Темнейшая Область (Том 2)

      Прошло совсем немного времени с той поры как Сады близ Поместья были выжжены дотла. Оставшиеся в живых, почти не пострадавшие, все живые гости отвратительного и смрадного места, которое исчезло так, словно его и в помине не было, в глубине души ликовали, но не каждый это показывал. Счастливы были все. Кроме Айрона. Тот был поглощен своими странными бреднями, которым никто старался не придавать значения. Вопреки ожиданиям, связывать его не пришлось: он возвратился к любимому занятию, которое так сильно надоедало Дикарке — хлестал себя бичом по спине и по груди с некоторой периодичностью.       Надежда просчитывала в своей голове вероятности, и хоть Герата и упрашивала её поторопиться и идти обратно по тоннелю в город спешным шагом, нескончаемые вопросы по уже известной теме ей того сделать не позволяли.       Дисмас после увиденного охарактеризовал себя позже как весьма раздосадованного, поскольку он пожалел, что все произошло без его участия, ведь, как он сам и сказал, это, должно быть, была «интересная драка». Прокаженный всю дорогу молчал и выглядел угрюмым, Выродок мало-помалу отбросил свое волнение в сторону. Мико старалась идти как можно ближе к измотанному Ричарду, в отсутствие арбалета, но в доспехах, и если бы он глянул вправо, он мог бы увидеть её милое, улыбающееся, и в то же время мокрое от слез личико.       Она волновалась за него сильнее, чем за кого-либо.       По возвращении в город, Потомок наверняка собирался записать в свой дневник одну из немногих по-настоящему значимых побед, совершенных ими на этой войне, не без комментариев от своего лица. Он повелел Смотрителю перепроверить запасы в хранилищах и организовать новую перепись населения. И уединился в своем коттедже. Единственном месте, где он мог по-настоящему на время забыть о заботах и делах, и не заботиться о том, что кто-то может его потревожить.       Он провернул ключ в замочной скважине три раза, открыл дверь в комнату, прошел внутрь, закрыл её снова и запер изнутри тем же ключом, после чего убрал его в карман. За долю секунды он почувствовал, что может освободиться от бремени маски безразличия, которая была надета на него все то время.       — Ну и дурак же ты, отец… — в негодовании он пнул стену в своей комнате, на которой висел портрет Предка со смазанным лицом, и если кто и мог догадаться о том, кто был на нем изображен — то только Лорд, — Я всегда знал, что безумие было твоим вторым лицом, но, поверь мне, оставлять такое наследство своим детям — худшее, что можно придумать!..       Голова болела сильно. «Кровь» пагубно воздействовала на разум, но он должен был сдерживаться. Он ведь, как-никак, управитель! не только самое важное лицо в городе, но еще и неотъемлемое! Кто как не он будет выступать на площади перед народом? Кто будет утешать и без того разорванные от мук сердца и души жителей города? Кто будет показывать им на личном примере, как нужно бороться за истину?       Ладонь правой руки оказалась на затылке; Лорд сильно сжал руку, зажмурился от боли. Комната наполнялась шепотом, тихим, почти беззвучным, но с каждой секундой он становился все отчетливее, приближаясь к нему со всех сторон, начиная кружиться в бешеном вихре словами, приобретающими смысл и превращающимися в более различимые:

«Похоже, все не так уж плохо, как сперва показалось…»

      — Верно.

«Благородная цель оправдывает любые средства, м?.. Так ты считаешь?..»

      — Я сам себе господин и сам буду собой командовать. Ужасам Подземелья не удастся свести меня с ума.

«Ты ответил на то письмо…»

      Он огляделся, отпуская свою голову; в глазах еще немного мутило. Темные занавески были небрежно закрыты — их пришлось поправить; постель была не убрана с самого утра, на письменном столе лежала стопка не разобранных днем ранее бумаг с прошениями. Перо так и осталось стоять в чернильнице, причем покинуто оно было надолго. Человек в потрепанном красном парадном камзоле устало подошел к своему рабочему месту и стал копаться в бумагах, которые были уже разобраны.       Он нашел тот самый конверт, в котором оно было прислано. Печать на нём, походившая уже скорее на расплывшееся темное пятно крови, нежели на то, чем она была изначально, не стала помехой для Потомка, когда тот его открывал. И в нем лежал уже ставший легко узнаваемым слегка помятый лист желтой бумаги, исписанный спешным и небрежным почерком.

«Я помню лица тех людей, кто в ярости разгромил Поместье еще давно, тогда… но прежде чем они нашли меня… в этой самой комнате… я был уже мертв, а письмо — отправлено»

      — Я знаю лишь часть правды, отец. После ссоры с тобой я не возвращался в Гамлет. Ни разу. И я не могу знать, что было после неё…

«Ты прав. Я знаю больше. Позволь, я покажу тебе…»

