Боль моя, любовь моя

ЗАЯВЛЕНИЕ о явке с повинной

      Я — нижеподписавшийся, Белов Сергей Александрович <…> Добровольно заявляю о совершённых мною преступлениях по статьям 64 (пункт «а») и 121 УК РСФСР. Утром 11 сентября 1972 года мною был совершён побег <…> получено политическое убежище <…> Факт шпионажа отрицаю <…> Преступления по статье 121 совершал неоднократно. Впервые в возрасте 16 лет <…> В дальнейшем <…> В том числе побег 11 сентября был совершён в паре с лицом, имя которого называть отказываюсь по причине <…> Состояли в противозаконной половой связи <…> Добровольно сдался 15 июля 1974 года. Дата, подпись.       Строгий и неправдоподобно интеллигентный на вид сотрудник КГБ c майорскими погонами на кителе отложил на стол мелко исписанный листок желтоватой бумаги и исподлобья посмотрел на сидевшего перед ним преступника.       Некогда обласканный публикой и государством олимпийский чемпион Сергей Белов с подбитым глазом, в будто нарочно измятой одежде сидел напротив следователя с на удивление спокойным выражением лица. Смотрел в стол, не мигая. Только перебирал пальцами край рубашки, выбившийся из брюк.       Следователь вздохнул.       — Мы с вами сейчас так поступим, товарищ Белов, — объявил он и привычным уже жестом разорвал заявление. — Берём новый листок и всё то же самое переписываем со следующими поправками: «к мужеложеской связи был склонён насильно», «увлечён заграницу угрозами», «прошу смягчить наказание ввиду чистосердечного признания и извиняющих обстоятельства». Ну и имя «лица» укажите. Мы, конечно, его и так знаем, но для проформы.       Майор положил на стол перед Беловым чистый лист такой же желтоватой бумаги и протянул ему ручку.       Белов посмотрел на ручку со смесью тоски и злости, потом перевёл взгляд на следователя.       — Не буду, — глухо произнёс Белов. — Всё, написанное мной, объективная правда. Я не собираюсь порочить невиновного человека и тем более давать вам показания против него. Я совершил преступление и прошу наказать по всей строгости.       Белов снова опустил взгляд и отвернулся.       Следователь переглянулся с помощником, покачал головой и снова принялся сверлить Белова строгим взглядом. Пауза затягивалась. Подследственный даже не шевелился. Они теряли время. Чекист вздохнул, смягчился и откинулся на спинку стула.       — Сергей Александрович, — почти отеческим тоном произнёс он, хотя был старше подследственного не больше чем на десять лет. — Вы же — заслуженный спортсмен, надежда, можно сказать, советского баскетбола, столько наград у вас, безукоризненная репутация, опять же, комсорг, бывший. Родители хорошие, и из Госкомспорта блестящие характеристики. Какая вам радость полный срок мотать? Вам же «по всей строгости» лет пятнадцать дадут, а то и больше по совокупности. А так — всего лишь десять. Выйдете не старым ещё, сможете в баскетбол вернуться. Зачем вам гробить себе жизнь ради антисоветчика-невозвращенца?       — Он ничем не хуже и не лучше меня. И я его люблю, — отрезал Белов. — Моя явка с повинной будет подана в таком и только таком виде. У вас ко мне ещё вопросы? Если нет, можно я уже пойду в камеру?       Следователь снова переглянулся с помощником, а потом кивнул на дверь. Помощник пристукнул каблуками, отдал честь и удалился. Белов невольно проводил его взглядом, но сохранял спокойствие. Майор снова вздохнул, снял фуражку и пригладил волосы. А потом облокотился на стол и грустно посмотрел на Белова.       — Ну, давайте, рассказывайте, как было. Во всех подробностях.       — Так-таки во всех? — Белов скептически приподнял бровь, и следователь тут же нахмурился и кашлянул.       — Во всех благопристойных подробностях, — поправился он, потом вытащил из кармана пачку «Беломора» и закурил.       Белов как будто с завистью посмотрел на пламя спички, на красный уголёк папиросы, а потом прикрыл глаза и резко ссутулился, позволив себе расслабиться.       — В 67-м я пришёл в сборную… — Белов говорил с выражением, будто рассказывал действительно занятную историю, а не излагал факты своей биографии, — и первое, что он сделал, это засветил мячом мне в лицо. Казалось бы, враждебное начало, и кто бы мог подумать, что мы затем станем лучшими друзьями…       Дружба была странная, проходившая в молчании. Она лучше всего раскрывалась на площадке, когда они вдвоём, не замечая никого вокруг, сражались за мяч и забивали голы будто наперегонки. Их игра была больше похожа на танец, чем на баскетбол. Их без преувеличения можно было назвать самым эффективным тандемом сборной. В остальное время — уютная тишина, понимание друг друга без слов. Эта дружба была удобна, потому что каждый раз, когда сборную расформировывали, не было тяжести на сердце при прощании. Даже не было прощаний: он уезжал к себе в Литву, Сергей возвращался в родной «ЦСКА», и следующий сезон пролетал незаметно.       Что-то изменилось в 69-м. Повелось сборной после тренировок уходить со стадиона вместе. Постепенно откалывались те, кому домой, в общежитие, в гости… А им почему-то всегда было по пути, хотя Сергей точно знал, что спутник живёт в совсем другом районе. Каждый раз было неловко его отпускать обратно в темноту и прохладу ночи, когда они расставались у подъезда. Однажды Сергей пригласил его на чай. Только вот чая не было. Не было даже молока, чтобы залить какао-порошок. Только лимон почему-то завалялся. Выдавили его в воду, и за разговором захмелели так, как будто бутылку водки выдули. Шутили, дразнились, пихались… Пока не устали и не улеглись спать, одолжив у соседей раскладушку.       