ДНИ НЕЗАВИСИМОСТИ / ПостРубежные хроники. Часть XVI

I – А давай ты опоздаешь на самолет… – Фриман, позевывая, целенаправленно ныряет ладонями внутрь расстегнутого плаща Джинни. – И останешься еще на день? – Какой смысл оставаться на один день, Мартин? – она смеется, безропотно позволяя ему поглаживать и сжимать ее грудь. Конечно, он сейчас просто шутит, но для него смысл есть. Ему действительно очень хотелось бы, чтобы она задержалась конкретно на этот день, вот только озвучить ей истинную причину такого желания невозможно. – Ну и съебывай тогда нахуй… – ласково ворчит он ей в губы, прежде чем поцеловать на прощание. – Такси ждет. – Обиделся? – Джинни приводит в порядок потревоженную им одежду и выдвигает длинную ручку компактного четырехколесного чемодана. – Проводи меня до Хитроу, проведем еще немного времени вместе. – Эм, слушай… – Мартина охватывает неловкость из-за того, насколько далека она от сути его мотивов. – Боюсь, в шесть утра я не в состоянии нормально функционировать. – Ладно, возвращайся в кровать, соня, – она еще раз подставляет губы для поцелуя. – Позвонишь? – Разумеется. Из окна спальни он наблюдает, как она, коротко махнув ему, усаживается в машину. Такси, мигнув поворотником, отъезжает от дома, и Фриман вновь опускает темную штору, «выключая» набирающий силу рассвет, – в конце концов у него впереди еще несколько часов сна. Подушки пахнут только что покинувшей его женщиной, и он думает о том, что стоит побыстрее сменить постельное белье. Хотя… – Мартин чуть морщится, закрывая глаза, – можно не торопиться, как минимум сегодня это точно не будет иметь значения. Он ровно дышит, ожидая, что сознание вот-вот начнет заволакивать сонной дымкой, но минуты бегут, а отключиться не получается. Мысли множатся, цепляются одна за другую, и Фриман со вздохом досады переворачивается на спину, уступая не ко времени активизировавшейся мозговой деятельности. Итак, он все же поддался настойчивым рекомендациям Лоры. Мартин в задумчивости складывает ладони под головой. По правде говоря, он с самого начала не сомневался, что именно так ему и следует поступить, и, кстати, вовсе не только ради стратегических измышлений его пресс-агента. Он слишком хорошо провел время в Лос-Анджелесе, чтобы не понимать, что пусть с его стороны и не последовало никаких обещаний, у Джинни есть все основания ожидать от него хоть какого-то продолжения. И, черт возьми, ему совсем не хотелось показаться неблагодарным. И тем не менее он все равно медлил, почти две недели тянул с приглашением, так как вполне резонно предполагал, что визит его американской подруги вновь неминуемо пошатнет едва восстановившееся в отношениях с Беном шаткое равновесие… …После той бурной, ознаменовавшей примирение ночи дело, казалось, пошло на лад. Бенедикт по возможности заезжал, и они занимались любовью, а затем вроде бы непринужденно болтали, но всегда при этом обсуждали что-нибудь постороннее, с виртуозной ловкостью обходя острые углы, принципиально не затрагивая личных тем. И это старательное лавирование со всей очевидностью демонстрировало, насколько тонким на самом деле был лед. Мартин очень не хотел снова ссориться и не хотел чувствовать себя виноватым, но все равно чувствовал – к своему все более ощутимому раздражению. Игра в кошки-мышки с самим собой закончилась как-то раз солнечным утром, когда Фриман, верный излюбленному пристрастию к пешим прогулкам по близлежащим окрестностям, отправился в Hampstead Heath одним из привычных маршрутов – через Heath Street. Он неторопливо брел по улице, отдавая дань погодной благодати, и в нескольких метрах дальше по