Smeraldo Flower

      Когда Юнги видит Чимина в первый раз в коридоре их университета, он чувствует себя так, как будто его восемь раз перекрутили через мясорубку, вылепили из этого фарша человека и отправили погулять. Выглядит он, к слову также.        Чимин идет в компании Чонгука и Тэхена, они о чем-то болтают, блондинистые волосы Пака искрятся в лучах утреннего солнца и он смеется высоко и заразительно, немного запрокидывая голову назад.       Бессонная ночь перед зачетом и еще не успевший всосаться в кровь полностью кофеин делают свое грязное дело, и когда Чимин случайно толкает Мина плечом, и из слабых рук вылетает и падает вниз стеклом телефон, обычно тихий, или же максимум пассивно-агрессивный Юнги начинает сыпать оскорблениями. Мальчишка стоит совершенно растерянный, как и его друзья, и молчит, округлив глаза. Чимин в итоге опускает голову и быстрым шагом уходит, как мантру повторяя «извиниизвиниизвини».       Зачет в итоге он сдает на отлично, а о происшествии с тем странным пареньком Мина пару дней еще немного грызет совесть, потому что это именно он был тогда криворукий и злой на весь мир, но потом это все как-то забывается. Но ненадолго.

***

      В следующий раз его притаскивает с собой Хосок. Говорит, мол, знакомься — Чимини, мой миленький донсен, мы с ним вместе занимаемся танцами, если ты его обидишь, то мы с Джуном тебе голову оторвем.       Юнги, в принципе, похуй, что там ему ещё оторвать обещают, но в нем шевелится почти забытое чувство вины, так что он сохраняет холодный нейтралитет: отвечает вежливо, но односложно, не реагирует на всякие обнимашки и прикосновения Чимина, который с ним почему-то дофига тактильный, и больше уходит в себя.       Они все вместе тусят на студии, пока Джун готовит микстейп, иногда вместе сидят в университетской столовой, а Юнги все больше кажется, что где-то его наебали, потому что Чиминни в один момент становится слишком много в его жизни, а в Юнги — внезапно слишком много чувств к Чимину.        Чимини теперь и его миленький донсен, и Мин тоже готов оторвать за него голову. Они видятся каждый день. Чимин интересуется его музыкой, Чимин ему улыбается и кладет руку на коленку, Чимин танцует для него, когда Мин приходит в танцевальную студию, чтобы отдать Хосоку конспекты.       Когда он смотрит на Чимина, мягко ведя взглядом по линии его челюсти, и чувствует вдруг, что ему почти нечем дышать от нахлынувших внезапно эмоций, он даже не удивляется, понимает что влюблен — все к этому шло.       Затем это снова повторяется. Потом ещё. И ещё. Когда Юнги закашливается, а на его ладони лежит первый лепесток, в голове вакуум, а в легких почти клумба разрастается. Мин не бежит к врачу. У него не так много денег на операцию по удалению всего этого безобразия, к Чимину идти — тоже не вариант. Он видит с какой теплотой и ноткой безумного обожания он косится на своего Чонгука.       Они наконец зависают все вместе всемером, потому что Чимин притащил с собой Чонгука и Тэхена, а Джун наконец смог вытащить свое солнце Ким Сокджина. Они пили пиво и смотрели какой-то стремный боевик, который притащил Хосок, когда Юнги снова дико закашлялся. Его согнуло, и он задрожал, почти задыхаясь, а когда отнял руку ото рта, то все с ужасом уставились на цветок Смеральдо в ладони. Он почти сразу поднялся, пошатываясь, и вылетел из квартиры Джуна.

