Welcome to... Noblesse!!!

Сознание вернулось ко мне на удивление легко и как-то буднично: просто в один момент я понял, что снова ощущаю себя. Это было странное чувство, особенно, если учесть, что я смирился со своей кончиной, еще только заметив присутствие Кромбеля там, в разрушенной лаборатории. Но, вместо абсолютной вечной темноты, я почему-то чувствовал прохладу воздуха, от которой кожа покрылась крупными мурашками, ледяной металл лабораторного стола (наверное, меня на него только недавно переложили) и остро впивающиеся в конечности фиксаторы (опять-таки, если б я лежал тут давно — заметил бы крепежи не сразу). Следом за тактильными ощущениями, с почти не заметным отставанием, вернулись звуки и запахи — остро и сухо пахли разные средства для дезинфекции и стерилизации, а воздух нес на себе отпечаток многократной фильтрации, многочисленные запахи каких-то химикатов и лекарств (многие из них даже отдавались в моей голове робким подобием узнавания), так же нос подсказывал мне, что рядом со мной находится столик из пластика и металла, а на нем лежит что-то сделанное из хирургической стали. И повсюду стойкий, но почти неуловимый запах страха, нет даже не страха, а дикого животного ужаса. Тихое жужжание работающих приборов, шелест воздуха в вентиляции. Последними мой мозг почему-то начал выделять людей: двое стоят возле работающего компьютера — один пахнет зеленым чаем, а второй всего с десяток минут назад выходил покурить, причём почему-то не в курилку, а на улицу, и теперь я могу сказать, что лаборатория находится вне города… Я втянул воздух носом ещё раз, прогоняя в голове всю доступную информацию, — я нахожусь в неизвестной мне лаборатории в почти сто процентов не известном мне месте, я прикован к столу и… И лучше бы, черт возьми, Кромбель меня просто убил, чем это все. Как-только ушло первое удивление, я наконец заметил то, что должен был заметить сразу — сенсорики не было. Совсем. На секунду меня посетило острое чувство дежавю, и я ещё раз принюхался — вдруг те двое возле компьютера это давешние Первый и Третий, а все, что я помню, — просто привиделось мне под действием очередного препарата? Но нет, это точно были другие люди: не тот запах, не те голоса, но на мгновение появившийся страх, что все будет как тогда, уже крепко угнездился в моей груди. -Хм, уже очнулся… — пока я безуспешно пытался дотянуться до окружающего пространства за счет своей силы, один из работников (тот любитель покурить) сходил позвать Кромбеля, и теперь доктор возвышался надо мной. От него пахло мускусом, дымом, кажется, немного порохом, и даже сейчас без сенсорики я словно бы чуял, как от него веет скрытой силой. Даже странно, как это осталось незамеченным мною раньше? — Если ты пытаешься использовать свои способности, то можешь не стараться — пользуясь случаем, я решил опробовать на тебе новый препарат, основное свойство которого — блокировать пси-способности. — я нервно дернул головой, хотя объяснение меня даже немного успокоило, дало понять, что проблемы с сенсорикой временные. — Итак, меня интересует информация о том ноблесс, с которым я сражался. Что ты о нем знаешь? — Ничего. — я ответил раньше, чем успел понять, что ноблесс Кромбель назвал Франкенштейна. — Неправильный ответ. — тут же мне руку вскрыло что-то острое. В первое мгновение я ничего не почувствовал, но, буквально секунду спустя, боль молнией пронзила предплечье. Кромбель тихо усмехнулся и немного пошевелил лезвием, царапая кость. Честное слово, я услышал как нож противно скрипит о кость, и ощутил подступающую тошноту. То, что я чувствовал сейчас, кардинально отличалось от любых повреждений, полученных во время боя. Там, сосредоточенный на выживании, я почти не обращал внимания на боль — здесь же сама атмосфера словно располагала к особому смаковнию собственных страданий. — Знаешь, у меня есть довольно много различных препаратов, которые мне очень хотелось бы опробовать. — голос Кромбеля ощутимо отдалился. — Например этот, — тихое позвякивание и шуршание в пяти шагах от меня (там, кажется было что-то вроде шкафчиков), — содержит NGF, BM-4 и СОХ-2 и теоретически должен положительно влиять на регениративные способности. — к концу фразы Кромбель уже вводил иглу шприца рядом со свежим ранением. В этот раз эффект был незамедлительным: по моим сосудам словно потек жидкий огонь. — Ну, или как минимум вызывать сильнейшую боль. — удовлетворенно закончил доктор, видя как меня перекосило. Я судорожно втянул воздух сквозь зубы и попытался отвлечься на что-то другое: вон, например, тех двух возле компьютера уже нет, видимо Кромбель всех выгнал (вдруг что важное услышат, ага). Интересно, значит ли это, что эту лабораторию он не собирается зачищать после того, как со мной закончит? А почему? Чем здешние ученые полезнее (или менее опасны) по сравнению с теми корейскими? — Итак, что ты знаешь о том ноблесс с которым я сражался. — голос Кромбеля разрушил мою сосредоточенность. — Ничего. — и ведь чистая правда — ни о каком ноблесс (ну кроме Истинного) я ничего не знаю. — Ну что ж, я никуда не тороплюсь. — почему-то мне показалось, что он врет, но новая волна боли не дала мне закончить мысль. *** Ещё один тонкий разрез, мне кажется, что я чувствую каждую рассекаемую клетку моего тела, и невольно напрягаюсь. Я уже успел уяснить, что так становится только хуже — сокращающиеся мышечные волокна только сильнее расширяют рану, — но ничего не могу с собой поделать. Сейчас я буквально слышу, как трещат края разреза, как они расползаются и расширяются, подобно трещинам во льду. Наверное большая часть моей боли просто придумана моим же мозгом, подкормлена моими страхами и ожиданиями, но если кажется, что от этого с ней проще бороться, то нет, это совершенно не так. Новый вопрос ввинчивается в мой мозг, и я стараюсь, всеми силами стараюсь не думать над ответом, говорю, что ничего не знаю, убеждая скорее себя, чем Кромбеля. Если бы я и вправду не знал, сразу стало бы так легко и просто. И я не знаю. Я говорю это снова и снова, как мантру. Доктор (какое извращение воспринимать его как врача, даже на секунду сложно представить, что он может спасать жизни) надо мной кивает, и я слышу звук, который всегда означает новую волну боли, что намного хуже простых порезов. Тихое сюрпание, с которым шприц всасывает какую-то жидкость, перекрывается глубоким голосом Кромбеля. Он всегда говорит, что сейчас будет вводить, как именно этот препарат будет влиять на мои клетки, и почему именно этот регенерационный фактор вызовет дикую боль, а я всегда слушаю. Не знаю, как он это делает, но его слова прямо, как клеймо, остаются в моей голове, даже когда чувства начинают отказывать, и кажется, что в уши напихали ваты, все равно каждое его слово отпечатывается в моем сознании. За то время, что я тут (может десять минут, может десять часов, а может и лет), я узнал больше терминов касающихся строения тела чем за всю мою жизнь, и я почти явственно вижу, как очередная гадость растекается по венам, заставляет судорожно метаться импульсы по моим нервам. Иногда мне теперь кажется, что ещё немного, и мои знания о боли будут всепоглощающи. Как и у самого Кромбеля. В короткие моменты просветления, когда боль становилась немного менее острой, и я мог сосредоточиться на чем-то кроме собственного незнания, я понимал, что на самом деле Кромбель прекрасный психолог, и что все, что он говорит, абсолютно не случайно, подчинено одной цели: заставить меня рассказать все, что знаю. И, что самое противное, это работало, прекрасно работало… End POV T-03 Мужчина аккуратно, кончиками пальцев обвел затягивающуюся рану на теле подопытного, параллельно следя за показаниями приборов. Регенерация у этого образца была препаршивая, да ещё и половина препаратов вызывала отторжение, но это все вполне можно будет исправить позже. На данном этапе гораздо больше Кромбеля интересовала информация скрытая в считавшегося полным провалом образца, и повышение регенеративных способностей было просто побочным, хоть и приятным, эффектом. Доктор еще раз взглянул на выданные компьютером результаты и со вздохом отложил свеженапечатанные бумаги. И если регенерация улучшалась, то ответов пока ещё не было. У всех хоть сколько-то удачных образцов, то есть тех, кто просто пережил эксперименты, крайне высокий болевой порог — другие просто сходили с ума или умирали, так что львиная доля «стандартных методов добычи информации» отказывалась малоэффективной. Но, Кромбель тонко улыбнулся, есть много разных способов, да и психологию никто не отменял. Эту науку доктор успел почерпнуть ещё в далёкой молодости, во