***

      …это была осень. Проливной дождь почти что переполнял улицы этого смрадного и отвратительного городка, который и без того утопал в грязи, мутной водой. Ты без моего разрешения вышел на улицу даже в такую погоду. Это был единственный случай, когда я действительно не понимал мотивов твоего поведения. Чтобы разыскать тебя, я хотел послать Генриха, который был моим верным слугой еще при моей жизни. Он был тогда помоложе и поживее, более скор на руку и на решения.       Я ценил его за это больше чем за его душевные качества, которые постепенно заменялись жадностью, корыстью, жаждой наживы и собственной выгоды. Именно потому что он так сильно изменился, он и не согласился покидать Поместье, все-таки, ливень был хоть куда! Остальные слуги же не ведали о существовании безопасного выхода к городу во время такого ненастья. Потому искать тебя отправился я сам.       Я думаю, ты не стал идти через моховое болото, поскольку инстинкт самосохранения и чувство опасности у тебя все-таки присутствовали, и потому перебрался в город по подземному ходу в саду во Внутреннем Дворе. Хотя, быть может, ты прошел там еще до того, как начался ливень, я не стану углубляться в подробности; я скажу лишь, что пошел тем же путем. Опрометчиво с твоей стороны было думать, что я не догадаюсь о твоем отсутствии прямо перед обедом.       Прохожие наверняка уже тогда оглядывались на тебя как на сына тирана и того, кто пренебрегает всякими общественными ценностями. Ввиду этого самого вопиющего пренебрежения, почтение этих грязных холериков и сумасбродных чудаков ко мне сменилось на гнев, и на городской площади часто стали собираться демонстрации. Откровенно говоря, это нисколько не поменяло моего отношения к ним, и, может быть, даже усугубило их положение. Будь они хоть немного более смирными, мне бы не пришлось делать того, что случилось впоследствии, когда среди горожан окончательно вспыхнуло пламя восстания.       Ты когда-то тоже был убежден, что твой отец делает все правильно. Но, посмотрев на бесчинства стражи в городе, на лужи грязи, жидкого навоза и помоев вместо дорог в трущобах города, на усталые лица горожан, на измотанных проповедников, которые твердили, что я — посланник зла, и что меня необходимо свергнуть, чтобы установить порядок и рай в Гамлете, ты скоро поменял свое мнение о моих замыслах. Возможно, они говорили правду. Но это нужно было сделать…       …раньше.       Ты встретил меня под крышей одного из домов близ главной площади, поскольку тоже старался укрыться от дождя. Мы встретились глазами. В отличие от моих, твои — тоже серые, тоже с золотым ореолом вокруг зрачков, были хотя бы полны; потаенная глубина их не походила на безмолвную и пустую бездну, как у меня. Меня, осознавшего ужасную правду мира, которую следом за мной познал и ты, и, возможно, познает и твой сын.       — Ну как тебе погода? — явно ухмыляясь спросил я, глядя, как твое лицо, и без того бледное, ненадолго утратило краску совсем, — Нравится?       — Отец? Что ты здесь делаешь?..       — Гуляю, — коротко ответил я, прикусывая губу, чтобы хоть как-то согреться на том холоде.       Ошеломленный, ты даже немного пошатнулся и едва не задел какого-то мальчишку, которому явно было не до шалостей: тот тащил на своем горбу тяжелый размокший мешок, шлепая босыми ногами по грязи.       — А что здесь делаешь ты? — я старался не показывать свое негодование, и в сравнении с тем, как умело ты выражал подсознательный страх нашей встречи, это выглядело даже немного комично; к счастью, я давно перестал смеяться — радостей было не так много, да и на людях, визиты которых ко мне ты никогда не любил, тоже было ни к чему… это скорее показатель дурного воспитания чем потаенной радости, а если уж и надо — то только очень тихо, чтобы мельком обрадовать какую-нибудь даму.       — …я тоже прогуливался, — поправляя свою куртку, ты тоже постарался ответить настолько спокойно, насколько это было возможно; ничтожное твое положение в тот момент, когда твои замерзшие руки не смогли застегнуть пуговицу, не могло не вызвать у меня улыбки, хотя, быть может, в тот момент ты этого и не заметил, — Хотел подышать воздухом перед тем, как вернуться обедать.       — Подышать воздухом? Воздухом, провонявшим дерьмом и гнилью, и этими занавоженными людьми?.. и после этого возвратиться в Поместье в таком виде?..       — Но…       — Пускай ты еще молод и нерадив, но это — точно выше моих сил, сын.       Мимо проезжала санитарная телега с полумертвой худой лошадью, кое-где гнутыми спицами колес и ленивым извозчиком; этим людям уже изначально нельзя было помочь — они умерли бы еще по дороге в лечебницу.       — Эти самые… занавоженные люди… — ты постарался изобразить гордость, но в твоих речах никогда не было уверенности, пока ты окончательно не постиг мое дело, — Как ты выразился… они ведь тоже люди! и у них тоже есть души!.. ты говоришь о них словно о стаде овец, которых можно расходовать по нуждам!..       Я приложил ладонь правой руки к подбородку, так что большой палец оказался вдавленным в мою щеку:       — Чего же ты хочешь?.. жить, как они?..       — Я хочу, чтобы они были счастливы!.., а не гибли под суровым гнетом твоего надзора…       Я глубоко вздохнул, наблюдая, как со стороны порта тащат волоком за канаты очередной груз с моря, заколоченный в громоздкий ящик.       — Я создал для тебя все условия для хорошей жизни, сын. Ты тепло одет… обут… ешь горячую пищу… спишь, зная, что над тобой не обвалится крыша… и ничто не тревожит твой сон…       — А что?.. Они не могут жить так же?!..       Правая моя рука поднялась выше, частично закрывая моё лицо:       — Сын, ты хоть понимаешь, ЧТО ты несешь?!.. это же необразованный сброд!.. ходячее пушечное мясо, которое с трудом можно научить и считать!..       «Вот он!..» — услышал я перед тем, как обернуться, — «Убийца!.. Злодей!.. Тиран!.. Люди добрые… Хватайте его!..» — возмутитель спокойствия в порванных обмотках был схвачен за руки и ноги стражей и унесен подальше с моих глаз в цепкой хватке. Последним, что я услышал, были слова проклятия…       — Я не согласен с тем, как ты обращаешься со своим народом!.. Будь Я управителем, я бы себе такого не позволил!..       Убирая ладонь от лица, я посмотрел на тебя сверху вниз с таким выражением, будто в тот момент мне хотелось убить тебя на месте. Твой страх был понятен мне еще с самого начала, но тогда твои зрачки сузились до мельчайших точек.       — Так убирайся же вон из этого города! И не возвращайся!.. — твое присутствие угнетало меня еще раньше, но тогда моему терпению в действительности настал предел; после этой ссоры я повелел тебе собирать вещи и уезжать в имение своей матери — там-то, похоже, дела шли намного лучше нашего!       После того как я публично выпроводил тебя из Гамлета, ситуация, как было вполне ожидаемо, не наладилась, а беспорядки только разгорались. Слухи о моих ужасных экспериментах и ереси подкрепляли жуткую ненависть ко мне даже среди моей свиты, от большей части которой я избавился позже. Поэтому мне пришлось воспользоваться неким другим способом угомонить население помимо стражи. За деньги, которые оставались у меня в казне, я нанял отъявленных головорезов, не знающих жалости, и работающих из чистого побуждения убивать и слышать звон монет в своих набитых карманах. Когда они прибыли, они притащили с собой кое-какое… снаряжение.       Когда начались погромы, и когда люди сумели убедить моих солдат в том, что я — враг всего города, ворвались эти ублюдки с ножами, мечами, ружьями, укрытые доспехами лишь наполовину, и прикатили с собой несоразмерно большую пушку, один вид которой, увенчанной опороченными и искаженными гербами и разукрашенной шипами и лезвиями, вызывал страх у горожан и праведный гнев у последователей религии. Но бандиты оказались сильнее. Когда я вышел на балкон, чтобы посмотреть, что творится на улицах, трущобы были охвачены пламенем, а торжествующие крики бригандов говорили о том, что-то, что должно было свершиться — свершилось.       Однако использование столь радикального метода разорило Гамлет, мою казну, и мое терпение. Но выгнать этих сволочей из окрестных территорий я не мог. Более того — я еле-еле сумел расплатиться с их вожаком — Ввульфом, который потребовал от меня несоизмеримо высокую плату за оказанную ими «услугу». Если бы я мог — я бы убил их всех разом. Потому что бесчинства этих разбойников на дорогах и в деревнях неподалеку от этого наполовину убитого горестями и моими деяниями городка. Но как бы мне ни хотелось возвратить все как было и попытаться решить проблему другим путем, сделать это было уже невозможно. По двум причинам: во-первых, потому что время вспять обернуть нельзя, а во-вторых — потому что мне бы не хватило терпения урегулировать эти конфликты и привести их к мирному соглашению.       Скоро и грузы доставлять по морю стало очень проблематично. Я имею в виду не провизию и чистую воду — на неё я просто плевал с высокой колокольни; мне нужны были артефакты из далеких земель, которые могли бы помочь осуществиться моему замыслу. С целью получения этих реликвий мне пришлось заручиться поддержкой пиратов. Временно мое беспокойство утихло, но когда я понял, во сколько они оценивают свою помощь, я понял, что такие ассистенты мне уж точно ни к чему. Мне не хватило на то, чтобы заплатить за доставленный ими груз и, пообещав, что деньги я достану ближе к утру, я решил расплатиться с ними несколько другим способом…       Когда после попойки банда улеглась спать, я тайком пробрался к ним на корабль, и наложил на их якорь все известные мне проклятия, сила которых была подкреплена моей искренней ненавистью к жадности этих морских крыс и моими амбициями. После этого я серьезно повздорил с их капитаном и повелел им больше не пришвартовываться к моей гавани. Это разозлило всю команду и они решили больше никогда не иметь со мной никаких дел. Но стоило им отойти от берега на большое расстояние, как корабль потянуло ко дну неведанной силой. Наверное, они молили о помощи, но их крики заглушила холодная вода…       …Похоже, ты уже закончил разбирать бумаги.