Летом поехали на чемпионат Европы. Победили. Сергей перенял у товарища титул самого полезного игрока турнира. По возвращении было решено отметить, только теперь за хозяина был Он…       — Товарищ Белов, давайте уже с именами, — взмолился следователь, пощипывая переносицу. — В протоколе замажем, так и быть, а вы этими эфмеизмами…       — Эвфемизмами, — поправил Белов, а потом ещё раз жадно посмотрел на пачку «Беломора». — Можно?       Следователь удивлённо глянул на Белова, потом на пачку, снова на Белова, пожал плечами и подтолкнул пачку к нему, сверху положил спичечный коробок. Белов закурил и аккуратно положил на стол затушенную спичку.       — В тот раз пошли к Модестасу, — продолжил Белов. — На этот раз чай действительно был. Даже с какими-то дешёвыми конфетами…       А Модестас пил кофе: чай считал признаком мещанства и нищеты. Сергей не обижался: у каждого свой вкус. Обсудили чемпионат, впервые пожалели, что надо расставаться, обнялись на прощание. На следующий день Модестас уехал, пообещав писа́ть, а Сергей купил поваренную книгу, турку и стал учиться варить кофе. Тренировался на всякой дешёвой дряни, которую потом выливал в цветочные горшки, а к следующему (когда бы он ни был) приезду Модестаса купил в магазине на улице Кирова несколько хороших сортов. Даже не любя кофе, Сергей восхищался ароматом. Он не мог дождаться, когда ему доведётся продемонстрировать свои навыки варки.       А Модестас так и не написал. Почему-то было чертовски обидно. Сергей впервые чувствовал себя в Москве одиноким, хотя рядом были товарищи по команде. Ощущения были такие, как будто его обманули, предали и лишили главного приза в жизни. Хотя, казалось бы, что связывало их с Модестасом? Несколько общих тем для разговоров и схожих взглядов и вкусов в мелочах. Но с самого его отъезда Сергею казалось, что на месте, где раньше рядом с ним был литовец, сейчас холодная чёрная дыра, будто из него самого кусок вырвали. Он, может, и написал бы сам первым, да только своего адреса Модестас не оставил, как если бы хотел уберечь своё личное пространство и оставить за собой право решать, когда он захочет поговорить с Беловым, если вообще захочет.       Началась серия игр Чемпионата СССР. У Сергея тряслись поджилки, когда «ЦСКА» ехал в Каунас на встречу с «Жальгирисом». Увидев Модестаса на тренировке, он будто оцепенел на несколько бесконечно долгих мгновений, и в реальность его вернул только свисток нового тренера*. А Модестас смотрел на него с такой хитрой улыбочкой, будто только что узнал про Сергея какую-то страшную тайну и безмолвно спрашивал: «А если я всем расскажу, что сделаешь?» Сергею хотелось схватить его за грудки́, впечатать в стену, высказать всё, что думал, но…       У Сергея не было на это права. Кто они друг другу? Сокомандники раз в год? Коллеги? Друзья по случаю одиночества? Было глупо на полном серьёзе ждать от Модестаса писем, как будто у него других дел кроме Сергея нет, тем более дома, в родной Литве, где под боком семья, верные товарищи, любимая девушка, наверное… Последняя мысль особенно больно уколола Сергея — он сам не понял, почему, но на встрече с «Жальгирисом» не щадил противника, открыв по их кольцу настоящий артобстрел. «ЦСКА» выиграл. Модестас — обиделся.       В Каунасе зима не такая, как в Москве — было больше похоже на Питер по ветру и сырости. Казалось, даже на площадку просачивался холод. Сергея впервые тяготило молчание, висевшее между ним и Модестасом, когда после конца матча они шли, не разбирая дороги и оттого плутая по тёмным улицам, чёрт-те куда. Наверное, к Модестасу… Это было решено в тот вечер без слов. Беглый взгляд в раздевалке — яростный у Модестаса, растерянный у Сергея, — кроткий кивок, и всё ясно. Сергей уже не обижался, что Модестас ему не писал. Теперь он волновался, что выйдет из этого их тет-а-тета.       В квартире пахло кофе и чем-то жареным. Было тихо и на удивление тепло. И темно — ничего не разобрать. Это всё, что успел осознать Сергей прежде, чем его впечатали спиной в закрывшуюся дверь.       — Это что было? — прорычал Модестас, почти стукаясь лбами с Сергеем, так близко они были; горячее дыхание обжигало кожу.       — А что, я тебе поддаваться должен был? — хрипловато отвечает Сергей, и Модестас ослабляет хватку.       Только чтобы в следующий момент со всей дури долбануть кулаком по двери. Сергей как-то рефлекторно схватил его за запястье и повалил на пол. Вцепились друг в друга, как звери, катались по паркету, кряхтели, пытались сбросить друг друга, но сами же притягивались только ближе. Ударов не было — не такого уровня была агрессия, чтобы причинять боль. Хотя и она присутствовала. Терапевтическая. Как будто в неё вкладывалось всё, что было невозможно выразить словами. В какой-то момент в борьбе наступила пауза, Сергей остался сверху. Долгий взгляд глаза в глаза, и губы на чужих губах. Прижатые так плотно, что изнутри впились до боли зубы. До белых пятен на веках зажмуренные глаза.       