тротуару вдруг увидел Бена, в компании законной супруги входившего в дверь маленького кафе с забавным названием Bunny Yawn. Что ж, скорость, с которой Мартин развернулся и зашагал в обратную сторону, ошеломила его самого. Сердце колотилось, загрохотавшая в ушах кровь заглушала уличный шум, и все эта ситуация воспринималась настолько глупой, унизительной и неловкой, что он окончательно себя проклял. Да, было бы охуенно, если бы он сейчас здесь прогуливался вместе с Джинни! Было бы чертовски замечательно пройти вместе с ней мимо этого чертового кафе. Было бы просто великолепно позавтракать в ее обществе и пойти на прогулку по парку, а потом вернуться домой и заняться неспешным сексом. И не чувствовать этого блядского одиночества… Бенедикта он информировал только тогда, когда Джинни купила билет «туда и обратно». Позвонил, сочтя, что обойтись сообщением будет проявлением малодушия. * * * – Привет. Найдется пара минут? – Что-нибудь срочное? Я в аэропорту, посадку только что объявили. Точно, он… они же сегодня возвращаются из Монако. Мартина охватывает сильнейший соблазн отложить затруднительный разговор, раз уж тот оказался несвоевременным, но он решает идти до конца. – Я лишь хотел предупредить, что через неделю ко мне прилетает Джинни, так что до 16 марта я буду вне доступа. Черт, 16 марта… Он сразу и не сообразил, что это будет за день. Продолжительное молчание в трубке не внушает особого оптимизма, но затем Камбербэтч реагирует: – Хорошо, я понял. Пока. – Бен, погоди! – полностью подавить чувство вины, как выясняется, не получилось. – Мы еще сможем увидеться… когда ты вернешься. – Мне неудобно говорить, – сухо напоминает ему Бенедикт. – Позвоню позже. * * * Конечно, он не позвонил. Мартин с кривой усмешкой потягивается на постели, садится, подмяв под спину подушки. На глаза попадается приоткрытая створка его огромного гардероба, и память тут же подкидывает недавнее яркое воспоминание… * * * Джинни голышом стоит перед шкафом, с интересом исследуя битком забитое внутреннее пространство. – С ума сойти! – она, посмеиваясь, оборачивается. – Ты мог бы прилично заработать на распродаже. – Что-нибудь приглянулось? – утомленно развалившись на скомканных простынях, Фриман бесстыже блуждает взглядом по ее телу. – Пользуйся, если хочешь. – Серьезно? – Джинни перебирает плотный ряд плечиков. – Может быть, я кое-что себе и подберу… * * * Когда позже она появилась в гостиной, одетая только в его рубашку, галстук и синий пиджак, он понял, что в ближайшие десять дней явно не заскучает. То, что ему пришлось срывать с нее собственную – мужскую – одежду, добавило сексу своеобразную остроту, и, окончательно обезоруженный переизбытком серотонина, он сказал Джинни «да», когда та спросила, может ли она сфотографироваться в его костюме для своего аккаунта в Instagram… Наверное, он сделал ошибку. Мартин нервозно ерошит волосы и выбирается из постели. Потому что одним чертовым фото в этой чертовой соцсети дело не ограничилось, и в итоге он уже и сам, пусть и не явно, но тем не менее засветился на паре снимков. Джинни восприняла это как некое подтверждение определенной серьезности их отношений, и у него не хватило духу ее в чем-либо разубеждать. А может, разубеждать было и не в чем?.. В конце концов их связь теперь и правда выглядела чем-то большим, чем пресловутое приятельство с привилегиями, насколько это вообще возможно с учетом трансатлантического характера их знакомства. В течение полутора недель они вместе жили в одной квартире, вместе засыпали и просыпались, вместе завтракали, обедали, ужинали, вместе гуляли по городу, ходили в