***

      — Да. Здесь как всегда ничего необычного…

«Запомни, сын. Чтобы победить Бездну — кто-то должен знать её. Желательно, чтобы он был не один…»

      …закрывая свой дневник, Потомок обратил внимание на портрет снова. Скольких неприятностей можно бы было избежать, если бы не было совершено стольких опрометчивых действий в далеком прошлом. Но, как говорится, все, что прошло — уже история. Былое не возвратить, и никаким образом нельзя изменить…       Но история — это также и настоящее. И ему как никому другому посчастливилось вершить её.       Долгий вечер и беспокойная ночь подошли к концу. Понадеявшись, что кровососы не восстанут из пепла, управитель Гамлета остался в своем кресле до утра с намерением обойти многострадальный город и оглядеть его и без того плачевное после второго налета бандитов, в ходе которого Дисмасом был застрелен Ввульф, положение. Все необходимо было отремонтировать. Но где взять рабочие руки, если головорезы, которых не смутило падение их лидера, и чудовища, не знающие жалости к людям, не дают никому пройти по Старой Дороге?       Другим немаловажным вопросом оставалось снабжение. Конечно, проблема с перемещением грузов по морю была решена, но толку от этого было мало, если недоставало средств, чтобы заплатить за еду и не отравленную, чистую воду.       Проходя по улицам и почти не привлекая внимания, он видел полуразрушенные дома, измученные лица и исхудалые тела горожан. У него и у самого в желудке нередко выло так, словно нем поселился миниатюрный кит. Потомок разделял бедственное положение своих подданных, среди которых еще недавно вспыхнула эпидемия, которая была подавлена достаточно расточительным путем, и сочувствовал им.       Что до Смотрителя, то его, похоже, совсем не интересовали людские беды. Его скорее волновала проблема отсутствия монет в его собственном кошельке. Говорят, что не бывает проблемы, которую нельзя решить деньгами. Но как быть, если их нет совсем?       Здесь он только чесал затылок и морщился в потаенном недовольстве:       — Прочь, писклявые сопляки!.. — кричал он беспризорникам, столпившимся вокруг него с просьбами, когда в очередной раз проходил по этому оставленному Богом поселению.       А Гамлет жил. Он не мог не жить.       Сгинула лишь одна из угроз, нависших над ним, но даже тогда он сумел вздохнуть свободно. Но, как это обычно бывает, даже от такой победы остался осадок. Это не только три четверти вымерших поселенцев, не только израненный наемник, не только захворавший управитель, который всеми силами скрывал свою болезнь — впрочем, слабостей своих он никогда привык не показывать…       — Почему ты мне не сказала?!..