времена концлагерей. Тогда в Германии проводились очень жёсткие, или скорее даже жестокие, антисемитские акции, которые Союз очень поощрял — концентрационные лагеря были отличными местами для проведения экспериментов и набора образцов. Конечно, многие так называемые учёные в те времена не гнушались заниматься банальными пытками, удовлетворяя свои садистские наклонности — их Кромбель искренне презирал, считал что они злостным образом попирают науку, но, будучи на тот момент лишь безызвестным младшим сотрудником, он не имел особого выбора, а после и вовсе пришёл к выводу, что никакие знания лишними не будут. И, надо сказать, еще ни разу об этом не пожалел. Правда, большая часть методов, как их про себя называл Кромбель, не любивший банальное слово пытки, требовала большого количества самых разных инструментов, или как альтернатива — много времени в запасе, а ни тем ни другим доктор не располагал. Вот будь дело в его собственной лаборатории — все было бы по-другому, но добираться туда было слишком долго, тем более, что ученый подозревал, что после разгрома в Сеуле его будут искать, а отвечать на вопросы Союза у мужчины желания не было никакого, так что пришлось прибегнуть к услугам одной частной лобароторий, в которой по крайней мере его не сразу станут искать. «Ну, что ж, значит будем работать с тем, что есть.» — с такими мыслями Кромбель, вполуха слушающий невнятные отрицания подопытного, сломал парню руку одним резким коротким движением. POV T-03 Боль. Я и представить раньше не мог какое невероятное количество оттенков она имеет. Она может быть острой, похожей на всепожирающий огонь, или наоборот вкручиваться в твое тело медленно, но упорно, ползти словно бы внутри твоих костей, поглощать все тело целиком или отдельные его кусочки. Я бы сказал, что она заставляла меня мечтать о смерти, но это было не совсем так. Дело в том, что за время проведенное с Кромбелем я успел познать кое-что, что было хуже боли. Это чувство до этого я не испытывал никогда в жизни, даже не знал, что оно существует, но оно было — ощущение, что ты умираешь. Это немного похоже на потерю сознания — там ты чувствуешь, как твое сознание уплывает во тьму, предчувствуешь это еще до того как собственно начнешь падать. Можно сказать, что подобное предчувствие основывается на ощущение ослабевших рук и ног, невозможности контролировать тело, но это не совсем так, есть еще в потере сознания что-то другое, оно состоит из мушек перед глазами, шума в голове и ваты в ушах, все это говорит «вот-вот твой разум канет во тьму». Вот только потеря сознания это почти не страшно — короткое чувство невесомости и темноты и ты опять видишь свет, и ничего кроме легкой слабости в теле, и пары ушибов (если тебя никто не поймал) не напоминает о неприятном инциденте. А вот ощущение скорой гибели вызывает дикий неконтролируемый ужас. Иногда мой организм очень сильно отторгал что-то из того, что колол мне Кромбель, и я мог ощутить, как сама жизнь начинает покидать меня. Это было по-разному, каждый раз не так как в предыдущий, но ни разу у меня не возникло и тени сомнения в том, что буквально через пару минут я умру. В первый раз это было похоже на жар, он застилал разум горячей пеленой, и единственное, что я мог слышать — заполошное биение собственного сердца, и ощущать что-то еще, что-то невыразимое словами, что-то, что говорило: еще сотня ударов сердца, и оно остановится, перестанет биться, и я никак не могу этого изменить. Во второй раз вместо жара пришел холод и оцепенение, они мешали дышать — казалось, что у меня просто нет сил втянуть воздух в легкие, и сердце, оно билось все медленее и медленее с каждой секундой… Были еще третий и четвертый и пятый разы… И все их объединяло только одно — я всем своим существом чувствовал, как моя жизнь ускользает, как песок сквозь пальцы. Я мог сколько угодно хотеть смерти — что раньше, что сейчас — но не страшиться ее я просто физически не мог. Хуже было только иррациональное чувство благодарности к Кромбелю, всякий раз как он откачивал меня. Собственный страх (или скорее даже трусость, если быть честным) морально били не хуже всего остального. *** С какого-то момента я начал терять связь реальностью. От боли это совершенно не помогало, просто иногда я полностью переставал понимать, что