***

      Чувство в груди никуда не делось за три дня, что Юнги прятался в комнате университетского общежития, сказав старосте, что он сильно простыл, и пока не сможет посещать занятия. К сожалению, спрятаться от себя и своей глупой любви и, возможно, скорой смерти уже никуда не получится.       К середине третьего дня к нему наконец завалился Джун, который понял, что его, как и всю компанию, целенаправленно и упрямо игнорировали, не отвечая на звонки и смс, и даже на крики Хосока за входной дверью, приходившего прошлым вечером, тоже не обратили внимания.       Намджун прошел в комнату и сел на незастеленную кровать со сбитым в ком одеялом. Юнги выглядел прямо пропорционально тому, что происходило у него внутри.        После пары минут молчания, Джун наконец собрался с мыслями.       — И кто она?       — Он, — поправил Юнги. Его скрипучий голос казался почти чужеродным. — Чимин.        — Оу, — глаза распахиваются шире. — Ооооу.        Не было смысла скрывать что-то от лучшего друга, особенно когда Мин завязывал уже третий черный мусорный пакет, доверху наполненный цветами и отдельными лепестками. Возможно, четвертый станет последним в его жизни.       — Просто передай им, что я люблю их. Не говори ничего Чимину.       «Им» — это родственникам и друзьям, если он начнет называть их сейчас по именам, то просто расплачется.       — Знаешь, Хосок говорил, что Чимини восторгался тобой, так что специально просил познакомить вас. Я думаю, что ему тоже тяжело сейчас. Я понимаю, что не должен этого говорить, но, может, тебе стоит с ним увидеться? Может есть шанс?        Юнги вдруг смеётся истерично, а потом закашливается, и пара цветов, испачканных кровью падает на пол. Джун почти кричит и все-таки вызывает скорую.

***

       В больничной палате пахнет медикаментами, а потолок и стены идеально белые, что бледный как смерть Юнги почти с ними сливается. Он опять слышит крики Хосока и обеспокоенные переговаривается других.       К нему пока никого не пускают, врачи заходят, смотрят сочувствующе и разводят руками. Ханахаки — далеко не простуда, которой он отмахивался от старосты.       Он снова один. Боль в груди притупляется обезболивающими, которыми его тут щедро пичкают уже несколько часов. Хо давно перестал орать, но, вроде как, не ушел.       Чувствовать, что ничего не можешь поделать со своей жизнью больше — очень глупо. Он пишет пару текстов в заметках на своем телефоне и снимает с телефона пароль, в случае если после его кончины кому-то захочется узнать о нем ещё что-нибудь. Пишет куплет о Чимине: о его великолепном высоком голосе, его аккуратных руках, солнечной улыбке, смехе, его мягких волосах. А потом давится этими сраными растениями.       Утром следующего дня к нему в палату пускают Намджуна и (блять, зачем, я же просил) Чимина. Джун кивает и медленно выходит, прикрывая за собой дверь.       Пускают как раз в тот, момент, когда он стряхивает с одеяла последний цветок Смеральдо.       Правда, которую он не смог сказать. И уже не захочет. Кому, блять, это нужно, когда объект твоей любви до конца жизни будет думать, что убил своей прекрасной улыбкой и маленькими ладошками человека?       — Кто она? — Снова хочется плакать. Ебанутый вопрос. Особенно если он произнесен Чимином.       — Ты её не знаешь, — холодный отсутствующий взгляд в потолок.       У Чимина у самого глаза на мокром месте, он переживает за хена, и уже жаждет крови той, из-за которой он сейчас считает часы до своей смерти. Чимин садится на край кровати и придвигается почти вплотную. Он боится обнять Юнги, потому что может сделать больно, сдавив цветущую грудную клетку. Вместо этого он невесомо гладит его по щеке и шепчет «все будет хорошо» на выдохе, как будто и правда что-то может быть теперь хорошо. Мин почти верит ему, смотря в темные влажные глаза, вымученно улыбается, а потом снова чувствует.

Всё.

      — Минни, уходи.        Непонимание на порозовевшем от слез лице.       — Уходи, прошу.       — Я не уйду, — тихо, но решительно.       — Уходи, я не хочу, чтобы ты виде…        Цветы, лепестки, ещё не раскрывшиеся бутоны — все они застилают пол, в уголках глаз выступают слезы от боли в горле и лёгких, Юнги всего выворачивает почти наизнанку. Больно. Он все никак не может остановиться.       Чимин судорожно долбит по кнопке вызова медсестры. Впивается в руку Мина. Юнги задыхается. Это конец. Никто не успеет.       Дыхание прерывается, в глазах темнеет.       Чимин начинает рыдать. Кричит «люблюлюблюлюблю», пока Юнги пытаются сделать массаж сердца.       Грудная клетка дёргается.