***

      Он стоял перед ней в её комнате, где все было как можно более просто и не помпезно; держась левой рукой за шею, шут без своего наряда, в обычной домотканой рубахе и небрежно заплатанных штанах, в отсутствие маски и колпака, скрывающих его приятное для глаз юношеское лицо с веснушками и рыжие растрепанные волосы, глядел на Сильвию: в голове у него, который не мог свести глаз с неё, с её длинных, почти золотых волос, и с её дрожащих от ужаса век, скорее не от обожания, а из-за первобытного испуга, всё еще звучал вопрос, который он снова задал вслух:       — Почему?!..       Ответа от часто дышащей, закрывшей рот рукой девы не последовало; широко раскрытые глаза её, бледное лицо, упавшая на пол шляпа — всё говорило о скорби и досаде. Убирая трясущуюся ладонь от губ, запятнанных кровью, она с трудом могла опомниться: она помнила, как, не сумев себя превозмочь, накинулась на него, едва не повалив с ног.       — Pourqoui n'a tu me dis rien?!..       Её начало шатать; в горле забулькотало, в жилах колобродило, голова закружилась…       — Sylvie!.. — только и сумел выпалить он, как она уже лежала на полу…       Обморок был долгим. Но даже когда она с трудом приоткрыла глаза, Пенни был рядом. Все то время он просидел подле и глядел на неё.       Окончательно очнувшись, она вскочила так резко, что шут даже испугался этого:       — Пенни, не смотри! — она отвернулась и отгородилась от него рукой, — Это противно на вид, я знаю!..       — Pas du tout, — возразил он, вставая и пытаясь обойти её со спины так, чтобы не задеть тумбу, на которой лежала стопка приключенческих романов с банальными названиями, — Reste calme, Sylvie…       — Не смотри на меня!..       Рука шута оказалась у неё на плече. Он немного сжал ладонь, так что она рефлекторно обернулась в его сторону. Их глаза снова встретились.       — Это ведь… — растерянная, она не знала, что говорить, либо делать, и все закрывала от взора Пенни следы своего нападения, — Противно, разве нет?..       — Прошу тебя, — когда она окончательно развернулась, он положил свою ладонь ей на щеку, — успокойся… reste calme… слышишь? Дыши глубже… всё хорошо…       Невольно повинуясь его просьбам, она снова почувствовала тепло, согревающее её изнутри.       — Что бы ни случилось, — продолжал Пенни, — Я не забуду твоей доброты.       …Её укусили еще тогда, когда кровососы, напали на город, и когда она затерялась среди них, но она сделала вид, что ничего не произошло…       — Слышишь? Мне неважно, кто ты теперь…       …А час назад она заразила и того, кто её любил, и в ком она сама души не чаяла.       — …и кто я после всего, что случилось…       …Она не чувствовала себя одинокой, но опекаемой теплом душе все равно было больно.       — Я останусь с тобой. Si tu me permet.       Его голова опустилась, взгляд потупился в пол, руки упали вдоль туловища. Он почувствовал её объятия не сразу. И еще больше времени прошло, прежде чем он понял, что Сильвия не может сдерживать слёз. Он чувствовал его прикосновения, но они приносили ему печаль вместо радости.       — Je te permet a rester avec moi, Penny… Pour l'eternite…       Он обнял её в ответ, но скорее по-дружески, чем любя.       — Ну что мне сделать, чтобы ты не плакала?.. Давай сыграю… — лютня лежала неподалеку, приставленной к стене.       — Спой что-нибудь веселое…       — Да, нам обоим нужно развеяться… — когда объятия распались, он присел на стул у открытого окна со своей именной подругой в руках, — Так… — он ударил по струнам, наблюдая, как Сильвия уже начинает понемногу улыбаться, — Ричард меня точно убьет, если услышит… но это довольно известная песня, которую мне приходилось играть по дворам…