происходит вокруг — мир превращался в хаос запахов и ощущений, над которыми властвовала боль. Хотя нет, хоть и почти неощутимое, но облегчение было, и от этого становилось только страшнее — каждую секунду своего бреда я ожидал новых вспышек боли, новых страданий. Иногда мои ожидания оправдывались, но уже было совершенно невозможно разобрать, где заканчивается реальность и начинается помешательство. Например мне казалось, что меня кто-то то насиловал, то бил, а в следующий момент чудилось, что меня сжигают заживо. Когда мир наконец собрался обратно из разрозненных осколков в цельную картину и я смог разобрать, что там у меня спрашивают, я уже просто молчал — сил убеждать себя уже не было, и было страшно издать хоть один внятный звук, словно это могло окончательно меня сломить. End POV T-03 За ночь состояние образца вопреки ожиданиям не улучшилось, а только ухудшилось, хотя никаких явных повреждений не наблюдалось, признал про себя Кромбель, внимательно осматривая снова прикованого к операционному столу парня. Когда образец не начал свои, ставших за вчера уже привычными, бормотаний, доктор даже потрудился проверить состояние горла подопытного, но связки оказались целы, и это не могло не радовать — если он уже боится говорить вообще, значит вот-вот сломается. Осталось только дожать. За прошлый день Кромбель успел опробовать большую часть препаратов, влияющих на регенерацию, которые были не так давно им разработаны (и отчасти забраны из Сеульской лаборатории), и которые вообще можно было было совмещать, так что сегодня мужчина был вынужден признать, что придется прервать ту серию экспериментов. Зато можно было заняться проверкой способности образца к проводимости, скажем не просто чьей-то энергии, а электричества, например. Тем более, что только сегодня утром Кромбель узнал об еще одном интересном исследовании, которое проводили в этой лаборатории — здесь занимались разработкой жидкостей и гелей легко растворяющих кислород. POV T-03 Довольно скоро я понял, что молчание было крайне плохой стратегией — Кромбель тоже в ответ замолчал, он больше не трудился комментировать свои действия, от этого почему-то стало хуже. Наверное, все дело было в неизвестности — в отсутствии достоверной информации моя расшатанная фантазия выдывала крайне неприятные предположения, во многом ингнорируя то, что мне подсказывали уши и нос. И я даже затрудняюсь сказать, оказалась ли колючая волна электричества, прокатившаяся по моему телу, лучше или хуже того, что вырисовывалось до этого в моей голове. Острые разряды заставляли мышцы скручиваться в болезненных судорогах, проникали глубоко под кожу, и словно бы застревали в каждой клеточке организма. За первой волной была вторая, потом третья. Не знаю, менялись ли они, но мне казалось, что каждая следующая была сильнее и продолжительнее предыдущей. В тот самый момент, когда мне начало казаться, что я не вынесу больше ни одного даже самого маленького разряда тока или, что возможно вообще его не замечу, потому что мышцы сведены постоянной неисчезающей судорогой до такой степени, что по-моему уже сломали несколько костей (на фоне остальной боли было очень сложно разобрать), а рука на запястьях, где были расположенный электроды, кожа и плоть уже расплавились до костей (а значит тоже могут не заметить новый разряд), Кромбель наконец заговорил. — Ну, последний шанс рассказать все, что знаешь. — как всегда голос Кромбеля проникал ко мне в голову даже сквозь звон и вату в ушах, я даже смог разобрать в нем что-то вроде скуки смешанной с разочарованием. Я молчал, в этот раз это почти не зависело от меня — я не смог бы разжать зубы даже при всем желании. Я еще успел услышать тяжелый вздох, а потом меня резко ухватили и куда-то потащили — тело отозвалось очередной вспышкой боли, и, после короткого приступа дезориентации, я понял, что оказался в воде, как в те разы, когда осознал себя висящим в невесомости во время недавних экспериментов. На секунду я ощутил облегчение — там никогда не было больно, всегда было спокойно и почти тихо. А потом, я резко осознал, что слишком рано расслабился — во время всех предыдущих погружений на мне была маска, позволяющая дышать, а сейчас маски не было. Я медленно провел рукой по лицу (конечности гнулись с огромным трудом, но я был