Неприятный толчок в солнечное сплетение, Сергей отлетает от Модестаса и падает на пол, ударившись копчиком. Сбитое дыхание. Перекосившаяся одежда, всклокоченные волосы. Сергей впервые задумывается о том, какие красивые у Модестаса волосы, как ложатся тени на его точёные черты лица, какая гладкая и загорелая у него кожа даже холодной зимой, когда так катастрофически не хватает солнца. Модестас — сам солнце. И сейчас, похоже, испепелит Сергея взглядом.       — Из-за этого? — глухо спрашивает Модестас, и Сергей в ответ только кивает. — Пошёл вон.       Сергей послушно выходит из квартиры, тихо закрыв за собой дверь, и на полном серьёзе подумывает броситься в лестничный пролёт. Что будет скорее: разобьётся или поломается так, что останется инвалидом? Решил не экспериментировать. Но, кажется, именно после этого случая его впервые поразила боль в колене. А потом раскалённым винтом в мозг врезалось осознание: да ведь Модестас может на него настучать! Чтобы самому избежать подозрений. Сергей, конечно, не был настолько плохого мнения о коллеге, но исключать подобной возможности было нельзя.       На следующее утро — поезд на Москву, храп невыспавшихся сокомандников, изморозь на стёклах, мерный стук колёс и головная боль: как теперь Модестасу в глаза смотреть, когда они на реванше в марте встретятся? Как теперь вообще с этим жить?       Подобное поползновение в сторону однополых отношений у Сергея было не первое — с чего, собственно, он Библию читать начал? Мама говорила, там есть ответы на все вопросы, и у Сергея их было много. Если не в законодательстве и собственной душе, вдруг хоть в религии он найдёт оправдание своей ненормальности? Но нашёл только осуждение и призывы покаяться и очиститься. Молитвы не помогли — так и жил во грехе, скрывая от родителей, товарищей, тренеров и выше по иерархии, — порой казалось, что даже от самого себя…       От Модестаса пришло письмо. Извинялся, объяснялся, просил об этом забыть и вернуть былую комфортную дружбу в молчании. Сергей чуть не плакал от облегчения, и мучившая его много дней мигрень прошла, и все последующие матчи прошли с лёгкостью, как во сне. Вот только встречу в марте он пропустил, и в ответ на обеспокоенное письмо Модестаса писал длинный успокаивающий ответ. Письма вообще становились всё длиннее, всё подробнее и искреннее. Что-то начинало из них сочиться кроме философских размышлений, описаний красот природы и похвальбы достижениями своих команд. Когда начались тренировки к Чемпионату мира, новая встреча прошла с улыбками, и дальнейшая совместная игра давалась на удивление хорошо — совсем как в старые добрые.       Югославия, май, солнце, свежий воздух, — играть не хотелось. Поэтому были ночные вылазки, беготня по достопримечательностям, пронесённые в номер под не по погоде тёплыми пиджаками бутылки и виноватые объяснения перед Гомельским. А что делать — 26 лет, хотелось всё испытать, вкусить свободу, испить чашу жизни до дна. Ну и победить, конечно, тоже. И прикасаться чуть дольше, чем на пару секунд, когда ловишь не удержавшегося на хмельных ногах товарища.       Но победа не состоялась, и жажда оной прошла сама собой. А прикосновений хотелось всегда, и Сергей чуть ли не по секундомеру вымерял допустимую их продолжительность, чтобы Модестас не успевал заподозрить неладного. И Сергей так зациклился на этой скрытности, что не замечал всех те же проявлений со стороны Модестаса.       — Опять расстаёмся, — задумчиво говорит тот, сидя на подоконнике в номере ночью перед возвращением на родину. — Меня на матче в июле не будет.       — Жалко, — Сергей сидит на кровати, привалившись к стене, смотрит в потолок, нервно перебирает пальцами. Всё ещё недоволен собой за игру с югославами.       — Опять нас обыграешь? — с голосе Модестаса слышится улыбка — Сергей даже ушам не верит.       — Так говоришь, как будто я один за всю команду, — фыркает Сергей.       — А ты и есть один, — возражает Модестас, и Сергей слышит — нет, чувствует, как тот слез с подоконника и идёт к нему. — Ты да я. Двое нас. Остальных нет. Вся игра наша. Как будто дуэль. Мы за что с тобой сражаемся, Серёга?       Сергей поднимает взгляд и видит глаза Модестаса, светящиеся в темноте, прямо перед собой. Нервно сглатывает. Сердце бешено стучит в груди — до боли. Слишком близко. Жар чужого присутствия ощущается всем телом.       — А я тебя на год старше, — не к месту выпаливает Сергей.       — А я тебя — на три сантиметра выше, — отвечает Модестас и легко касается губами губ, тут же отстраняясь. Смотрит в глаза, будто ища одобрения. Сергей прекрасно осознаёт, что выглядит перепуганным до смерти.       — Давай больше не будем сражаться? — предлагает Модестас и снова целует, так же бегло. Ещё и ещё. Наконец губы сливаются в неуклюжем танце, Сергей обнимает Модестаса за плечи, затаскивает к себе на кровать, ложится на спину, Модестас нависает сверху — ох уж это преимущество в три сантиметра…       — А дальше что? — пытливо вопрошает следователь, и вдруг замечает, что давно лежит на столе грудью. Он сел ровно, потирая заболевшие от давления рёбра, и с прищуром уставился на Белова.       — Вам прямо в деталях? — Белов нагловато приподнимает бровь. — Или медицинскими терминами?       Майор невольно кашляет и ослабляет галстук. Снова закуривает, предлагает папиросу подследственному — предыдущая закончилась где-то между Каунасом и Любляной, но Сергей мотает головой, берёт со стола сгоревшую спичку и начинает чистить ею ногти.       — А дальше — сезон кончился, — произносит Белов себе в усы. — Передышка, и всё по новой. Гомельский вернулся в «ЦСКА». Мне всегда казалось, что он обо мне что-то знает, и с ним было легче. Сыграли две встречи с «Жальгирисом»: в декабре в Москве и в январе в Каунасе. Оба раза одно и то же: победа, ссора, примирение. Только площадки и у того, и у другого менялись. Мне не нравилось в Каунасе: там всё было какое-то чужое, отстранённое, официозное. Я там даже не ночевал. А вот он у меня в Москве оставался. Кофе оценил. Я его на поезд провожал. Инкогнито, правда: наблюдал из-за угла, как он с командой болтает, в вагон запрыгивает. Потом состав тронулся, провожающие все вмиг исчезли — как сквозь землю провалились. И я пошёл за поездом, как будто магнитом тянуло. Шёл, шёл… Он быстрее — я быстрее. Бегом бегу, как на тренировке, хотя в то утро колено разболелось. И он вдруг из тамбура высовывается, рукой машет, кричит чего-то, а колёса стучат, и я не слышу ничего, аж плакать хочется. А потом платформа кончилась — чуть не свалился, и поезд умчал, только окутывающего всё дыма из трубы не хватало. И я поплёлся к себе. Руки в карманы сунул — а там бумажка какая-то. Разворачиваю — записка. Хорошая, добрая…       «Приеду — напишу. Как у вас говорят, не вешай нос! Летом увидимся. Думаю, никто же не станет возражать, если я во время сборов у тебя поживу?»       От записки несло затхлостью многолетнего супружеского быта, но у Сергея от этих слов в животе порхали бабочки. Ничего столь нежного и искреннего он в жизни не читал ни в лучших классических романах, ни в письмах прежних любовников. Сергей завёл календарь и зачёркивал на нём дни до следующей встречи с Модестасом — ему нужно было зримое и осязаемое подтверждение, что время движется, а не стоит на месте.       Ещё Сергей купил перьевую ручку, чернильницу и хорошую бумагу — специально, чтобы писать письма. Жизнь вокруг была настолько серая и однообразная, что хоть на пару часов, пока сочинялись нежные любовные строки, хотелось погрузиться в этот мир мечты и романтики с головой. Прочувствовать, каково оно было в те времена, когда великие классики создавали свои шедевры, повествовавшие о глобальных событиях и искромётной любви. Сейчас, казалось, так уже не любят: знакомство, ухаживания как по учебнику, ЗАГС, роддом, семейный бюджет до зубного скрежета…       А некоторым, таким, как Сергей с Модестасом, и этого не предстоит: вечно холодные простыни в ожидании свидания, вечно задёрнутые душные шторы, задавленные в зародыше стоны, чтобы никто не подслушал, бесконечное притворство и ощущение, что даже ночью из тёмных углов собственной квартиры на тебя сморят сотни глаз шпионов. Это было невыносимо, но отказаться от этого было невозможно. Без этого риска и ежесекундного страха быть пойманным жизнь вообще теряла всяческий вкус, становясь пресной и вязкой.       Модестас вернулся другим. Его как будто подменили. Он всегда держался особняком от команды, препирался с тренером, не признавая авторитетов, возмущался иногда бюрократией Советов и стремлением всё контролировать. Но в этот приезд он окрысился так, что, казалось, готов был броситься на любой маломальский источник раздражения.       Сергей встречал Модестаса на вокзале, но вместо улыбок и крепких объятий был приветствован руганью на проводниц и попутчиков. Далее под раздачу попали «долгие светофоры», «гудящие автомобили», «плетущиеся пешеходы», «столпотворение в метро», — и так далее до бесконечности. Странно, что квартира Сергея не пала в немилость — не зря, похоже, Сергей драил её несколько дней подряд перед приездом Модестаса.       Хотя, возможно, Модестасу просто не хватило времени осмотреться. Едва за ними закрылась дверь, Модестас сбросил дорожную сумку и лёгкую весеннюю куртку на пол и притянул Сергея к себе, сжимая в стальных объятиях и вовлекая в поцелуй. Его руки по-хозяйски легли на поясницу и спину, прижимая ещё теснее, губы двигались торопливо и напористо, быстро сбилось дыхание, и Модестас громко сопел.       Сергей сперва обнимал его за шею, а потом зарылся пальцами в любимые медные волосы. Порой так хотелось заплести в них мелкие косички, торчащие в стороны, чтобы были как солнечные лучи. От Модестаса головокружительно пахло каким-то несоветским одеколоном, доро́гой и самую малость по́том. Возможно, это было странное желание, но Сергею иногда хотелось слиться с Модестасом сразу после тренировки, чтобы полной грудью вдохнуть только его — первозданный, животный запах…       Следователь несколько раз кашлянул, выведя Сергея из транса, в который он ненароком погрузился, слишком увлекшись приятными воспоминаниями. Они казались теперь такими далёкими, словно всё это счастье принадлежало вообще не его биографии. Для Сергея теперь существовали только горький осадок предательства, одиночество, неутолимая тоска и железный привкус неволи.       — Вы, кажется, забылись, товарищ Белов, — намекнул следователь. — Что было после приезда товарища Паулаускаса в Москву?       — Прошёл день, — произнёс Сергей, — мы отдыхали дома. Я готовил обед…       — Вы умеете готовить? — насмешливо удивился чекист, и Сергей нахмурился.       — А вы считаете, это недостойно мужчины?       Майор стушевался почему-то и откинулся на спинку стула, барабаня пальцами одной руки по столу.       — Модестас тоже иногда готовил, — грустно произнёс Белов, глядя куда-то вниз, — Но не любил это дело. У него плохо получалось, а тщеславие было очень болезненное. А моя стряпня ему поначалу нравилась, но иногда случалось плохое настроение. В тот вечер было хорошее — мы об этом позаботились. Условились, что на вопрос, почему Модестас не в общежитии живёт, будем врать, что у него тут друзья из Литвы. А у соседей взяли раскладушку, чтобы меньше было подозрений. Она так и простояла нераскрытая.       На первую тренировку Модестас пришёл в плохом настроении. Сергей уже даже не помнил, что его с утра успело задеть, но досталось новенькому в сборной — однофамильцу Сергея из «Спартака» Сашке Белову. Сергей помнил его по матчам чемпионата — хороший парень, талантливый. Вслух, конечно, говорить этого Сергей не собирался: тогда он и сам страдал излишним самолюбием, зазнался после головокружительных международных побед и громких титулов. На полном серьёзе считал себя светилом советского баскетбола — как давно это было.       Начавшаяся за здравие тренировка обернулась катастрофой. Сергей так надеялся на ещё один блестящий сезон под руководством Гомельского — такого привычного, понятного, родного и оттого уважаемого, что весть о смене тренера выбила его из колеи. Даже наступила лёгкая дезориентация и круговерть в голове, когда Александр Яковлевич уходил с площадки, оставляя сборную на суд таинственного и зловещего Владимира Гаранжина.       Сергею он сразу не понравился. Этакий скользкий типок, деликатничает, прикидывается добреньким и понимающим, но наверняка покажет зубы, едва начнутся настоящие тренировки. Сергей чувствовал не только неприязнь к Гаранжину — трудно было доказать себе, что это не он отнял у них Гомельского, а кто-то сверху совершил столь подлую рокировку, — но и ощущал нутром какую-то опасность. Появился вдруг, из ниоткуда, кроме Сашки Белова, с ним в сборной никто дела не имел; наверняка пронырливый, что не есть хорошо для людей с секретами вроде Сергея и Модестаса. Тот, кстати, тоже мгновенно взъелся на Гаранжина за две несчастные буквы в имени.       Модестас напряжённо молчал всю дорогу до дома. («Дом» — как приятно было думать это слово, как если бы в самом деле у них могла быть какая-то совместная жизнь без угрозы провести бо́льшую её часть в тюрьме.) Сергей отчётливо видел, что Модестаса аж распирает от жажды излить на Сергея поток возмущений, но, видимо, он понимал, что не стоит разбрасываться тайнами внутренней кухни советского спорта в окружении толпы случайных попутчиков в трамвае. Приятно дребезжали колёса, вагончик покачивался на неровных рельсах. Сергей позволил себе сделать вид, что не удержался при резком повороте и падает, чтобы хоть на миг очутиться в объятиях Модестаса.       Дома тирада всё-таки прогремела.       — Сейчас он наведёт порядок! — ругался Модестас, сидя за кухонным столом, пока Сергей суетился у плиты. — Откуда он такой взялся?       — Из «Спартака», — мимоходом бросил Сергей, и, видимо, только раззадорил Модестаса.       — То-то и оно! — тарахтел он. — Сейчас быстренько своих любимчиков на тёпленькие места поставит. А вдруг он шпион, а?       Сергей как раз поставил перед Модестасом тарелку с обедом и сурово посмотрел ему в глаза, чего тот даже не заметил и автоматически принялся за еду.       — Не пори чепухи, — проворчал Сергей. — За кем ему шпионить? За нами, что ли?       — А если и за нами? Смотри как логично: кто-то настучал, Гомельского — подвинули за недосмотр и укрывательство, а этот Кондрашин…       — Гаранжин, — поправил Сергей, без особого аппетита ковыряя обед, а потом вздохнул и устало посмотрел на Модестаса. — Твоя паранойя, Модь, достигла апогея. Угомонись, прошу. Не порть отношения с тренером и новичками — нам с ними ещё полгода бок о бок жить.       — Жить, — фыркнул Модестас, — разве ж у вас тут жизнь?       — Не нравится — не приезжай больше, — отрезал Сергей и уже активно принялся за еду, стараясь не поворачиваться на прожигающий его взгляд Модестаса.       Что, кстати, было верным поведением: Паулаускас, словно бешенный пёс, ещё больше заводился, стоило вызовом ответить на вызов. А так он подулся и на время остыл. На достаточное, чтобы хотя бы закончить с обедом, в который Сергей вложил столько сил, но который Модестас не удостоил даже формальной похвалы. Благодарность Сергей получил позднее, когда ему даже не дали помыть посуду, повалив на едва освободившийся стол, заткнув поцелуем и методично избавив от всей одежды ниже пояса. Подсолнечное масло очень кстати оказалось под рукой…       До чемпионата в Германии оставалось критически мало времени. Гаранжина поставили на должность тренера буквально в последний момент, и он даже не успел как следует познакомиться и сработаться с командой. Сборная действовала по инерции от разгона, взятого Гомельским, и неуклюжие попытки Гаранжина вмешаться в его методику по ходу игры пресекались старожилами сборной на корню. Демонстративно бойкотировать приказы они, конечно, не решались и исправно выходили на замены и садились обратно на скамьи, но по щелчку пальцев сворачивать с проторенной тропы проверенной и работающей схемы никто и не думал.       — Играют только свои, — ворчал Модестас, когда они с Сергеем в очередной раз оказались на скамье. — Я же тебе говорил.       