С дереееевьев листья облетают…

      — Сейчас ты у меня облетишь! — послышался недовольный голос откуда-то снизу; посмотрев на улицу, Пенни заприметил мужчину в доспехах крестоносца, но голос его узнал не сразу.       — Кажется, влип… это Рейнальд… это намного страшнее…       — Сейчас я доберусь до тебя, проныра!.. — с некоторой усмешкой прокричал латник в ответ, направляясь к двери в Гильдию; Расхититель просто не могла сдержать смех.       — Где бы мне спрятаться… он же знает, где я, так?.. Надо что-то придумать, — он искал глазами место, где можно было укрыться, но это не принесло успехов, — У тебя здесь всегда так чисто?..       — Не чище чем в поместье моих покойных батюшки и матушки, раз уж пошло на то…       — Плевать. Прыгаю в окно.       — Это безумие!..       — А претерпевать гнев Рейнальда на себе и ничего не сделать, чтобы это предотвратить, по-твоему, не безумие?..       Послышались спешные шаги в сторону двери. Когда крестоносец распахнул её, он увидел, что золотоволосая Сильви пытается удержать Пенни от того, чтобы выпрыгнуть. Но как только он ступил внутрь комнаты, все угомонилось. Только шут, украдкой глядя на рыцаря в доспехах с полуторным мечом за спиной, едва слышным шепотом произнес:       — Сильвия… — та, благо, успела утереть губы от крови рукавом, — почему ты не заперла её на ключ…       — Вряд ли бы это остановило его, — еле удерживаясь от смеха проговорила Расхититель и поприветствовала Рейнальда милой улыбкой; поднимая забрало и показывая им свое обычно суровое, но сейчас более или менее расслабленное лицо с темной бородой и усами, тот улыбнулся в ответ:       — Видел бы ты сейчас себя со стороны, озорник… так что там облетает, говоришь? Кто в поход поперся?.. — ответа не последовало, а лицо Пенни побагровело от стыда и чувства вины, — Ты всерьез подумал, что я буду тебя бить?..       Но и здесь паренек промолчал, потупив глаза в пол и с трудом соображая, говорит его собеседник правду или только насмехается.       — Как же я рада тебя видеть, — Сильвия не наигранно улыбнулась и протянула крестоносцу руку, приветствуя его по-дружески.       — …после всего что произошло, — Рейнальд опустил голову по привычке на правое плечо, а затем поднял её, некоторое время продолжая смотреть на них сверху вниз, — Я кое-что понял. Я прошел долгий путь, пролил реки крови и убил сотни противников на своей дороге. Каким глупцом я был, чтобы думать, что пара смертей собратьев остановят меня?.. вот прошло больше года с тех пор. Мне все кажется, что я в каком-то бреду, что всего вокруг просто не существует и существовать не должно. Но я не крестоносец, не воин света и не праведный рыцарь, если я не продолжу идти!..       — А ведь я с самого начала это говорил, — пробормотал Пенни так, что его никто не услышал, но продолжил уже громче, — Кто же надоумил тебя выйти из твоей жуткой депрессии?       Молчание прервало речи и всякие звуки помимо свистящего ветра за окном, прежде чем крестоносец, поднимая глаза в потолок, произнес в некой растерянности:       — Я даже не спросил его имени…       — Кто это был? — шут явно решил не оставлять своего вопроса просто так; пока Сильвия наводила порядок в комнате, он продолжал удовлетворять свой интерес, — Высокого роста? Низкого? Возраст хотя бы запомнил?..       — Крестоносец, — коротко ответил Рейнальд, отводя взгляд в сторону, — Брат по ремеслу.       — Так значит это Ричард!.. — радостно воскликнул Пенни, отходя чуть назад; и только тогда в глаза рыцарю бросилось место укуса на шее парня, — Замечательно!.. я скажу ему сегодня!..       — Секунду… — Рейнальд взял шута за руку, — Кто укусил тебя?..       В тот момент дева снова выронила из рук шляпу, а парень с недовольством фыркнул:       — …забыли об осторожности и подпустили этих тварей близко, — пришлось ему признаться за них обоих, чтобы облегчить разговор, — И судя по всему, это нездорово.       Мужчина в доспехах отпрянул от них назад, к двери, с некоторым испугом и ошеломлением, в неверии посмотрел на двух людей, кожа которых казалась бледнее, а глаза — более тусклыми, и у него возникло чувство потаенной опасности, исходившей от них, как от врагов…       — Но… Как же… так не должно…       Скорбь проскользнула на его лице. Прекрасное начало дня для рыцаря, который едва успел прийти в себя, как ему на голову снова валятся проблемы. Не мелочные, а серьезные, весомые, от упущения которых из виду не то что нет толку, но даже появится еще больше невзгод.       — Я должен показать вас Лорду…