настойчив), убеждаясь, что дышать мне нечем. Каков шанс, что это случайность, оплошность со стороны Кромбеля? Да нет такой возможности. Значит меня топят намеренно. Интересно, сколько по выкладкам доктора я должен смочь провести без воздуха? Я попытался успокоится и прикинуть, как долго я уже нахожусь под водой, но довольно точный ранее хронометр мне отбило напрочь еще в тот момент, как я только оказался в этой лаборатории (возможно он тоже был частью пси-способностей), на собственное сердцебиение тоже нельзя было положиться — вопреки намерению держать себя в руках, сердце колотилось как заполошное, отсчитав, кажется, уже несколько тысяч ударов. Чем сильнее я чувствовал недостаток воздуха, тем острее становилась паника. Я успел уже ощупать все стеклянные по моим ощущениям стены, круглые, гладкие, без каких-либо углов, только сверху и снизу это подобие цилиндра закрывались чем-то вроде крышек, и нигде ни одного пузырька воздуха. Словно стеклянный аквариум, который фокусник должен смочь покинуть за отведенное время. И я знал, что мое время уже на исходе. Я бился о стены, пытался использовать способности, искал выход как только мог, но все было без толку, только боль в груди нарастала, да все сильнее шумело в ушах. В какой-то момент на очередном ударе я просто осознал, что мой рот широко раскрыт, и я жадно глотаю воду. Легкие, казалось, заполнялись не жидкостью, а огнем или магмой, я попытался остановить это, закрыть себе рот руками, сделать хоть что-то, хотя было уже совершенно очевидно, что любые действия бесполезны. Мое горло делает очередной судорожный инстинктивный глоток-вдох, и я умираю. *** Я прихожу в себя от заряда электричества, прокатившегося по всему телу, скрутившего мышцы, засевшего под кожей колючими разрядами. Запястья болят так, что кажется, что никаких рук у меня уже нет. Что за черт? Это у меня от тока такой приход случился? Мне Кромбель, что, мозги уже сжег? Но я как-то уж очень натурально ощутил, что тону… Наверное, просто Кромбель меня успел вытащить и откачать. — Ну, последний шанс рассказать все, что знаешь. — сквозь собственные мысли смысл его слов не сразу достигает моего мозга, а когда я полностью понимаю, что именно сказал Кромбель, то уже бултыхаюсь в воду. Новый приступ паники, в этот раз я не жду и сразу начинаю пытаться проломить стекло… Острая боль в груди, и я умираю. *** Разряд тока. -…последний шанс… Пока меня снова тащат к аквариуму я уже не сопротивляюсь, я просто совершенно не понимаю что происходит. Это повторяется снова и снова, точно как тогда, когда я видел собственные воспоминания, вот только тогда я почти не осознавал, что это повторение, и уж точно не мог менять собственные действия. Сейчас я могу брыкаться или висеть тряпкой, могу пытаться всплыть или покорно тонуть — результат один и тот же — смерть (хотя я уже не уверен, что это она), а затем новый круг. Наверное, если я заговорю, все прекратится, но я молчу, хотя сам уже слабо понимаю почему, а оказавшись в воде, просто спокойно открываю рот, вдыхая густую жидкость. Это больно, раньше я в основном из-за этого так не делал, но варианты действий, которые я еще не опробовал, уже почти закончились — осталось только это, ну и говорить еще. Но говорить я не хочу, а если не буду делать что-то новое, утрачу возможность различать круги между собой, а это кажется мне самым ужасным, что только может случится. Проще покорно утонуть. End POV T-03 *** Кромбель с явным неудовольствием смотрел на плавающего в стеклянной колбе подопытного. Образец окончательно прекратил сопротивление, а это могло означать, что-либо он смирился и сломался, либо понял суть «фиктивной смерти». И то и другое говорило, что психологическая составляющая «метода допроса» утратила свою актуальность. Вообще, фокус с жидкостным дыханием был прост и не нов, и основная его цель была убедить пытаемого в в собственной смерти, чтоб использовать это как рычаг психологического давления. Жидкость с высокой концентрацией кислорода, при заполнении легких, вполне может заменить воздух, так как тоже насыщает кровь кислородом и растворяет в себе углекислый газ, в этой лаборатории она исследовалась как один из методов борьбы при некоторых нарушениях дыхания. С другой стороны, человеческий организм не приспособлен к заполнению легких