящиеся огнем юности…       Существо в последний раз издало нечеловеческий вопль отчаяния и безысходности, будто пытаясь доказать всему миру, что победа еще не одержана, но тщетно. Крик этот эхом пронесся по всему замку, ударяясь о стены, раздаваясь гулом и повторяясь, удваиваясь, множась…       Великое множество верных собранных слуг замерли на время, чтобы оглянуться на своего угасающего властелина, чья дрожащая рука в окровавленной рукавице вела их в атаку в последний раз. Но темная сила умирает вместе с ним, и слуги Желтого Короля уже не могут жить. Коллекционер пал…       Теперь этот некогда кровожадный тиран распался на бесформенную груду плоти и костей, накрытую мантией тускло-желтого цвета, на которой крысы, сбежавшиеся из разных уголков замка, начали отчаянно мерзко пировать, сгрызая то, что осталось от еще более злостной, чем они, твари…       — Хох… — Густав, кряхтя, наблюдая, как головы их недавних врагов распадаются в прах, восклицал, — Жизнь продолжается!       — Густа-ав!       — Да стойте, стойте же вы! Погодите — не все сра…       Не успел он договорить, как в лицо ему уткнулась морда счастливого пса, которого он пытался удержать изрядно ослабшими руками. Остальным пришлось приложить немало усилий, чтобы поднять латника с пола и поднять его на ноги…       Они ликовали. Прижимались к нему, как к родному, радуясь, несмотря ни на что, невзирая на все то, что произошло до того, как они вместе одолели эту беспощадную орду чудовищ под руководством еще более ужасного и в то же время невероятного монстра. Никто из них не знал, как им это удалось. Но если бы не отчаянный рывок Софии, их исход сражения был бы в корне иным. Никто, правда, об этом в данный момент думать не хотел. Все радовались, смотрели друг на друга глазами, полными счастья и какой-то потаенной близости, одной им известной, как часто бывает в компании друзей, вместе переживших нечто невероятное и восхитительное. Компания тех друзей, впрочем, не могла и не хотела делиться с кем-то другим своими ощущениями. Они сами прочувствовали совершенный ими подвиг, и он так и останется при них. Сохранится в их памяти и будет представать перед ними ярко, во всех подробностях. Уже не будет страшно. Они будут гордиться совершенным и помнить. Помнить о том, что смелые могут всё.       Густав тоже смеялся. Припоминал отрывки прошлых сражений, которые казались ему теперь восхитительным временем. Но он не испытывал еще ничего столь будоражащего, столь бодрящего в сравнении с тем, что ему удалось пережить здесь. Он не видел себя. Не видел остальных. Закрыл оставшийся здоровый глаз и чуть не рыдал от счастья. Он все еще мог быть им полезен. И он знал это. Но он стоял в шаге от бездны. Сохранил свое мужество и едва не погиб при этой встрече. Поступок, достойный уважения…       Но вдруг он содрогнулся. В душе образовался какой-то комок и взорвался с холодом. Окружение, по его мнению, явно не подходило для объятий и радости. Он понял это, как только открыл глаз.       — Пойдем-ка отсюда, — предложил Густав, поднимая с пола булаву, которую он обронил во время падения, опять же по-старчески кряхтя; на лице у Владимира даже ненадолго расплылась улыбка.       — Да. Будет лучшим решением, — подтвердила Надежда, которая к тому времени уже держала в руках факел.       В относительном негодовании, опомнившись от ликования, доктор оглядывала логово Желтого Короля в последний раз. В последний раз наблюдала раскачивающиеся под потолком трофеи Коллекционера, которым уже не суждено стать бесплотными призраками, как остальным. Жуткое зрелище.       Снова воспоминания — моменты этой жуткой бойни, которую хоть и нельзя назвать мясорубкой, но которая очень близка к тому. Она теперь, озираясь по сторонам, а иногда оглядывая товарищей, про себя ворчала:       «Ну и фантааазия у тебя, мадам! Вернусь домой — точно набью тебе рожу! Мы тут чуть все не передохли…»       Домой?       Она сама передернулась от своих слов. Она считает Гамлет своим новым домом?