Сергей, хотя сам был недоволен подходом Гаранжина, в ответ на радикальные высказывания Модестаса только закатывал глаза. Будто в отместку, Паулаускас пользовался каждым удобным моментом, чтобы как-нибудь дотронуться до Сергея: то притереться к нему во время игры, то прижаться теснее, отсиживаясь на скамье, то хватануть рукой за плечо, делая вид, что перенаправляет внимание, а на самом деле просто чтобы позлить Белова, зная, какие электрические разряды посылает по его телу каждое прикосновение, даже самое мимолётное. Они одновременно рассеивали внимание и заряжали энергией. Сергей расстреливал противников и уверенно вёл сборную к победе.       Сергей не знал, почему на пресс-конференцию после финала Гаранжин взял его, а не капитана Паулаускаса. Первая мысль была абсурдна, но идиотизм Модестаса оказался заразен: а что если Гаранжин успел что-то заподозрить и теперь хочет понаблюдать за Беловым? Изучить, что от него ожидать. Собрать побольше информации…       Нет, это был бред, а объяснение простое. Во-первых, Сергей больше всех отличился во время матча — кто же ещё? — во-вторых, капитан, услышав заявление тренера про Америку, явно не смог бы промолчать, а Сергей только рот раскрыл от удивления и чуть не подавился собственным языком. Вот это номер! А не так-то прост наш нелепый и тихий Владимир Петрович! Чокнутый, не иначе. Надо скорее Модестасу рассказать — вот он повеселится!       Вместо веселья случился скандал. Сергей начинал беситься, что каждый раз, стоит ему оставить Модестаса одного, тот влезает в неприятности. А Сергей ему в няньки не нанимался! У него самого настроение отвратное было, ещё и эти сосунки с комплиментами лезут, а тут иди Модестаса успокаивай. Допеть ему не дали — велика важность! Неспроста спортсменам пить нельзя. Это ж если баскетболисты такие агрессивные становятся, представьте, какой урон нанесут тяжелоатлеты!       Кровь стучала в висках, когда Сергей сердитым взглядом провожал спину удалявшегося вниз по узкой брусчатой улочке Модестаса. Хотелось догнать, набить морду, а потом зацеловать до беспамятства. И то, и другое на людях было чревато, и Сергею ничего не оставалось, кроме как проветрить голову старым проверенным способом — пробежкой, а потом отправиться в номер дожидаться Модестаса. Сергей настолько остыл, что был готов к конструктивному диалогу.       А вот Модестас, судя по всему, не был готов ни к какому, так как не появился в номере даже на ночь глядя, и Белову пришлось оправдываться перед Гаранжиным и Моисеевым, и назойливая, раздражающая мысль «я ему не нянька» снова пульсировала в мозгу. Ещё больнее было от того, что с ней постоянно сталкивалась другая: «я его любовник». Интересно было бы посмотреть, какие сделались бы глаза у начальства, произнеси Сергей эти слова вслух.       Делать было нечего. Сергей уже не первый час мерил номер шагами, как встревоженный зверь. Оставалось только лечь спать, но тело зудело от переизбытка энергии, и Сергей лежал без сна, глядя в потолок. А потому отчётливо слышал сквозь тонкие стены, как приблизились чьи-то шаги, щёлкнула дверная ручка, скрипнули петли. Сергей выбрался из кровати, вздрогнул несколько раз от холодного воздуха, коснувшегося полуголого тела, и встал прямо напротив входа, встречая визитёра, как заправская жёнушка — заводского рабочего, пропившего всю зарплату, только скалки в руках не хватало.       Модестас закрался в номер так тихо, как если бы действительно верил, что Сергей уже спит. Разулся как ни в чём не бывало, чинно повесил пиджак на крючок, лёгкой походкой двинулся к кровати и резко застопорился, увидев перед собой препятствие в виде Сергея.       — Где ты был? — шёпотом, сквозь зубы.       — Это не твоё дело, — в такой же манере ответил Модестас, садясь на свою кровать и стягивая носки.       — То есть всю ночь напролёт твоё нытьё слушать — это моё дело, а как на простой вопрос ответ получить…       — А ты мне кто вообще такой, чтобы вопросы задавать? — рявкнул Модестас, таращась на Сергея сверкающими, как у кошки, в темноте глазами.       Сергей похолодел, и его аж затрясло от гнева. Из груди поднимался истерический хохот, но Сергей сумел вовремя его проглотить. Более того, ему хватило выдержки вовсе оставить реплику без комментариев. Он просто лёг в постель и отвернулся к стене, накрывшись с головой одеялом. Господи, как глупо и обидно! В самом деле, на что он рассчитывал? На признание в любви и клятву в верности до гроба? Даже если Модестас спал с другими мужчинами и женщинами, Сергея это не должно было касаться: они друг другу никто и общего у них ничего кроме сборной нет.       Сергей слушал, как шебуршится Модестас, снимая рубашку и брюки, тяжёлая пряжка звякнула об пол. Скрипнула пружина кровати — лёг в постель. Тишина. С улицы редкие голоса и тарахтение моторов проезжающих машин и мопедов. Тренькнул велосипедный колокольчик.       — Я встречался с родственниками, — произнёс вдруг отчётливо Модестас.       — У тебя есть родственники в Германии? — удивлённо переспросил Сергей, поворачиваясь к Модестасу и подпирая голову рукой.       — Внимательнее досье читать надо, товарищ комсорг, — ехидно усмехнулся Модестас, и у Сергея отлегло от сердца: вот это его Паулаускас.       — Это было рискованно, — заметил Сергей, переворачиваясь на спину.       — А мы с тобой — это не рискованно? — произнёс Модестас, и снова скрипнула пружина, Сергей напрягся и затаил дыхание.       