жидкостью, и субъективные ощущения в подобном случае фактически ничем не отличаются от обычного утопления. А в данном конкретном случае жидкость еще и содержала некоторые вещества, которые не позволили бы образцу остаться в сознании. По началу все работало как и должно — в целях усиления психологического эффекта Кромбель постарался словно бы зациклить подопытного в коротком промежутке времени — с каждым повторением образец все больше и больше сопротивлялся и паниковал, вот только под конец вместо того, чтоб окончательно расколоться он вдруг резко впал в апатию. Мысленно покрутив ситуацию и так и этак Кромбель был вынужден признать, что еще пару кругов, и стоит придумать что-то новое. К тому же весь процесс был не очень быстрым — каждый повтор требовал не меньше получаса на подготовку — чаще всего ученый менял типы жидкостей, чтоб иметь хоть какие-то исследовательские данные и не тратить попусту драгоценное время, в итоге очередную ночь подопытный так и провел в колбе, что впрочем, никак не сказалось на допросе. POV T-03 Я не хочу тонуть, до одурения боюсь даже не боли, а просто того факта, что придется открыть рот и вдохнуть. Биться бесполезно. Все вообще бесполезно. Последнее время (я уже давно перестал полноценно отличать один раз от другого) я пытаюсь взломать аквариум с помощью пси способностей. Проделать в стекле хотя бы маленькую дырочку. Но безуспешно. Разряд, и я в судорожной попытке отвлечься даже не от боли, а от ожидания того, что будет дальше, все сильнее и сильнее пытаюсь почувствовать хоть что-то: комнату, Кромбеля, что-нибудь. Цепляюсь всеми фибрами души за то, как я ощущал сканирования раньше, перебираю собственную память, примеряю те и иные воспоминания. — Ну, последний шанс рассказать все, что знаешь. — эта фраза словно толкает меня в спину, разбивает хрупкое равновесие, и как-то жутко накладывает чувство дежавю на воскрешенные, фактические вымышленные ощущения сканирования. Это звучит не страшно на первый взгляд, но для меня больше похоже на приговор — я понимаю, что еще секунда и я даже не смогу понять реальность это или мое воспоминание. И я делаю то единственное, что могу — ныряю глубже, намного глубже, проскальзываю бесконечные повторения и погружаюсь в прошлое, хватая все подряд (все лучше нахождения в бесконечном «здесь и сейчас»). Ощущение себя ускользает, растворяется в прошлых версиях меня, и последним осознанным усилием я запрещаю себе вспоминать то, что связано с Истинным и Франкенштейном. Это получается поразительно просто (видимо сказались упорные попытки «не знать»), и я перестаю существовать. End POV T-03 *** — Из вереска напиток забыт давным давно, а был он слаще меда, пьянее чем вино…* — Кромбель устало потёр переносицу, слушая парня, читающего хриплым голосом стихи и иногда срывающегося в пение. Ученый вздохнул и попытался отстраниться от происходящего в поисках оптимального решения. Спустя три дня подопытный сдался, после отрицания и молчания он заговорил, и теперь стало окончательно понятно, что в его голове хранилось действительно много информации, причем интересной и полезной информации, в отличии от иногда проскакивающих стихов на коверканом русском языке. Вот только, одновременно с этим образец совершенно перестал реагировать на внешние раздражители, а слушать его в ожидании, когда же он дойдёт до самого важного, у Кромбеля не было времени — уже этим вечером состоится собрание, а до защищенного терминала, с которого можно будет принять участие в заседании Союза, ещё добираться. А жаль, очень жаль — ученому не хватило буквально пары дней: все что сейчас было нужно сделать — это привести Т-03 в сознание, и он все расскажет, вот только на это понадобиться не меньше пары суток — слишком уж он глубоко спрятался от реальности. Кромбель ещё раз тяжело вздохнул. А ведь даже за время этого бессвязного монолога, подопытный выдал несколько крайне интересных подробностей о паре старейшин, да и о самом Кромбеле рассказал немало. Это также подтвердило подозрение учёного, что «способен отследить местоположение цели по образцу крови», как было указано в лабораторных журналах, — крайне преуменьшение заключение. Вот только эти данные также убедили доктора в том, какую угрозу представляет образец Т-03… — Так, вы, — подозвав начальника лаборатории