А мы с тобой, брат, из пехоооотыыы

А летом лучше, чем зимоооой….

С войной покончили мы счеееетыыы….

С войной покончили мы счеееетыыыы…

С войной покон-чи-ли мы сче-ты…

Бери шинель…

Пошли домой…

      Владимир обычно напевает эти знакомые ей строки и слова с интонацией неугасимой скорби, которая тоже уже стала ей привычна. Доктор не может себе объяснить, почему ей нравится этот мотив. Сама она никогда не служила. Но она знала, каково это, ведь ей приходилось ухаживать за ранеными…       Война… страшное время… всегда остается прежней. Кровопролитие в чрезвычайной мере, непредсказуемой, но до боли, до жути обыденной…       Война везде. Даже там, где, кажется, процветает мир и идиллия. Здесь же, в Темнейшей Области, это как никогда заметно. Каждый день и час люди ведут борьбу за свое существование. Пытаются выжить в этом жестоком мире, в котором остаются сильнейшие… «Война с порчей не имеет конца. Но это то, за что стоит сражаться!»       «Ну нет, нет, я не такая злопамятная! Есть вещи и поужаснее… Рам… я все еще помню, как Осман ушел тогда… и я до сих пор не извинилась… я должна это сделать… я точно должна… так, я должна теперь возвращаться ко всем…»       Монотонный звон и бряцание доспех уже стали музыкой для ушей. По крайней мере, исследовать руины замка так не очень скучно и даже несколько приятно. Надежда передала Софии факел, а сама стала зарисовывать очередной коридор на карте, как она умеет — быстро, но понятно, аккуратно, но без спешки…       Здесь были только арочные своды, обвалившиеся колонны и великое множество каменных блоков, загородивших двери по бокам прохода. Где-то вдали замелькал свет… наверное, блики от огня факела, которые отражаются на иконостасе впереди. Группа продолжает движение и вскоре набредает на просторное помещение с алтарем.       — Привал? — спрашивает Густав; по нему видно, что он порядком устал.       — Наше дело здесь уже сделано, — доктор кивнула головой, — отдохнем и вернемся домой.       — Безопасно, — София сперва произнесла только одно слово, но затаила дыхание, оглядывая многочисленные смазанные лики святых, которые пострадали скорее не от времени, а от богохульства сектантов, — Они не посмеют вернуться. Не появятся. Уж я-то знаю…       — Тогда… — Владимир вынул из своей сумки охапку хвороста и выложил её на каменный пол, — Разводим костер. Этим займусь я. А вы можете пока поискать что-нибудь ценное… Муха! Сторожить!       Пес, издав короткий «гав», встал с пола из сидячего положения и стал ходить взад-вперед по помещению, виляя хвостом и оглядываясь по сторонам. Изредка он глядел на своего хозяина, и на Густава, который сидел на полу и разглядывал какую-то фигурку оловянного солдатика. София складывала руки в молитве единственной иконе Божьего сына, которая не пострадала от рук сектантов и, должно сказать, неплохо сохранилась. Надежда же, кажется, бесцельно бродила, снова и снова переводя взгляд то на латника, то на псаря.       У всех были свои мысли. Все затаились в своем укромном мирке, который казался им родным. Но все они были друг другу родными. Каждый из них знал, почему один другому близок.       Они так рады были, что остались живы. Никто, кажется, не пережил бы, если бы другой погиб. Никто, кажется, не смог бы выдержать это бремя, если бы за этим походом последовала смерть.       