музеи… И, кстати, да, прокатились на колесе и даже посетили одну церемонию награждения. В общем и Лора осталась довольна, и он о своем решении пригласить Джинни нисколько не пожалел. И хочется надеяться, не пожалеет… Вернувшись в спальню после кратковременного визита в туалет, Фриман, уперев руки в бока, останавливается перед кроватью, озадаченный сложной дилеммой – то ли вновь лечь и попытаться уснуть, то ли уже похерить эту, судя по всему, бессмысленную затею, несмотря на бессовестно ранний час. В итоге сдается, берется за покрывало, чтобы привести в порядок постель, и снова замирает, не завершив начатое. Может, все же стоит сменить белье?.. Злость на себя накатывает волной, размывая остаточные флюиды калифорнийского позитива, заставляя полностью переключиться на настоящее. Ну какого хрена он опять превращается в жалкого идиота?! На что он надеется, чего ждет?.. Даже если Бен и появится у него в ближайшее время – что еще под вопросом, то в любом случае не сегодня. Не о чем беспокоиться. Как будто ему больше нечем заняться… Еще минуту Мартин сердито пялится на покрывало в своих руках, затем откладывает его в сторону и начинает сдергивать наволочки с подушек. II Ссылку на статью ему под вечер присылает Лора, сопроводив сообщение скептическим смайлом. The Telegraph. 16 марта 2018 года. Интервью Мартина Фримана: Для меня быть в «Шерлоке» больше не весело… Вашу мать, ЧТО?! Ошарашенный, он снова и снова перечитывает заголовок, затем пробегает глазами основной текст статьи и, раздираемый гневом и отвратительным чувством беспомощности, звонит Лоре. – Я этого не говорил! – Мартин… – Я, блять, того, что вынесено в заголовок, не говорил! Эти еб… – он с большим трудом проглатывает крайне осложненное разнообразными определениями словосочетание, – в общем, переиначили все, как обычно. – Хорошо, я позвоню в редакцию, посмотрим, что можно сделать. – Да, пожалуйста, – Фриман сдавливает ладонью затылок, ощущая безысходную, тягостную усталость. – Меня же теперь из-за этой херни заебут… – Возможно, не стоило в принципе поднимать тему «Шерлока», – в голосе Лоры и близко нет сочувственной интонации. Определенно не стоило. Нажав отбой, он возвращается к злополучному журналистскому опусу в The Telegraph. «Настоящая причина нашей встречи — разговор о новом сборнике Фримана Jazz on the Corner…» Вот именно, чертов говнюк, Jazz on the Corner! А ты про что сразу взялся расспрашивать?! Конечно, кому нахрен сдалась какая-то джазовая пластинка, когда есть более важный, перманентно актуальный вопрос – воссоединятся ли они наконец с Камбербэтчем в очередном фильме Marvel или в продолжении «Шерлока»! Ебаный абсурд! Бред собачий. И главное, он сам, как безмозглый придурок, повелся, пошел на поводу у этого нахального, настойчивого писаки, который так и норовил ткнуть его носом в какое-нибудь дерьмо! «Четвертый сезон «Шерлока» финишировал в январе 2017 года на фоне шквала негативных заголовков, обвиняющих некогда широко известное шоу в том, что оно стало запутанным и чрезмерным. Как Фриман относится к этому недовольству?» И что, скажите на милость, он должен был отвечать? Неужели неясно, что вовсе не он несет ответственность за сюжет и не ему публично критиковать шоу, будучи его частью? Ну, что ж, он признал, что сериал и правда не смог удержать планку. Вот только для него самого главная проблема «Шерлока» совсем не в этом… Взвинченный и несчастный, Фриман идет заваривать чай, но универсальное средство для восстановления душевного равновесия не срабатывает, воспоминания наваливаются, заставляя вновь остро переживать прошлое. Ну как же так вышло, что к