***

      Миновал понедельник и вторник, а за ними — и среда. Миновали как дни, которые существуют только для того, чтобы их можно было прожить, и больше не вспоминать о том, что случилось, и что могло случиться. Лукард осваивался в все еще не привычной для себя обстановке, Герата старалась не думать о травме Рама, который постепенно шел на поправку благодаря Надежде. Не зря же воительница обговорила с ней эту проблему еще до того, как та увидела состояние наемника, которое было весьма плачевным. Если тогда он даже почти не кричал, то находясь в лечебнице и отойдя от нервного шока, он стал испытывать жуткую агонию ото всего, даже от простого пребывания на постели. Но строгий взгляд Дикарки принудил доктора перейти к достаточно решительному шагу.       — Ладно… — сказала она, неодобрительно косясь на ту, кто серьезно настаивала на том, чтобы помочь бедняге, — Хотя я ничего не обещаю. Ногу проще бы было ампутировать прежде, чем она сгниет. Есть, правда, и другой способ…       Прежде чем она успела сказать что-то еще, Рам вскричал, да так громко, что женщине в темно-зеленом докторском одеянии пришлось выждать, чтобы её было слышно. Однако когда все затихло, она просто в задумчивости стояла посреди палаты и смотрела в потолок, в котором недоставало половины одной доски.       — Что бы это за способ ни был, ты сделаешь так, чтобы он ходил, — строгая женщина в варварских обмотках только после того, как покинула помещение ударилась в слезы; Выродок попытался её утешить, но безуспешно.       Все те же обычные обеды в столовой, скудный рацион, мухи и другие вредители. Отличие заметил лишь Лукард — Уэйда, который обычно приходил, чтобы поживиться на чужую пищу, больше не было. Из его уст вышел тугой вздох сожаления.       Ричард по целым дням проводил у себя в комнате, задумчиво глядя на медальон разбойника, который силился не открыть. Он бы и позабыл о нем совсем, если бы человек с большой дороги однажды не спросил о его сохранности.       Владимир скоро поправился, его пес Мухтар был очень рад видеть его полным сил и энергии, бодрости и оптимизма. Густав тоже не мог не отметить того, что ему по душе компания Псаря.       Мико день ото дня тренировалась на нижнем этаже Гильдии, стреляя по мишеням, и ловила одобрительные кивки Пенни за каждое попадание в центр. София всеми силами старалась избегать Лукарда, любая встреча с ним могла закончится для Выродка ничем, кроме побоев. В отсутствие доктора его душевное состояние все больше усугублялось, и понимал это только Гайет, с которым ему удалось близко познакомиться.       — Чем-то мы с тобой похожи, — сказал он однажды с выражением, похожим на актерское, но с трудом, так, словно что-то сдавливало его горло, — Но есть различье у того. Ты в руки взять себя не можешь, а я — уж точно… никого.       Выродок понятливо кивнул. Лепра — страшная зараза, от которой привычными средствами избавиться нельзя. Этот человек был обречен уже заранее. Впрочем, если бы он вдумался, он понял бы, что так было со всеми…       Дисмас и Рейнальд молча встретились в улице и, ничего друг другу не говоря, посмотрели друг на друга как на давних товарищей, которые воссоединились после долгой разлуки. Рассмеявшись, разбойник понял, что рыцарю заметно полегчало. А ведь человек с большой дороги знал, что этот крестоносец очень неотходчив. Он мог держать обиду на своих недругов неделями, иногда и месяц. Как-то раз он рассказывал, что простил свою подругу только спустя десять лет после того, как та обозвала его недобрым словом.       Пенни и Сильвия обговорили их проблему с Потомком, ведь всякие попытки избавиться от перенесенной комарами заразы к успехам не приводили. Это было больше похоже на проклятие, чем на обычную болезнь. Недуг нес в себе прежде всего не только физические, но и ментальные страдания, связанные с отсутствием удовлетворенной потребности во второй жажде. Бесконтрольное и часто импульсивное поведение, которое трудно было контролировать, вынудило искать проблеме решение, которое, впрочем, было найдено довольно скоро в запасах винодела во Внутреннем Дворе…       — Но что будет, когда иссякнут и они? — спросила однажды Сильвия управителя, глядя на его лицо, не выражающее эмоций, но почти всегда хмурое.       А он не знал. Он просто стоял в глупой растерянности посреди гостиной и, обернувшись на зараженных, пытался сдержать скорбь и сохранить лицо, не опозориться перед лицами своих преданных слуг.       — Что-нибудь придумаем, — многозначительно ответил он, склоняя голову к полу и жестом показывая, что его нужно оставить в покое.       Для Айрона занятие нашлось быстро — его время было занято пребыванием в зале покаяния в подземелье под монастырем. Всюду были расходы — почти опустели запасы вина, ведь пьяницы найдутся всегда; особенно среди тех, кто прибыл в Гамлет от чувства полной безнадеги — в южных и западных провинциях вспыхнули восстания, по землям Германии и Ранции прокатилась волна разорения и погромов церквей. Новые горожане быстро прижились, даже несмотря на то, какие ужасные слухи ходили об этом месте, и каким путь был изнурительным…       Четверг оказался для Дисмаса крайне длинным. В одиночестве он бродил по улицам города и смотрел на хмурое небо. Как будто искал в нем что-то — может быть, ответа, а может, просто поддержки, — но что бы он ни желал найти, он не мог этого сделать. И как бы страстно он ни желал прочитать какой-то знак в этих беспорядочных комковатых облаках, у него ничего не выходило. Он повидался со своим другом и перекинулся с ним парой слов, однако Рейнальд заметил Дисмасу вслух, что тот сильно изменился, ведь он не узнал в разговоре прежнего человека с большой дороги, которому были не страшны опасности и невзгоды. Спора нет — он стал относиться ко всему с намного большей серьезностью, но он не мог и ожидать, что его характер стал настолько… чёрствым.       Решив, что ему нужно уединиться и смыть с себя плохие воспоминания, он решил воспользоваться одним из своих немногих дополнительных прав…       Оттирать грязь от своего тела губкой в относительно чистой воде — не самое плохое, что могло представлять из себя импровизированное купание; намного хуже бы было в его отсутствии. Все-таки, «Пламя» имеет колоссальные привилегии в сравнении с остальными солдатами небольшой армии Гамлета. Но не радовало и это. Кровь присохла к кинжалу, и оттереть её тряпкой удалось лишь наполовину. А челюстной платок и вовсе пропитался алым, так, что различить, где кровь, а где краска, нельзя было невооруженным глазом. Пальто тоже изрядно запачкалось, а одно пятно — и вовсе отказывалось выводиться. Один из случаев, когда безысходность приходит не одна, а с другими проблемами — с разных сторон окружая тебя и не давая понять, что же происходит на самом деле, сон ли то, или реальность.       