Надежда даже на время забыла о словах Оккультиста:       «Ты увидишь много мертвых, но никто из вас не умрет. Главное — не потеряй голову…»       «Много мертвых» и «не потеряй голову» повторялось вновь и вновь, и она, в забытье, продолжала бродить и вздыхать с некоторой усмешкой и даже с чувством глубокого удовлетворения. Чем? Она не знала этого и сама. Главное — ей не было страшно. По крайней мере, тогда… «Собраны вместе, вынуждены разговаривать в отблесках костра».       — …С тобой точно всё в порядке?       — Да все со мной нормально, Надь, хватит переспрашивать!       — Да ты на себя посмотри! Ты весь кровью истекаешь!       Он как будто сопротивлялся, когда она стала снимать с него рубашку и жилет, чтобы посмотреть, насколько глубоки порезы, и помочь бедняге, смягчить его мучения.       — Это только мы так можем… Вов, это так всегда и бывает. Не чувствуем боли. Значит, ты всё еще в напряжении. Испытываешь стресс. Ничего… вернемся в город — там тебе помогут. Отдохнешь… наберешься сил, и…       — Хватит… вот так точно не надо делать!       — Лучше не говори нет — тебе станет легче!       — Всегда сомневался в медицине…       …Воитель и Весталка присели у огня недалеко, на одну из беспорядочно обрушившихся колонн. Смотрят друг на друга то ли в каком-то странном недоумении, то ли с недоверием. Броня блестит от пламени костра, огонь мелькает в глазах каждого — в светлых очах, которые еще не затуманила тьма. Оба воина некоторое время молчат, пока Густав вдруг не отворачивается, чтобы не сказать:       — София, ты хорошо дерешься. После того, что произошло там, в городе… и здесь… я, в общем-то, не понимаю, зачем вы взяли меня с собой…       Она вспомнила, как тот неудачно упал во время битвы в тайнике, и как едва не лишился своей и без того шаткой жизни. Но в остальном — его помощь была необходима, чтобы сокрушить многочисленных врагов, которые тут и там подстерегали их в этих руинах под темными арочными сводами.       — Без тебя, Густав, мы бы не прошли и одного коридора.       — Сомневаюсь, что это правдивые слова… ну что ты так странно смотришь на меня?       — Пытаюсь понять, в чем причина твоего странного негодования.       Латник прищурился, видимо, чтобы попытаться что-то разглядеть в лице своей собеседницы:       — По мне так сильно заметно?       — Да. У тебя даже щеки подергиваются. Старик, не принимай все, что случилось, близко к сердцу. Ты здорово помог нам всем…       Владимир теперь уже лежал, почти не в состоянии подняться. Настолько обессилел от ранений, которые до этого даже не ощущались его телом. Бывалый мужик до сих пор не понимает, как может сопротивляться такому количеству болезненных порезов и ударов, и не потерять голову от ощущения безысходности. Но от следующего резкого движения руки Надежды ему стало действительно плохо:       — ААА! Больно!!!       — Вова, не кричи! Ты же мужик…       — До того, как ты вмешалась, лучше было!..       Весталка оглянулась; еще можно было мельком разглядеть тот странный отблеск её очей, которые преисполнились праведным гневом во время битвы с коллекционером. Она молчала и просто наблюдала за тем, как Надя оказывает помощь бывалому шерифу. София отстегнула от пояса тяжелую книгу в кожаном переплете и открыла её так, словно знала уже заранее, как сделать это, чтобы попасть на ту страницу, которая ей была нужна.       — Ладно, давайте просто сложим руки, склоним головы и помолимся…