четвертому сезону все окончательно самым беспощадным образом перепуталось?.. Как они допустили, чтобы их экранная жизнь в конце концов настолько смешалась с реальной, что в какие-то моменты это становилось абсолютно невыносимым. Порой граница между их собственными чувствами и чувствами их персонажей стиралась вчистую, и одному Богу известно, сколько моральных сил он иной раз тратил на то, чтобы просто делать свою работу. Иногда это реально был блядский ад… Взять хотя бы ту сцену, в которой Джон признается в измене Мэри. Ведь до сих пор при мысли о том съемочном дне у него к горлу подкатывает тошнота! Стоять перед Амандой и Беном и во всеуслышание каяться: «Я тебе изменил» было чертовски мучительной пыткой. Аманда так брезгливо, презрительно усмехалась, а он чувствовал себя выпотрошенным, вывернутым наизнанку. Он и сейчас совершенно уверен, что не справился в той сцене ни с одним дублем, хотя Бен и пытался ему помочь… И это еще полбеды. Мартин снова тянется за телефоном. «Он кажется более расстроенным спекуляциями бешеных фанатов шоу о том, что Уотсон и Шерлок – влюбленные. «Была уйма людей, которые просто знали, что это закончится тем, что мы будем вместе», — говорит он, все еще звуча раздраженно спустя пятнадцать месяцев после того, как последний эпизод был показан в эфире. Для протокола: «Я и Бен, мы буквально никогда, никогда не играли и момента как любовники. Мы не еб…е любовники», — с силой говорит он». Вот же черт. С досадой поморщившись, Фриман лезет в кухонный шкафчик за алкоголем. Виски жгуче проваливается в желудок, лишь отчасти притупляя болезненную ожесточенность. Да, он был уже порядком раздражен, когда этому любознательному ублюдку приспичило поговорить еще и о фанатских претензиях к сериалу! Какие, блять, комментарии он мог дать? Может, рассказать, как, обнаружив, что его реальное отношение к Бену благополучно просачивается на экран, он стал стараться в изображении Джона максимально предотвращать столь неуместную откровенность – тем более что с появлением Аманды в составе шоу подобное стало принципиальной необходимостью?.. Да, само собой, они с Беном не должны были играть любовников, и, разумеется, они их и не играли, проблема заключалась лишь в том, что они любовниками являлись, и данный факт, судя по всему, периодически накладывал отпечаток на их игру, несмотря на все их актерские ухищрения. Так что страстная убежденность чертовой кучи фанатов в том, что они намеренно рисовали своих персонажей романтически любящими друг друга, стала, что называется, чертовой глазурью на чертовом торте! Особенно когда обманутые ожидания обернулись гневными обвинениями… Мартин еще раз прикладывается к бутылке, и тут жизнь подкидывает ему новую неожиданность. «Ты один? Я могу зайти?» А вот это действительно сюрприз. Он едва успевает написать в ответ: «Да и да», когда щелкает замок входной двери. – Бен? Ты разве не… Камбербэтч, не говоря ни слова, проходит мимо, несильно, но вполне красноречиво задев его плечом. Отлично. Кажется, предстоят военные действия. Всколыхнувшаяся было радость гаснет. Фриман следует за своим гостем и хмуро интересуется: – Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть на дне рождения своей жены. – Я там буду, – веским тоном успокаивает его Бенедикт, останавливаясь посреди гостиной, и, глянув на наручные часы, добавляет: – Через час восемнадцать минут. – Супер, – с энтузиазмом кривится Мартин. – Так, собственно, чем обязан? Камбербэтч осуждающе меряет его взглядом. – Я, знаешь ли, сегодня прочел, что для тебя быть в «Шерлоке» больше не весело. Господи Иисусе!!! – Бен, ты серьезно?! – Фриман