я размазан по паркету как октябрьская грязь

слёзы на шнурках, вкус дешёвых сигарет

       Отсюда всё и началось. Ежедневные прогулы, запах осени вперемешку с сигаретами и болью в горле каждое утро. Трэвис, стало быть, начал думать, что не так уж всё и плохо. До восемнадцати всего лишь пару лет. Он думал, что всё обойдётся, что настоятелям наплевать. Наивный.        В начале октября уже было достаточно холодно, но это не останавливало Фелпса носить один тонкий свитер. – Не холодно? – спросил как-то Салли, кутаясь в крутку и пытаясь заставить работать зажигалку, в которой, кажется, окончательно закончился газ. – Нет. – врал ему Трэвис. Было холодно. До жути холодно        Каждое утро начиналось однотипно. Он просыпался то ли от головной боли, то ли от того, что задыхался, то ли от всего сразу. Нельзя было точно сказать. Единственной мыслью было «поскорее бы», вспоминая горечь во рту и сладкий запах голубых волос. Он не помнил, когда точно начал понимать, что испытывает к «тому парню, что похож на девчонку» не ненависть и отторжение, а нечто иное. Настолько сильное, что боль в грудной клетке по ночам не давала спать, а светлый образ перед глазами не оставлял Трэвиса в покое. Стало быть, он начал думать, что Бог есть. Посещать исповедальню стало неприятнее в сотни раз. Ночами, когда на сон не хватало сил, Фелпс думал. Думал много и обо всём. О запретных чувствах, о Салли Фишере, о сигаретах, о Салли Фишере, об отце, о Салли Фишере, о Боге, о Салли Фишере. Иногда хотелось лишиться рассудка, чтобы не думать так много.        Сал тоже думал. Правда, несколько иначе. Он думал о последствиях. Почему Трэвис здесь? Почему он такой апатичный и холодный? Почему он? Почему, почему, почему. Миллион «почему» смешивались в голове и пораждали страх быть отвергнутым. – Почему у тебя синяки на руках? - заметил Салли, когда в очередной раз протягивал зажигалку Трэвису. – Какая, ей Богу, разница? - явно уходил от ответа его собеседник. – Или с побитыми сигаретами не делишься? – Забей.        Трэвис всегда разговаривал, если не язвив, то не о себе. Да и не спрашивал почти ничего. Обычно просто слушал, а потом ничего не отвечал и уходил. Салли хотелось завалить его шквалом вопросов, но какой в них был смысл, если Фелпс вечно уходил от ответов или вовсе посылал Фишера с распросами куда подальше. Боялся. Боялся, что осудят, что посмеются. Легче послать нахуй с такими вопросами, чем потом выслушивать насмешки.        Легче ли?        Запах сырости и мокрой древесины успокаивал. В лесу хотелось проводить всё больше времени, даже если сигарет в кармане не осталось совсем. – Кстати, Сал, – Фелпс кинул остаток сигарты себе под ноги, не выкурив и половины, – Почему ты носишь протез?        От этого вопроса, Салли немного передёрнуло. Не столько с его содержания, как с самого факта, что Трэвис задал ему вопрос. Ответ не заставил себя долго ждать. Салли расстегнул крепления протеза и снял его. Немного замедлив, правда, но снял. Даже постарался улыбнуться Трэвису, не смотря на то, что это приносило адскую боль его щекам.        Фелпс ничего не ответил, только взглянул на Салли и, кажется, тоже улыбнулся ему. Впервые Фишер увидел на его лице улыбку. Не язвительную усмешку, а именно улыбку. Искреннюю и, возможно, самую красивую что он когда-либо видел. – Холодно. Пошли уже. – глубоко вздохнул Фелпс, стараясь в полной мере насладиться запахом древесины и искренности.