и его помощника, начал отдавать приказы Кромбель, — образцу, над которым я работал, стереть память, и используйте новый препарат. А потом проведите все анализы — к своему возвращению я хочу располагать всей необходимой информацией. И, да, в этот раз держите в узде своих санитаров — я больше не буду делать вид, что не заметил внезапного ухудшения состояния подопытного. *** POV M-21 Я стоял у входа в замаскированную лабораторию, вторую известную мне в Корее. За последние три дня я перепробовал всё, что мог, и понял только одно: ублюдок Кромбель действительно очень хорошо умеет заметать следы. В Сеуле не осталось ничего, по чему можно было бы вычислить где он, а значит и Тизерт, сейчас. Даже в отделе безопасности Кореи напрямую подчиняющимся Союзу ничего не было известно — вчера я смог залезть к ним в архив данных и немного там покопаться. В итоге, поднялась настоящая шумиха (ну, не домушник я, не домушник, этим обычно Т-03 занимался), информации — ноль. Про Кромбеля вообще ничего, только то, что он по какой-то причине не сообщил о моем предательстве Союзу — я все еще действующий агент, причем находящийся на какой-то миссии. Теперь я собирался проверить на практике насколько качественно Кромбель прикрыл мой зад. Пост охраны я проходил с некоторым замиранием сердца: если это была липа, меня оперативно загребут и все, пиши пропало. Останется, конечно, маленькая надежда на Франкенштейна — я сообщил ему координаты этого исследовательского центра, но совсем не факт, что не вернись я в течении пары дней и он хватится своего нового сотрудника. Вспомнив этого блондина, я невольно фыркнул — этот нехороший человек, довольно быстро раскусив, что, где искать Тизерта, я не представляю, припахал меня работать охранником в его школе, причём сделал это так хитро, что я даже опомниться не успел, как уже оказался штатным сотрудником… Раздраженно мотнув головой, отгоняя непрошеные мысли, я вопросительно посмотрел на изучающего меня военного. Короткий кивок и я со скрываемым облегчением скрываюсь в переплетении коридоров лаборатории. Сработало, ну надо же… Честно говоря, особого плана на случай, если меня пропустят, у меня не было, поэтому я просто шел по знакомым переходам, в поисках кого-нибудь, кого можно было бы без особых проблем распросить. Так что, стоило мне увидеть знакомое лицо светловолосого ученого, как решение пришло само собой — это именно он когда-то подрядил нас с М-24 доставить Т-03 в Китай, так что мои вопросы у него должны вызвать минимум подозрений. — Извините, Мистер Блэк, — я скосил глаза на бейджик идущего мне навстречу сотрудника лаборатории, — не могли бы вы мне помочь? — Что нужно? Я спешу. — он окинул меня внимательным взглядом, в котором я заметил смутное узнавание. — Я здесь в связи с поручением доктора Кромбеля. — начал я придумывать на ходу. — Дело в том, что мне надо срочно связаться с Кромбелем, Вы не знаете, где он? — Доктор Кромблель не оставил вам контакт? — в голосе ученого появились первые нотки подозрительности. — Мы должны были встретиться в центре ХХ через две недели, но обстоятельства несколько поменялись и мне надо связаться с доктором уже сейчас. — я слегка развел руками и постарался придать себе невинный вид. — Хм, — видимо сработало, потому что взгляд Блэка немного смягчился, — у нас доктор Кромбель не появлялся уже почти год, а так как он крайне скрытный человек, не думаю, что кто-либо сможет тебе помочь. Хотя, он не так давно обращался к нам с запросом по одному старому эксперименту, и возможно снова свяжется, так что если очень нужно, я могу упомянуть, что ты его искал. — Не стоит утруждаться. — я очень постарался, чтоб это не прозвучало поспешно. Будет крайне плохо если Кромбель узнает, что я его ищу. — У меня есть еще несколько вариантов, как связаться с доктором, так что, думаю, уже вскоре проблема будет решена. Я просто был неподалеку и решил на всякий случай заглянуть сюда. Спасибо за помощь. Получив от ученого короткий кивок, я поспешил убраться из лаборатории, на ходу обдумывая полученную информацию. Значит Кромбель запрашивал данные по эксперименту… Готов спорить на что угодно, это был именно тот эксперимент, что ставили над Т-03. Выходит, Франкенштейн оказался прав — убивать Тизерта, пока что, никто не собирается. У меня еще есть время.