Возвратившись к себе, он переставил коня на шахматной доске и еще пару минут посидел, молча глядя на следы бессмысленного и бесполезного занятия вроде такой игры. Он готов бы был продолжить эту партию, если бы кто-то согласился сесть со стороны белых, невзирая на то, что они находятся в проигрыше. Но таких людей не было. Дисмас тяжко выдохнул и посмотрел на своих фарфоровых слоников — единственное, что помогало ему поверить в то, что его выживание — не случайность, а везение. Удача всегда была на его стороне. Даже тогда, в Темнейшем Подземелье, он сделал то, чего сделать априори не мог. Совершил невозможное — преодолел собственный страх, и вместо гибели от безнадеги обратил врага в прах.       Но будет ли так всегда?       Снова проходя по улице, уже ближе к вечеру, после сытного обеда, который трудно было даже глотать, он краем глаза заметил, как беседуют Оккультист и рыцарь из Ордена Кровавого Креста. Но лишь тяжелый вздох последовал в качестве реакции. Ему уже было известно, что на выходных они планируют спуститься в Катакомбы, чтобы разобраться с одной проблемой в виде безумного пророка, приспешники которого терроризируют город. И в то же время отрада постигла его — никто не наблюдает за ним, как, возможно, должно было бы быть. Ричард не стал прислушиваться к словам Смотрителя, и это не могло не заставить человека с большой дороги выдохнуть с облегчением.       Но ощущать, что он сам становится не тем, кем всегда был…       Звон отозвался зудящим треском колоколов. Вороны летали по небу и кричали, надрывая сытые глотки. Человек с большой дороги шагал по улицам города, в котором вновь появилась жизнь. Этот же огонь угасал в тех, кто эту жизнь хотел вернуть в эти земли. Шаг за шагом. Повергать одного врага за другим, стрелять, резать и колоть, чтобы другие получили лишь простое — спокойствие и мирное существование. Так ведь и было всегда — одни жертвуют собой ради того, чтобы другие могли спокойно спать. Ответственность, которая лежала на плечах Пламени, трудно переоценить.       Дисмас не знал, как отозваться на все то, что было, как привыкнуть к тому, что есть, и как не бояться того, что будет. Потому что смысла в его существовании было мало. В существовании, эпилогом которого в любом случае станет смерть. Но он не хотел бы умереть от старости. Он бы желал, чтобы это было красиво, чтобы его гибель осталась в памяти его соратников.       Он и не заметил, как наступила полная темнота. Но тьма не пугала его. Окруженный друзьями, но все равно одинокий разбойник скоро стоял в улице и просто смотрел на танцующие тени, на звезды, на отражение себя в битых стеклах, на свой римский нос с горбинкой, на угольно-черные волосы, которые казались еще темнее в тусклом свете безлунной ночи, на глаза, из которых давно исчез проблеск надежды, на порванное многострадальное пальто, на кремневый пистолет в кобуре…       «Что же теперь?» — спрашивал он, но не находил ответа, и скоро оправлялся, — «Да будь что будет…»       Он когда-то был безалаберным, плюющим на законы и правила бандитом, но встреча со сбившимся с пути крестоносцем изменила его. Он понял, что бывают люди, которые не могут разобраться в своем характере даже притом, что носят свое бренное тело уже достаточно долго. Не бывает такого, чтобы кто-либо и когда-либо полностью познал себя. Как у всех бывают взлеты и падения, так и у этих приятелей были победы и провалы. Но чем закончится эта дружба — никто из них толком не знал.       День встал. Ночь попятилась, уходя в земные недра и сменяясь облачным небом тусклой непогоды. Глаза смыкал сон, но через силу он прошел за дверь Гильдии, которую успели поставить на место, не дошел до своей комнаты, и задремал посреди тренировочного зала. Его опьянил не алкоголь, а мысль. И чтобы развеяться, ему нужно было лишь одно — время. Деньги, которых нам никогда не получить…       Разбудил его мягкий девичий голос, который показался сперва очень тихим, затем по нарастанию громче. Глаза разбойника понемногу раскрылись; в тренировочном зале Гильдии перед ним стояла, склонившись, арбалетчица Мико, а чуть поодаль — Сильвия. Обе смотрели на пробудившегося его с улыбкой на лице. Пламя понемногу оправился и откашлялся:       — Я что, заснул прямо тут?.. — удивился он собственному действию, и тут же получил ответ:       — Ага, — Расхититель наклонила голову на бок и прищурилась, — А вообще у нас к тебе просьба.       — Ч-что за просьба с утра пораньше?.. — Дисмас как будто ненадолго охрип и из лежачего положения перешел в сидячее.       — Мы хотели бы устроить некоторое соревнование. Мне интересно, кто из нас более меткий… ты… — девушка в шляпе показывала пальцем поочередно, — Мико, или я…       Человек с большой дороги только рассмеялся:       — Разве это не очевидно?.. — он встал и отряхнулся, — Ладно… пойду, оправлюсь, и тогда посмотрим. Не начинайте без меня!..       Бодрое подмигивание мужчины с римским носом и нижней челюстью, скрытой за шейным платком, вызвала ответную реакцию у арбалетчицы… её почему-то смутил этот жест, но она только отвела взгляд в сторону, стараясь не подавать вида.       Когда разбойник воротился, девушки уже были в полной готовности к проведению этого конкурса. Он оглядел их снова: так много различий, как внутренне, так и внешне…       — Я буду стрелять последним, — заявил Дисмас, оправляя край пальто, — Хотя мне бы вообще не хотелось попусту тратить пули, которые потом с трудом нахожу, но ради вас… я отказаться не смогу.       Девушка в шляпе извлекла из своей сумки три дротика:       — Три попытки. У каждого. Так будет более честно…       Арбалетчица и человек с большой дороги переглянулись; соглашение последовало со стороны их обоих кивком головы.       — Расстояние до цели — три с половиной шага… широкого шага… вот так… — Сильвия встала на свое место и приготовилась к метанию, — Интересно, что бы сейчас сказал Ха?       — Бесполезное занятие… — отозвался Пламя, скрещивая руки перед грудью.       