чуть ли не всплескивает руками. – Тебе ли не знать, как нахуй все перевирается ради громкого заголовка? Я не об этом говорил… – А о чем? О том, что мы с тобой не ебаные любовники? – Да нет же… Я… – замявшись, Мартин опускает голову, отчасти признавая обоснованность обвинения. И что его заставило выбрать именно такую формулировку? Вероятно, откровенная насмешка в глазах журналиста, снисходительно наблюдавшего за его жалкими потугами описать чертового павлина, избегая упоминаний его хвоста... Ну а вообще, что он такого сказал? В конце концов… – В конце концов я ведь и о тебе забочусь. – Я в состоянии позаботиться о себе сам! – неприязненно припечатывает Камбербэтч. Фриман кивает, отворачивается к окну, ловя себя на внезапном желании оказаться где-нибудь в другом месте, а затем сдержанно констатирует: – А ты изменился. – Вот как? – на лице у Бена появляется нарочито удивленное выражение, полные губы издевательски изгибаются. – Голливуд испортил? – Нет, – хмыкает Мартин. – Просто… стал жестче. Его собеседник с мрачным видом пожимает плечами: – Такое случается, когда приходится много врать. Ну так не ври!!! – хочется заорать Фриману. Вместо этого он, вздохнув, усаживается на диван и как можно миролюбивее замечает: – Я все равно не понимаю, что тебя так задело. Попытка хоть немного снизить накал страстей не увенчивается успехом. Даже наоборот – теперь Камбербэтч выглядит еще более уязвленным. – Любой, кто прочтет статью, будет думать, что ты больше не хочешь со мной… работать. – Господи, Бен, но ты-то прекрасно знаешь, что это не так. – Не знаю, – со значением оглянувшись по сторонам, Бенедикт отрицательно покачивает головой. – Больше нет. Что ж, видимо, этот разговор был неминуем. Мартин снова вздыхает: – Она уехала. – Но она же опять приедет. Возможно… Мысль об этом вовсе не кажется неприятной. Прищурившись, Камбербэтч пристально в него вглядывается и вдруг порывистым жестом вытаскивает из кармана брюк телефон. Большие пальцы рук быстро движутся по зажегшемуся экрану, и спустя мгновение его суют под самый нос Фриману. Instagram Джинни. Фото, которое он для нее сделал в честь Международного женского дня, тогда у них вновь случилась «костюмированная вечеринка». Стоит признать, она выглядела эффектно в его одежде, лежа на этом самом диване в гостиной. Правда, поза и ракурс получились несколько вызывающими… – Скажи, ты ведь сразу здесь же ее и трахнул? Готов поспорить, взял сзади. Блять, это слишком… Это настолько слишком, что щеки Мартина загораются, как после обжигающих оплеух, и он сам толком не понимает, как ему удается не задохнуться от ярости. Он сжимает зубы так, что вздуваются желваки, а слова начинают больше походить на шипение. – Бен, что ты от меня хочешь?!! Что ты, мать твою, от меня хочешь?! Чтобы я сидел здесь в одиночестве и ждал, когда ты выкроишь для меня время между твоей работой и твоей семьей?!! Бенедикт упрямо вздергивает подбородок. – Ну я же когда-то сидел и ждал. – Я помню. Помню! И мне действительно интересно, как долго ты еще намерен меня попрекать! – Я не… – Камбербэтч делает шаг назад, отступая в буквальном смысле, но уже через пару секунд снова преисполняется самоуверенности. – Причем тут какие-то попреки. Просто вопрос справедливости… – ДА ЕБАЛ Я ТВОЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!!! – резко вскакивая с дивана, вне себя орет Фриман. Черт! Черт! Он все-таки сорвался! Сорвался! Мартин зажмуривается, изо всех сил пытаясь совладать с разбушевавшимися эмоциями. Что там рекомендуют эти ебаные психологи?! Считать до десяти. Дышать. Вдох – выдох. Вдох – выдох… Когда он