я размазан по паркету как октябрьская грязь

у тебя пять терзаний, а у меня мильён

       Когда чего-то очень сильно ждёшь, то время тянется изнурительно медленно, раздражая до царапин на запястьях. Салли считает каждую секунду, смотря в никуда, пропуская каждое слово проповедника мимо ушей, умудряясь как-то вместе с этим иметь неплохой средний балл. Уже и не вспомнить тех беззаботных дней, когда мама каждый раз целовала его на ночь, а отец мог позволить алкоголь только на праздники. Уже почти полгода Сал смотрит на одни и те же грязно-серые стены, ходит по скрипучему деревянному полу, ест сухой хлеб на обед и засыпает на ужасно неудобной кровати. И он не жалуется, не потому, что ему всё нравится, а потому что не хочет тратить на это время. Даже Богу к черту не сдались его жалобы на жизнь.        Фишер в спешке надевает куртку и выходит из главного корпуса во двор школы. С каждым шагом он наберает скорость и пару раз оглядывается. Снег шумно скрипит под ногами когда Сал перепрыгивает через школьное ограждение. Уже полгода он перепрыгивает через ограждение и эти полгода кажутся вечностью, непреодолимым пространством от Земли до Андромеды, если не больше. Даже думать не хочется, сколько ещё времени он проведёт в этой клетке из колючих проволок, будто преступник.        Запахи снега, хвои и сигарет смешались воедино и ударили в нос. Салли слегка сморщился от едкого «аромата» и глубоко вздохнул. Обычно его «друг» не заставлял себя долго ждать, но сегодня не увидеть Фелпса у «их места» не входило в планы Салли. Дружба, честно говоря, у них всё ещё сомнительная, но это лучше, чем было два месяца назад. Сал видел, как трудно даётся Трэвису общение, да и в целом любые коммуникации. Как-то они вместе ходили на исповедь. Всего пару-тройку раз, но этого хватило, чтобы понять, как Трэвис запинается каждые три слова, забывает что-то и выдумывает чушь, так что Фишер не особо хотел докучать ему, доставляя дискомфорт. Сначала, конечно, пытался расспрашивать о чём-то, но Трэвис воспринимал весь его интерес как угрозу. Только когда Сал снял свой протез, оказывая знак доверия, Фелпс стал спокойнее. Он открывался Салли и тот даже не думал игнорировать, понимая, что Трэвис оказался заложником ситуации. Он не выбирал в какой семье родиться и Сал понимал это. Возможно, он был единственным человеком, понимающим это.        Фелпс сам начинал спрашивать или рассказывать о чем-то, даже иногда жаловаться на отца, его контроль и мучительные головные боли каждую ночь. Много ли людей слушали его рассказы? Нельзя сказать наверняка, но Салли мог бы предположить, что нет. С каждым днём он убеждался, что Трэвис определённо не тот, кем хотел казаться в их первую встречу и определённо тот, кто не безразличен Салли.        Не то, чтобы Сал так уж сильно волновался за Фелпса, мало ли, домашнее задание или снова задержали на проповеди, но на ум всегда приходят самые плохие мысли. Фишер не из тех, кто стал бы поднимать панику из-за навязчивых мыслей, поэтому предпочёл бы бездействовать.        Громкий скрип снега заставил Салли резко обернуться и увидеть быстро идущего Трэвиса в его растёгнутой бледно-красной парке. – Ты поздно. - встревоженно подметил Сал, – Всё в порядке? – В..в полном. - голос Трэвиса дрожал, и как бы он не пытался скрыть это, всё равно не выходило. – Ладно. – Нет, блять, Сал, ничего не в порядке! Ничего! - Фелпс почти срывался на крик, заставляя себя не зарыдать как двенадцатилетняя девчонка прямо на глазах у Фишера, – Я ненавижу этого урода, просто мать его, ненавижу, Сал.        И как бы это не звучало прискорбно, он понимал о ком говорил Трэвис. Больше всего он рассказывал о своём отце. Проповедник с собственной церковью в каком-то Богом забытом городе, отец, религиозный фанатик и тиран. Все шрамы, все синяки и ссадины, все психические проблемы и вся боль внутри беззащитного исхудалого парнишки его рук дело. Трэвис не говорил об этом напрямую, но догадаться было не сложно.        Трэвис просто сидел на снегу опустив взгляд своих красных от слёз глаз, и вся эта картина вводила Салли в тихий ужас, от осознания того, что он не в силах сделать ничего, кроме как сидеть и смотреть на него. Вряд ли бестолковые слова поддержки помогут или хотя бы создадут иллюзию того, что всё будет хорошо. Чья-то жалость – самое ужасное чувство, которое может испытывать на себе человек. Едкое и мерзкое, разъедает внутренности будто кислота. Фелпс ненавидит его больше собственной жизни, потому что все люди, которых он встречал испытывали к нему либо жалость, либо ненависть. Но не Салли. – Чел, - на вдохе начал Фишер, коснувшись руки Трэвиса, – если ты хочешь высказаться. – Пошёл он нахуй. Я ненавижу этого ублюдка, кем бы он мне не приходился. - Фелпс сжал чужую руку. – Из-за чего? – А? Не.. неважно. Не твоё ебучее дело. - Фелпс поднял встревоженный и смущёный взгляд всего на миг. Он не был в восторге от вопроса, лишь сильнее сжал руку Фишера и уже лёг на белоснежный снег.        Сал сделал то же самое, не сопротивляясь крепкой хватке.        Лежать на снегу оказалось не так уж и плохо, сплетая пальцы и прижимаясь друг к другу всё теснее. Кого сейчас волновало, что уже сумерки и в это время нужно быть в комнате? Трэвис всё ещё тяжело дышал, но каждый раз, чувствуя тепло чужой руки, он успокаивался. На самом деле, этот жест был во многом непонятен ему; это знак симпатии или его просто хотят успокоить, поделится теплом и показать то, что он не один, что у него есть на кого положиться? Как бы то ни было, всем сейчас на это глубоко плевать.        И, возможно, этот день стал для Фелпса самым противоречивым. Или не только для него?