Первый бросок последовал неожиданно, вместе с выдохом; дротик едва не попал в центр мишени, и воткнулся чуть правее. Сглотнув слюну, расхититель стала целиться снова. Это было в разы тяжелее, чем раскапывать могилы в одиночестве в лунную ночь после осознания банкротства семьи…       Второй дротик вылетел из руки так, что Сильвия едва сама не сделала выпад, но осталась на месте, хоть ей и с трудом удалось удержаться на ногах; ощущение того, что остальные пронаблюдали попадание на два дюйма выше центра перешло в осознание осечки так скоро, как упала её шляпа. Хотелось сказать «не считается!», однако она собралась с мыслями, и не возвращая головной убор на место использовала свою последнюю попытку…       Задержав дыхание, она произвела резкое движение руки, на мгновение зажмурилась, и метнула дротик, который попал чуть левее и выше центра, но намного ближе, чем в первый раз.       — Ууух…       — У тебя в глазах не двоится? — пошутил разбойник, но Сильвия отмахнулась.       Девушка подняла с пола шляпу и, прежде чем подойти к мишени, обернулась на арбалетчицу и человека с большой дороги:       — Не говорите Пенни, ладно?..       Мужчина с угольным цветом волос только пожал плечами и хмыкнул, мулатка кивнула. Следующей была её очередь.       Мико пришлось податься в ряды наемной армии после того, как она покинула охотницу, которая помогла ей освоиться в искусстве выживания. Долго она там, правда, не пробыла — контракт был быстро расторгнут из-за её пугливого характера. Не зная, куда ей податься, она решила стать авантюристом. Так она и попала в ряды тех, кто прибыл в это злосчастное место. Арбалет был настроен еще до того, как она начала целиться — все предосторожности соблюдены, готовность была полной. Но как и всегда, было одно «но». И это был страх; прежде всего боязнь оступиться или совершить осечку.       Казалось, она должна была преодолеть волнение, взять себя в руки, но вот рука немного дрогнула, и болт влетел в первое внешнее кольцо от центра ближе к верхнему своему краю. Сглотнув слюну, она поняла, что растерялась, но отступать было уже нельзя. В следующий момент она ощутила на своем плече руку Дисмаса, и дрогнула скорее от собственного страха, чем от неожиданности.       — Мико, соберись. У тебя все получится, я верю.       — Дисмас?       — Спокойно, крошка… — он вспомнил о своем портсигаре, — Закурить дать? Разгладить нервишки…       — Ну нет, спасибо…       Она стряхнула руку человека с большой дороги и зарядила оружие снова. В глазах уже появился прищур, а в движениях — уверенность. Разбойник ухмыльнулся, отходя к стене, и наблюдая, как следующий болт попал в центр деревянной мишени. Скрещивая руки перед собой, он понял, насколько сильно он помог ей: рядом с такой, как она, всегда должен быть тот, кто придаст стимула, и скажет — «Ты сможешь».       Видя, что место попадания третьего выстрела немногим отличалось от второго, расхититель сплюнула:       — Это нечестно, приятель. Ты помог ей. А мне никто не помогал.       — Тебе и не нужно было, ведь ты была так уверенна в себе… — возразил Дисмас, глядя в потолок, и осознавая, что теперь ему придется потратить несколько драгоценных пуль, которые сыскать снова будет непросто, — Готовьте цель, сейчас вы увидите работу профессионала…       Несмотря на усталость, он старался держаться как можно более стойко. Рука непроизвольно дрожала, как в тот раз, когда он не смог попасть в цель, в Темнейшем Подземелье, одного похода куда хватит ему на всю оставшуюся жизнь. Ему даже сейчас на мгновение привиделось, как из-за мишени выползают щупальца кальмара с глазами с продолговатыми кошачьими зрачками вместо присосок, которые смотрели на него, и словно насмехались, моргая и привередливо дрожа…       — Дисмас?.. — теперь уже девушка в шляпе немного заволновалась; она могла видеть со стороны, как дрожит его левый прищуренный глаз…       …который во мгновение ока почему-то опустел и стал темным, как чёрный сумрак…       Несколько секунд длилось молчание, прежде чем он, наконец, зажмурившись, выстрелил. Пуля попала точно в центр мишени, освобожденной от болтов и дротиков, но он увидел это только после того, как поднял веки и посмотрел на врага, который оказался лишь доской с нарисованными на ней кольцами. Разбойник рассмеялся:       — Та-ак… — признаки страха пропали, осталась только немая суровость, — Запомните, девушки… недобитое…       Перезаряжая кремневый пистолет, он подмигнул арбалетчице, которая стояла чуть поодаль, а затем отвернулся снова, поправляя шейный платок, запачканный кровью, которую отстирать уже не удастся…       — …возвращается с удвоенной силой! — снова прогремел выстрел, который был столь же точным, сколь и первый; Пламени послышался безумный визг чудовища, и под хлопки своих подруг он резко развернулся, доставая еще одну пулю, — О, да!..       Третье попадание произошло почти не глядя: Дисмас постарался сделать это как можно более эффектно, стреляя через собственное плечо. Удивительно точно было рассчитано, как пуля попала в верхнее кольцо мишени.       — Я всегда уступаю дамам…       Мико не могла поверить своим глазам. Он только что потратил последнюю свою попытку, чтобы дать ей… победить в соревновании?!..       — Но… но… — ей не хватало слов, но, поднимая руку, разбойник её прервал:       — Не стоит, мадам, — если бы на нём не было шейного платка, можно бы было видеть, что он широко улыбается.       Сильвия демонстративно откашлялась:       — Привыкай, это всего лишь знак внимания. Он хочет произвести на тебя впечатление…       Ошарашенная, она не могла выговорить и слова, понимая, однако, во что превратился простой дружеский конкурс на меткость. Расхититель так и продолжала бы твердить, что Дисмас холост, что у него нет никого, с кем он мог бы провести незабываемую ночь, и что ему одиноко, если бы Пламя не остановил её выстрелом из пистолета по мишени, который прервал эту длинную и явно не спонтанную речь грохотом:       — Довольно. Ты и так сказала много.       Стоя с приоткрытым ртом, мулатка пыталась сообразить, что только что произошло, но у неё толком ничего не выходило.       — Да брось, Дис, надо же было пошутить… кстати, вы двое отлично смотритесь. Романтика!..       Разбойник только обиженно фыркнул, поправляя шейный платок:       — Может быть, мне рассказать Пенни о том, как ты поучаствовала в состязании?.. Ему бы наверняка хотелось услышать о том, как ты осеклась…       — Ну ладно, ладно… — девушка поправила шляпу и махнула рукой, — Забудьте, что я сказала… — как всегда легкой и непринужденной походкой она удалилась из тренировочного зала, оставляя человека с большой дороги и арбалетчицу в одиночестве…