вокзал и запах дешёвых сигарет.

***

      Я перешагнул порог, осмотревшись. Выгоревшие, местами слегка сменившие свой цвет на более тёмный или вовсе почти серый, светло-молочные обои с узором еле заметных полос, по цвету почти сливающиеся с засаленной бумагой. Самые обычные полы, сделанные под паркет. Маленький шкафчик с вешалкой слева от двери, наверное, для верхней одежды. Справа небольшая тёмно-нюдовая тумбочка с какими-то записками, в которых ничего нельзя было разобрать, но отчего-то кажется, что это названия лекарств.       Самая обыкновенная квартира, на лучшее я и не особо рассчитывал, она напоминала жилище, принадлежащее какой-нибудь бабуле. Так, впрочем, и оказалось. Встретила меня весьма милая и дружелюбная пухлая женщина лет восьмидесяти с ярко-рябиновыми, прямо-таки горящими, волосами и добрыми глазами, любезно предложившая выпить «по чашечке чаю, милок, ты ж, наверное, с дороги устал, хоть чайку-то выпей!». Отказываться всё равно было не очень удобно, так что я согласился. Почти не раздумав, потому что на это «думать» уходит слишком уж много сил, а после долгой и муторной дороги в поезде, и без того занявшей кучу сил и нервов, «думать» — явно не лучший вариант.       Женщина-бабуля за этим самым чаем рассказала немного о себе и о городе. О себе, что зовут её Лариса Алексеевна и ей почти семьдесят шесть. О городе — только самое главное. Сразу стало понятно, что я не первый, поселившийся здесь.       Кухня и прихожая ничем не были отделены друг от друга, поэтому между ними висела одна-единственная лампочка, освещающая сразу обе комнаты.       Сама кухня была не очень большой, а было в ней только самое необходимое. Посередине располагался небольшой круглый столик со светло-васильковой скатертью и двумя стульями из того же дерева. На столе стоял большой пыльный цветок в горшке кирпичного цвета, но названия этого цветка я не знал. Рядом со стеной стояла плита и вытяжка над ней, а слева от стола с неизвестным цветком находился белоснежный холодильник, на который магнитами были прикреплены всё те же неразборчивые записки и маленький календарик за прошлый год с каким-то лесным пейзажем.       В квартире было всего две двери, не считая входную, одна из них отделяла комнату для жильцов от кухни, а другая, по словам Ларисы Алексеевны, вела в ванную.       Комната для жильцов не отличалась от остальных, разве что, в ней красовались недавно поклеенные ярко-фисташковые обои. Все комнаты объединяло одно — ни в одной из них не было ничего лишнего, только самое нужное. И эта не стала исключением.       В комнате вдоль стен стояли две кровати, рядом с одной из них было окно, вид из которого выходил во двор, а на соседней стене висел тёмный ковёр с замысловатым узором. Картину довершал стоящий позади шкаф с наборами различных сервизов: хрустальных, фарфоровых и ещё куча разных чашек и тарелок, наверное, подаренных хозяйке на прошедшие праздники.       Оставив здесь свою сумку с вещами я направился на лестничную площадку, предварительно прикрыв за собой двери.       Уже оказавшись в нужном месте я спокойно достаю из переднего кармана своих любимых, слегка потёртых, светлых джинсов какие-то сигареты, купленные перед вокзалом, усаживаюсь на ступень и зажигаю одну. Наблюдая за расплывчатым серо-голубым облаком дыма приятно думать о всяком.       В подъезде прохладно, даже при том, что днём мне пришлось купить три бутылки холодной воды для того, чтобы избавиться от жажды, вызванной жуткой жарой.       Спустя пару минут не замечаю, как дохожу до своей зелёной комнаты и, перед тем, как лечь на кровать, с той же тщательностью запираю дверь. Закрываю глаза, наблюдая танцы разноцветных фиолетово-мятно-синеватых пятен перед собой и чувствую жгучую усталость, которая, если бы имела цвет, была бы большим серым дымным облаком. Хочется спать и я укладываюсь на кровать не раздеваясь, а уже через пару минут проваливаюсь в сон.       Просыпаюсь я от постороннего шума, как будто разговора, и прислушиваюсь, замерев. Да, это и правда чьи-то голоса. Потягиваюсь и смотрю в телефон, на часах почти десять вечера. Значит, я проспал около четырёх часов. Любопытство к зачинщикам тихого разговора и желание закурить заставляет подняться с постели и выглянуть в кухню.       Конечно, я сразу смог узнать его. И даже не по потёртой серой футболке и не по свежевыбритому затылку, а по нынешнему запаху в квартире.       Когда я только пришёл сюда было ужасно душно и пахло женскими духами, а сейчас я чувствую только ужасно знакомый аромат пены для бритья и буквально ощущаю горечь на языке от того проклятого чая с ромашкой. Жмурюсь, надеясь, что это лишь противный сон и мне надо всего-то проснуться, что всё сейчас исчезнет, а то, что происходит сейчас — воспоминания, порождённые воспаленным подсознанием, которое и без того забито кучей ненужной информации. — Господи, блять… — Этого стало достаточно. Я быстро выбегаю из подъезда, не успев осмыслить собственные слова и чувства, вложенные в них. Оказавшись на улице медленно выдыхаю и останавливаюсь.       Небо было покрыто маленькими ватными облаками, переливалось карамельными, в некоторых местах земляничными и голубиковыми цветами, прежде чем погрузить весь Петербург в липкую темноту ночи, разбавленную яркими огненными пятнами самого города. Опять закуриваю, наслаждаясь видом нового места и стараюсь успокоиться. И всё же, в городе я не впервые, а таким любуюсь в первый раз.       Он выходит мне вслед, когда я уже тушу сигарету подошвой своего белого кеда и, завернувшись в чёрную толстовку с принтом зеленоглазого тигра, как в тёплый клетчатый плед, усаживаюсь на скамейку возле двери подъезда.       Хотелось посмотреть прямо в эти тёмные глаза с крапинкой цвета чёрного кофе, который мы когда-то вместе пили утром какого-то воскресенья. Фыркаю и отворачиваюсь, но чувствую, что он ещё смотрит на меня. — Отабек, скажи мне, какого хера? — Я удивлён не меньше твоего. — бросает кареглазый, присаживаясь рядом со мной и мне приходится опять почувствовать специфичный запах мяты, которым до этого уже успела пропахнуть вся квартира, если не весь дом. — Давай договоримся… — Я не успеваю закончить, как собеседник решает осмотреть меня досконально, во всех подробностях, что неимоверно напрягает и я ёрзаю. Почему-то кажется, что он думает — от холода и продолжает прожигать взглядом, а я решаю продолжить. — Что завтра друг друга больше никогда не увидим.       Алтын лишь кивает. Подумать только. А ведь когда-то эти безмолвные кивки значили гораздо больше, чем сейчас.