Один за другим зашлёпали босоногие шаги, приближавшие Модестаса к кровати Сергея. Вот его силуэт перекрыл уличный свет из окна, Модестас своей рукой откинул с Сергея одеяло, напуская холод, сел сверху на его бёдра и наклонился к самому лицу; касались кончики носов.       — Если всё получится, — прошептал Модестас на ухо Сергею, щекоча дыханием и невесомо касаясь губами, — рисковать больше не придётся.       — О чём ты? — удивлённо спросил Сергей, но его заткнули поцелуем.       — Не думай об этом, — Модестас покачал головой и стал стягивать с Сергея нижнее бельё. — Сегодня только ты, я и эта ночь. Мы не закончили отмечать победу.       — Выходит, впервые вы узнали о планах Паулаускаса совершить побег ещё в 71-м? — возмутился следователь.       — Откуда мне было знать, что речь идёт о побеге? — возразил Сергей. — Мало ли зачем люди встречаются с иностранными родственниками? Учитывая, сколько мы натащили из Германии контрабанды, он спокойно мог войти с ними в контакт для передачи какого-нибудь подарка. Что вы меня сбиваете, а? Вы просили во всех подробностях — как помню, рассказываю. Выводы потом сами сделаете.       — Вывод первый: вы сознательно укрыли контакты вашего товарища с представителями капиталистической страны! — рявкнул следователь и саданул ладонью по столу так, что задребезжал подстаканник, а потом быстро сдулся и помахал рукой, как бы стряхивая боль. — Вы продолжаете настаивать, что все ваши… Половые акты были совершены с обоюдного согласия?       — Вы удивитесь, я ещё их порой инициировал, — издевательски проворковал Белов, вызывая на щеках чекиста нездоровый румянец. — Сигарету можно?       Майор кивнул, ещё ослабляя галстук, отпил чаю, а когда Сергей закурил, жестом велел продолжать рассказ.       Дальше были изнуряющие тренировки, скандалы на пустом месте, бурные примирения, мучительные притирания с сокомандниками и тренером и бесконечные проблемы у каждого второго игрока. Сергей чувствовал на себе личную ответственность за исход Олимпиады и не щадил себя, дополнительно работая на износ. За что получал от Гаранжина, что не бережёт достояние нации, и от Модестаса, что не проводит с ним время и ужин вечно не готов.       — Я что-то не пойму, — возражал Сергей, — ты за страну выступать приехал или отношения строить?       — Страны у нас с тобой разные, — рычал в ответ Модестас, — если бы не ты, меня бы здесь вообще не было.       — Что ж, прости, что вытащил твою царскую задницу из драгоценной Литвы!       Эти препирательства были непродуктивны и рекурсивны. Почти каждый день повторялась одна и та же песня с припевом о Сергее как единственной причине пребывания Модестаса в сборной.       — Не будь тебя, я бы уже давно в Евролиге играл, — ворчал Модестас, — так нет, карьерой жертвую ради твоей победы.       — Нашей, Модь, — грустно вздыхал Сергей, — раз вместе добываем, значит нашей.       — Сдалась мне эта победа. Медальку на шею повесят и зарплату в конверте вручат. Ну и в паре газет фотографии напечатают. А дальше что?       — След в истории?       — Нахрена мне история? После смерти мне будет сильно всё равно, помнят меня или нет. А я жить хорошо хочу!       — Чем же тебе так нехорошо сейчас?       — Свободы нет. Все всё друг про друга знают, разнюхивают, высматривают, лезут куда не звали. Хоть соседей твоих возьми — думаешь, они просто так выходят почтовые ящики проверять, именно когда мы мимо проходим? А там всем плевать кто ты и что делаешь, пока хорошо справляешься со своей ролью в обществе.       — Вообще-то, в Нидерландах принято не вешать занавески на окна первого этажа, чтобы каждый мог видеть, что происходит у тебя в гостиной, — поделился Сергей вычитанной где-то информацией.       — Да, у вас занавески вешать в гостиной разрешают, — согласился Модестас. — Зато в спальню дверь с ноги норовят вышибить.       Сергей вздохнул, покачал головой и отвернулся. Самое обидное, что Модестаса часто тянуло поговорить после секса, когда хотелось просто полежать рядом, насладиться близостью и понежиться в объятиях, как будто всё было нормально, как будто они были ещё одной из миллионов счастливых супружеских и гражданских пар, у которых свои ежедневные заботы и радость вечерних воссоединений.       Модестас сгорал от нетерпения поехать в Америку. Бразилия пронеслась как будто мимо него, а вот Штаты его манили, что твоя Земля Обетованная. Сергей бы с радостью составил ему компанию в изучении достопримечательностей — такой шанс раствориться в толпе незнакомцев и ощутить свободу, разделить незабываемый опыт, — но Модестас куда-то сбежал в одиночку, буркнув только, что ему «надо кое-что проверить».       Потому Сергей тоскливо бродил по районам вокруг отеля, пока его не подобрали прочие товарищи и не повели в ближайший бар сетовать на своё поражение в игре с местной шпаной и заливать горе спиртным. Спиртное Сергей не любил, а на сокомандников обозлился: растратили впустую энергию, это раз, опозорили советский баскетбол, это два, просто идиоты, это три.       Оставив их клевать носами над рюмками с местным аналогом водки, Сергей испросил у бармена разрешения поиграть в дартс, мысленно поблагодарив маму, заставлявшую его в детстве зубрить английский, и принялся кидать дротики. Он почти не видел поля: усталость, тревога и горечь застилали глаза, а потом эти «бараны», как верно подметил Владимир Петрович, устроили дебош.       