открывает глаза, Бенедикт, сгорбившись, стоит у камина, упираясь локтями в каминную полку и сжимая ладонями понурую голову, и Мартин окончательно впадает в отчаяние. – Бен, послушай, мы же с тобой договаривались… Помнишь? Мы с тобой договаривались. То, что между нами – это одно, а наша повседневная жизнь, наши отношения с… другими людьми – это другое. И одно никак не должно на другое влиять! И мы договорились, что будем продолжать так, пока нам обоим это будет необходимо, пока нам обоим или одному из нас это не надоест. Так какого же хрена?! Он замолкает, обессиленно глядя в спину любовнику. Камбербэтч еще некоторое время остается в этом же положении, затем разворачивается, избегая зрительного контакта. – Мне нужно идти. Я должен быть на дне рождения моей жены. – Само собой, – Фриман чувствует себя совершенно разбитым. После ухода Бена у него жестоко разбаливается затылок, в груди словно застряла колючая, надсадно царапающая заноза, и, позволив себе еще одну порцию виски, он решает пораньше лечь спать. * * * Камбербэтч заявляется к нему снова в четыре часа утра. Разбуженный громкой возней в коридоре, Мартин, спросонья щурясь от света, выглядывает из спальни, чтобы обнаружить того сидящим на полу у входной двери, очевидно пьяным настолько, чтобы совсем не стоять на ногах. – Черт возьми, Бен, – он приседает рядом на корточки. – Как ты вообще в таком состоянии здесь оказался? И почему ты сейчас здесь, а не дома – под боком у своей именинницы… – Тсс… – состроив шаловливую рожицу, Бенедикт прижимает палец к его губам. – Все спят. Я ушел тихо-тихо. Я никого не разбудил. Я молодец? – Молодец, – вздохнув, Фриман мягко перехватывает его руку. – Давай-ка вставай. Я помогу. С трудом поднявшись, они добираются до кровати, Камбербэтч, издав удовлетворенный звук, плюхается на нее и притягивает к себе Мартина. – Погоди, – тот освобождается из объятий. – Сначала стоит тебя разуть. Вновь присев, он снимает с Бена ботинки, сопровождаемый немного сумбурной, но напористой болтовней. – Ты знаешь, где я был? Ты не знаешь, где я был. Вернее, конечно, знаешь, ты же сам мне сказал: «Иди ты нахуй на день рождения своей жены…» – И вовсе я не так сказал, – протестует Мартин, но протест не привлекает к себе внимания. – …Я и пошел. Но ты не знаешь – куда. А я пошел в клуб! А знаешь, в какой клуб? Не знаешь… – Господи Иисусе… – Не господи Иисусе, а Ronnie Scott’s! А знаешь, где он находится?.. – Знаю, – Фриман стаскивает с друга куртку. – Бен, джинсы тоже надо снять… – …Он находится прямо напротив твоего любимого бара Italia! Понимаешь, что это значит? – Камбербэтч послушно приподнимает зад. – Если честно, не понимаю, – Мартин дергает за обе штанины. – Это значит, что я весь вечер как будто находился рядом с тобой! Горло перехватывает, и Фриману приходится постараться, чтобы голос звучал нейтрально: – Бен, уже глубокая ночь, пора ложиться, утром поговорим. – Почему утром? Я еще не все рассказал! – Бенедикт сердито насупливается, и тут же выражение его лица меняется на озорное. – А я приставал к какому-то парню в туалете! Очаровательно. Только этого не хватало. – Ну и как? Завтра ждем счастливого объявления в желтой прессе? – Да не, – беспечно взмахивает рукой Камбербэтч. – Ничего ж не случилось. Просто он… так забавно напевал, пока ссал, – сдавленное хихиканье обрывается так же внезапно, как и началось, – а я… ну, это… мне не хотелось… то есть мне хотелось… Хотелось немного побыть не там, не с ними… Он замолкает, в осоловелой угрюмости уставившись в одну точку, а затем, встрепенувшись, снова демонстрирует хмельной задор. – Так что мы с ним