Pater noster, qui es in caelis,

sanctificetur nomen tuum.

Adveniat regnum tuum.

Fiat voluntas tua,

sicut in caelo, et in terra.

Panem nostrum quotidianum da nobis hodie,

et dimitte nobis debita nostra,

sicut et nos dimittimus debitoribus nostris.

Et ne nos inducas in tentationem,

sed libera nos a malo.

Amen.

      — Никто не потревожит наш сон…       Весталка, не закрывая книги и держа её у себя на коленях, начала еще что-то нашептывать. Видно было, правда, что ко всему этому действу доктор относилась с относительным скепсисом:       — Думаю, если бы это была первоклассная отравленная ловушка, это было бы надежнее…       — Ты сомневаешься в том, что Он нам поможет?       — Я просто пытаюсь понять, как несколько строк спасут наши жизни.       — Сила не в строках. Сила в нас и в нашей вере.       Владимир еще раз коротко простонал и добавил с каким-то непонятным для себя самого рвением и энтузиазмом, заметив слегка раздраженное поведение собаки:       — Хватит спорить. Завязывайте с этим бардаком. Мухтару это не нравится. Слышите, как скулит?       — Да, ладно, Вов, больше не будем…       …Скудная, но, как ни странно, добротная трапеза из похлебки с разваренными кусками мяса и овощей пришлась как раз по вкусу воителю. Он заметил об этом вслух со свойственной себе только наполовину правдивой улыбкой на лице, которую все привыкли воспринимать как действительную:       — Кто собирал продукты в дорогу? Когда вернемся — с меня угощение…       — Надеюсь, это будет что-то стоящее, Густав.       — Не сомневайся, доктор… хе-хе…       — Спеть бы сейчас что-нибудь… да только не помню, — Владимир уютно устроился на спальном мешке и уже готовился ко сну; Мухтар еще бодрствовал.       — Да, Володь, — подтвердила доктор, оглядывая очередной человеческий череп, который она обнаружила в округе, держа его в руках, с каким-то относительным безразличием, — бывает такое… хочется излить душу, но не знаешь, каким образом…       — А ты-то сама не поёшь?       — Нет.       — Отчего же?       Доктор вздохнула и продолжила уже на русском, обращаясь персонально к Владимиру:       — Устала. Я устала петь. Впустую потратила на это целых пять лет своей жизни…       Псарь ничего не ответил. Только покачал головой и зачем-то стал разглядывать свисток. Перебинтованные раны уже не так сильно его беспокоили, но все-таки его телу нужен был покой на время этой ночи.       — Вы тоже слышите этот странный свистящий звук? — ни с того ни с сего спросил вдруг латник, прервав разговор своих двух приятелей.       — Нет, Гус.       — Надеюсь, я еще недостаточно обезумел… — он скрестил руки перед собой и с довольно угрюмым видом снова повернулся к костру.       …Резкий шум чьих-то шагов, стучащих по полу, во-первых, сильно встревожил внимание Псаря; остальные тоже хотели было уже схватиться за оружие и приготовиться, не разбирая, иллюзия это была или явь:       — Эй, кто там?! Муха, сходи проверь!       — Если иноверцы пришли без приглашения, они разделят мое бремя. Думаю, это будет для них не очень приятная встреча…       Мухтар обегал вокруг нескольких колонн и упавших каменных блоков, но никаких следов сектантов или каких-либо прочих недоброжелателей не отыскал и, вернувшись, только разочарованно встряхнулся.       — Там никого нет! Спокойствие, ребята, спокойствие…       — Ну, в этот раз точно не помрем, — Густава уже клонило в сон, но все-таки он был во всеоружии и готовым к обороне; осторожность никогда никому еще не вредила, ну если только в самых редких, исключительных случаях.       — Утра вечера мудренее, — Надежда уже тоже собралась спать, — друзья. Старая русская пословица…       — С голоду не помрем точно на обратной дороге… — произнес с усмешкой Владимир, оглядывая своего пса, который с интересом обнюхивал одну из сумок с оставшейся провизией.       — Мы полны сил и готовы к обороне… — Латник был сильно измотан прошлым своим боем, а потому можно сказать, что это утверждение было относительной ложью; все видели, как его веки смыкает понемногу сон, — Если придется — дадим им хорошего пинка…       — Надь. Как там с картой?       — Все прекрасно, — доктор постаралась заверить Владимира в том, что он побеспокоился об этом зря, — она у меня за пазухой.       — Хорошо. Готовимся ко сну. Нам нужно отдохнуть перед обратной дорогой…       — Непривычно, — весталка не прекращала молиться перед тем, как сомкнуть очи и предаться темной неге, — только свет костра рассеивает тьму… и тени странно колыхаются…       — Не бери в голову, София, — псарь предупредил её перед тем, как самому уснуть, — спи спокойно.       — Остается только надеяться, что нас никто не потревожит… — доктор притушила костер и сама заснула…