A Little Death

      Сочетание поистине невозможное. Понятия взаимоисключающие настолько, что в дуэте уничтожают друг друга.       Жан был таким всегда. Кожа грубая, шершавая, волосы пережжёные и выгоревшие, ладони крепкие — не вырваться из хватки просто так. И сам он всегда до ужаса горячий (во всех смыслах). Губы у него сухие, тёплые, и пахнет он так же — тепло и сухо, размыто, как будто выгорел этот запах под палящим солнцем. Не выгорают в нём только янтарные глаза, способные как то же самое солнце выжигать взглядом и прожигать до самого нутра.       После первой вылазки Эрен понял — это степь. Сухая, широкая и до ужаса жаркая, выжигающая воздухом лёгкие. Негде в степи скрыться от зноя, негде найти убежище, если не готов сражаться с самим солнцем. И на Жана это так похоже…       Он любит, когда сухо. Почти не использует смазку — ссылается на экономию, — входит резко и весь, заполняет жаром внутри, как заполняет лёгкие сухой воздух. Голова сразу начинает кружиться, во рту пересыхает. Чувство отвратительное, но такое сладкое… И Эрен поддаётся этому жару. На вылазке — вдыхает во все лёгкие, под Жаном — раскрывается до конца, впускает до основания. Вцепляется в сухие плечи до побеления пальцев, натягивает кожаные поводья до покраснения ладоней…       Волосы у Эрена намокают быстро, ему жарко — и в степи, и в постели. И он не может разделить в своей голове эти воспоминания, ему мерещится под собой выжженная земля, а вместо свечи на полке яркое солнце. А дышит Жан, как загнанная лошадь — тяжело, рвано, хватает последний воздух ртом, кашляет и хрипит. И Эрена ведёт в лишь ему ведомые дали, где сухая трава — никак не скомканная простынь — щекочет спину.       Совсем иное творилось у Жана в голове. Его чаровал тонкий, почти неуловимый запах хвои. Не с леса тянуло — из тёмно-зелёных глаз, из смоляных в полутьме мокрых волос, из мерного и почти ровного дыхания. Так дышали звери в лесу — полной грудью, почти до головокружения, впуская хвою и смолу в лёгкие. А потом под лишь им ведомую музыку ветра бежали меж стволов и корней.       А у Эрена музыка своя — из стонов и вздохов, тихих нашёптываний и аккуратных движений. Головой тряхнёт, чёлку со лба убирая, руки положит по-другому — как зверь, устраивающийся в берлоге, и позволяющий устроиться там же. И Жан устраивается внутри него, между узких стенок, руки запускает в волосы цвета коры, а взгляд утопляет в хвойных глазах. И лучинки от зрачка, как маленькие хвоинки, а у самого края радужки будто солнце пробивается сквозь ветки.       И весь Эрен состоит из этого леса. Венка, бьющаяся под кожей, будто ползущий под корой жучок. Капля пота, текущая по шее от волос, будто сочащийся из берёзы сок — безвкусный почти, лишь чуть… Солёный — Жан припадает языком к шее, слизывает единственную влагу, как когда-то из самого дерева пил. А от мокрых волос пахнет хвоей — той самой, в зарослях которой Эрен сидел в засаде и которой пропах насквозь.       В глазах у Жана темнеет, как темно хвойном лесу. И внутри Эрена тесно так же, как в этом лесу — ни шага сделать нельзя, чтобы не запнуться об корень. А Жан запинался об его ноги, костлявые и острые, тихо выругиваясь, но всё равно чувствуя странное… Спокойствие. С Эреном было спокойно, как спокойно бывает в лесной тишине. И Эрен тихий, стонет негромко, но чувственно, а ветки в голове сходятся перед глазами…       Сочетание поистине невозможное — лес и степь. Понятия взаимоисключающие настолько, что в дуэте уничтожают друг друга — не бывает ведь так, что посреди степи растёт раскидистая ель, и не сыщешь в лесу ковыля. Но отыскать в человеке кусочек целого мира вполне возможно.       У Жана пересохли губы, как сохнут листья у злаков. Эрен целует его влажно, языком смазывая сухое нёбо. С него течёт в три ручья, как струится из свежего надруба смола. И пахнет от его мокрой кожи этой самой смолой и хвоей. Жан прижимается носом к солёной шее, вдыхает, а Эрен утыкается в его сухие волосы и дышит жаром, обжигает лёгкие. Внутри жар один, тягучий и влажный, а в лёгких совсем другой, сухой и обволакивающий.       — Воды принести? — хрипом спрашивает Жан, поднимаясь на локтях над измученным телом. На их животах белёсые пятна уже остыли, как стынет и вода в лесном озерце. Холодно, и Жан оттирает краем простыни живот, тащится в угол комнаты к графину, сам выпивает залпом три стакана, один до краёв полный подносит Эрену. Он пьёт тоже жадно, как напиваются весной корни молодых сосенок и елей.       — Когда-нибудь я сгорю под тобой, — тихо шелестит звонким голосом Эрен, отдавая стакан. Чем-то странным, сокрытым далеко за словами, польстила эта фраза, и Жан позволил себе полуухмылку, от взгляда на которую загорелись румянцем щёки Эрена.       — Я постараюсь сжигать тебя нежно, — в самую шею на выдохе, и Эрен тает, мурашками ссыпается вниз по позвоночнику. Голос у Жана особенный — хриплый, но равномерный, переливчатый. Так травы колышутся на лёгком ветру.       Рядом с ним, как и в его объятиях, всё ещё горячо, кожа у него сухая, а взгляд изнутри сияет солнцем. А из глаз Эрена всё ещё тянет хвойным ароматом, волосы будто налиты из смолы, а текущая промеж лопаток капелька пота — тот самый берёзовый сок. И они оба всё ещё части противоположных, но чарующе-чудесных миров…