лишь немного поболтали… про Иб… бицу там… и… О! – в глазах Бена загораются хитрые огоньки. – Мы танцевали сссальсу! – С этим парнем? – искренне удивляется Фриман. – Да нет же, с Соф… Тьфу! – вдруг раздражается Бенедикт. – Я не про это же вообще в смысле с кем! Вот ты ум… меешь танцевать сальсу? – Не умею. – А я тебя научу! С совершенно неожиданной, учитывая его стадию опьянения, прытью Камбербэтч вскакивает и хватает Фримана в охапку, буквально приподнимая над полом. Теряя тапки и отчаянно чертыхаясь, Мартин упирается ладонями захватчику в плечи, тот, покачиваясь, силится сделать пару танцевальных движений и в итоге ожидаемо опрокидывается обратно на постель, так и не расцепив рук. – Учитель хренов… – ворчит Мартин, безрезультатно пытаясь выбраться из капкана. – Эй, ты что там – заснул?.. Он почти уверяется в собственной правоте, когда Бен опять оживает и еще сильнее наваливается на него сверху. Горячие, влажные губы тычутся в шею и подбородок. – Я хочу затрахать тебя до полусмерти… – Эм… ладно, – в любом случае с пьяными лучше не спорить. Следующие минут пять Фриман неподвижно лежит, слушая легкое похрапывание прямо в ухо, потом все же возвращает себе свободу, аккуратно перевернув тяжелое тело и укрыв его одеялом. – Ну, завтра так завтра. Спокойной ночи. * * * Наутро он оставляет рядом с кроватью таблетки и стакан воды. Телефон Бена снова и снова глухо гудит где-то глубоко в недрах брошенной на стул куртки, и Мартина вдруг посещает курьезная мысль – может, ответить на звонок, сообщить, что с «мужем и отцом» все в порядке?.. Черти что. Фриман тихо фыркает и идет в душ. Пока он занимается приготовлением немудреного завтрака – жарит яичницу, подсушивает тосты и заваривает чай, обстановка в спальне по-прежнему неизменна – телефон периодически гудит, а Бенедикт спит. И лишь когда, поразмыслив, Мартин накрывает на стол в столовой, из комнаты напротив начинают доноситься новые звуки – шорохи и постанывания, приглушенные ругательства, неуверенное шлепанье босых ног по полу. Судя по всему, телефон наконец добивается своего, и Фриман намазывает сливочным маслом тост, стараясь не прислушиваться к негромкому хриплому баритону. Закончив короткий разговор, Камбербэтч перебирается в ванную, а потом появляется и в столовой – на удивление бодрый и с влажными, зачесанными назад волосами. – Есть будешь? – Мартин кивает на сковороду с яичницей. – Ой, нет, – Бен берется за заварочный чайник. – Я лучше чаю. Он наполняет чашку и присаживается за стол, в нахмуренных бровях читается напряжение, определенно вызванное не только похмельным синдромом, так что Фриман выступает с инициативой: – Предлагаю пропустить часть со взаимными извинениями за вчерашнее. – Ок, – быстро соглашается Бенедикт, впрочем, особо не выглядя виноватым, и, помолчав, внезапно произносит то, что когда-то уже говорил, – так давно, что Мартину сейчас кажется, что в другой жизни. – Я не хочу тебя ни с кем делить. Что ж, в нынешних обстоятельствах это более чем несправедливое заявление, но очевидно, что справедливость – не то, о чем сейчас Фриману стоит упоминать, поэтому он просто подытоживает: – Тебе придется, Бен. – Я знаю. Камбербэтч делает несколько глотков чая, ставит чашку на стол и, чуть наклонившись вперед, многозначительно сообщает: – Вот только не надейся, что я с этим смирюсь. Да куда там… Фриман ухмыляется поверх своей чашки: – Засранец эгоистичный. Бен возвращает ему ухмылку, упорно не отводя взгляд, и невидимая связующая нить между ними вдруг становится горячей и осязаемой. – Скажи… – Мартин медленно проводит языком по нижней губе, – насколько ты в данный момент физически несостоятелен? – Нарываешься? – с удовлетворением осведомляется Камбербэтч. – Проясняю реальность угрозы. Ночью ты озвучил желание затрахать меня до полусмерти. – Угроза более чем реальна. – Отлично. Пауза наэлектризовывает атмосферу еще сильнее, и Фриман ощущает, что буквально каждая клеточка его тела ноет от возбуждения. Он опять облизывает пересохшие губы: – Тогда, может, мы… И тут Бен, снова нахмурившись, опускает глаза. Блять. По комнате как будто прогуливается сквозняк. Невольно поежившись, Мартин щелчком отправляет в полет скомканную салфетку. – Хотя нет, ты же, наверное, не задержишься. Сегодня ведь суббота. Семейный день… – В квартире осталось хоть одно место, где ты бы не занимался сексом с ней? Теперь они вновь смотрят в глаза друг другу, и пусть границы повторно нарушены, в этот раз Фриман не испытывает возмущения, безоговорочно готовый идти навстречу. Он приподнимает брови, обеими ладонями поглаживая столешницу. – Здесь?.. – выражает сомнение Камбербэтч, тем не менее явно проникаясь идеей. – Да ладно… – Ага. Нетронутая целина. Они встают со своих мест одновременно. Полминуты требуется на то, чтобы расчистить поверхность, переложив всю посуду на стулья. Еще через полминуты Мартин уже сидит на столе, обхватив Бена ногами, как можно теснее прижимая его к себе. Сладостное сдавливание в паху вынуждает ерзать в поисках большего трения, и когда Бенедикт чуть отстраняется, разрывая поцелуй, Фриман издает сердитый и нетерпеливый стон. – Шшш… – с улыбкой горячо выдыхает Бен, заставляя его откинуться на спину, и, избавив от штанов и трусов, склоняется между бедрами. Господи ты боже мой… Мартин зажимает себе рот ладонью. Язык и губы Камбербэтча хозяйничают у него в промежности с неизменной ловкостью и нахальством, так что Фриману остается только тихонько поскуливать, стараясь не потеряться в овладевающей им неге настолько, чтобы позабыть про соседей. Кончая, он прикусывает кулак и в изнеможении расслабляется, намереваясь предоставить себя в полное пользование любовнику и лениво размышляя о том, что стоило бы заранее принести из спальни лубрикант. Но Бенедикт, растрепанный и вспотевший, вдруг снова наклоняется над ним, приникая мокрым лбом к животу. – Слушай, я, кажется, все-таки… Я, наверное, не… – Шшш, – как можно мягче останавливает его Мартин. С некоторым усилием он слезает со своего жесткого ложа, разворачивает Бена спиной к столу и расстегивает на нем джинсы, водя носом по шее над горловиной футболки. Бенедикт, все еще отчасти сконфуженный, в свою очередь устраивается на столешнице, ложится навзничь, позволяя раздеть себя ниже пояса. Полюбовавшись открывшейся перспективой, Фриман шире раздвигает его колени и приступает к зеркальному ответу на полученное удовольствие… * * * – Когда теперь увидимся? – прислонившись плечом к стене и спрятав руки в карманы домашних брюк, Мартин наблюдает, как Бен одевается перед уходом. – Не знаю, – честно признает тот. – В ближайшие дни, скорее всего, не получится, а потом я улетаю в Америку. Возвращаюсь 6 апреля. – Я в это время буду в Италии. Вернусь 11 апреля. – У меня тур по Азии. Но появлюсь в Лондоне в районе 19-го числа. – Я буду в Нью-Йорке, – Фриман с усмешкой покачивает головой. – Похоже, не судьба, да?.. – Наша ебаная работа, – шутливо сокрушается Камбербэтч и подмигивает. – Но ты всегда можешь просто сидеть и ждать. – Ой, да пошел ты на х… Бенедикт проворно затыкает его поцелуем. Прежде чем распрощаться, они еще долго целуются в коридоре, но, оставшись один, Мартин осознает, что засевшая в груди странная, нервирующая заноза так никуда и не делась.