Кстати, о Владимире Петровиче. Хороший в итоге оказался мужик, мировой. Во многом Сергей сходился с ним во взглядах. Как и с Модестасом, рядом с тренером было комфортно молчать. Вне площадки Гаранжин действительно был тихим, терпеливым человеком. Почти как Гомельский. Сергей совсем не ощущал рядом с ним опасности. Конечно, подобная мысль была преувеличением, но Сергею даже казалось, что, зайди тренер в их с Модей номер в неудачный момент, он бы окинул их критическим взглядом, покачал головой и, отвесив какой-нибудь едкий комментарий вроде «этот тайм закончите и на выход, второй потом доиграете», удалился бы, а потом вёл бы себя так, будто ничего не произошло, с тем же мастерством, которое Сергей и Модестас вырабатывали в себе годами…       Когда подвыпивших сокомандников с грехом пополам доставили в отель, у Сергея была только одна мысль: рухнуть скорее спать. Плевать на Модестаса, плевать на предстоящую игру, плевать на всё, — спать. Но вспомнишь солнце, как говорится: Модестас поджидал Сергея в номере с заговорщической улыбкой и пухлым бумажным свёртком, перевязанным ленточкой с бантом. А ещё он был так нелепо одет, что Сергей едва сдержал смех: узкие джинсы и футболка в облип выглядели максимально по-идиотски, даром что подчёркивали каждый мускул на рельефном теле литовца.       — Одевайся, — Модестас кинул Сергею свёрток, и тот, поймал, разумеется: пас на доверие.       Понимая, что словесный отказ не котируется, а попытка демонстративно лечь спать приведёт к скандалу, который недопустим перед предстоящей игрой, Сергей повиновался и развернул «подарок». Стоило догадаться: такой же дебильный наряд. Модестас плотоядно улыбался, пока Сергей втискивался в издевательски узкие джинсы. Ему вообще материал сам по себе не нравился, а тут ещё и так плотно прилегает, кожу дерёт.       — Ну и что мы дальше в таком виде будем делать? — поинтересовался Сергей, вертясь перед Модестасом, и в голове назойливо звучало: «А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой!»       — Потому что если это такой эротический наряд для спальных игр, то мы дольше его снимать будем, — договорил Сергей.       — Снимем мы его потом, а пока — идём, — Модестас с улыбкой протянул Сергею руку.       — Куда? — Сергей с опаской отступил.       — Увидишь.       Они буквально на цыпочках крались по коридору, боясь разбудить Гаранжина, и словно снова оказались мальчишками в пионерлагере, отправившимися на приключения после отбоя, даром что были здоровенными дядьками, которым уже по всем законам всех стран всё можно. Впрочем, спортсмены, видимо, вечные дети своих тренеров.       Сергею казалось, пока они шли по малолюдным прохладным улицам, что на них все смотрят. А так как публика под ночь повылезла неприятная, становилось только страшнее. Но на самом деле всем было глубоко наплевать, все были погружены в свои дела и мысли, а когда Сергей присмотрелся, осознал вдруг, что они ещё не самые нелепо одетые.       Они свернули в узкий переулок, обрамлённый кирпичными стенами домов, и Сергей невольно сбавил шаг. В переулке стояла большая группа из ярко одетых мужчин и нескольких крупных женщин, тоже очень броских. Слышались их весёлые голоса, они смеялись, курили, явно заигрывали друг с другом. Сергей вдруг так отчётливо понял, куда привёл его Модестас, что у него заболела голова.       — Я не пойду, — заявил Сергей и начал пятиться назад, но Модестас крепко схватил его за плечи и потащил вперёд.       Группа, стоявшая, как оказалось, рядом с тяжёлой стальной дверью без опознавательных знаков, с интересом и улыбками посмотрела на вновь прибывших. Сергей теперь отчётливо видел, что крупные женщины были очень даже переодетыми мужчинами, а также среди них затесалось несколько девчонок пацанского вида, которых издалека Сергей даже не отличил от настоящих парней. Модестас с улыбкой кивнул этой компании, открыл перед Сергеем дверь и толкнул его в душное помещение, залитое режущим глаза светом и наполненное бьющей по ушам музыкой.       Мда, бывал Сергей на дискотеках, но это…       — Ага! То есть, всё-таки, к чему-то вас принудили! — радостно воскликнул следователь, потирая руки. Белов в ответ только фыркнул и затушил почти погасшую сигарету в пепельнице.       — Как будто вас супруга никогда никуда против воли не таскала, — пробормотал он, а следователь покраснел и надулся, даже не заметив, что нервно вертит на пальце обручальное кольцо.       — И с какой же целью вы прибыли в этот притон? — поинтересовался майор, уже сам закуривая. — Полагаю, установить контакт с иностранными шпионами?       — Какими шпионами, помилосердствуйте, — взмолился Белов. — Несчастные гомосексуалисты с трудом нашли местечко, где могли бы безбоязненно собираться и быть собой. Что они могут нашпионить?       — Как же? Промоют мозги и зашлют к нам свою гидру, наших пионеров и комсомольцев развращать, — важно заметил следователь.       — Да комсомольцы, как видите, и сами неплохо справляются, — усмехнулся Сергей, а потом с ностальгией вздохнул, отведя взгляд. — Так забавно было объяснять, что такое «комсорг».       — Это кому это? — следователь налёг на стол и прищурился. — Значит, были таки шпионы? Информацию собирали?       Майор странным образом запнулся, когда увидел взгляд, которым на него смотрел Белов. В его потухших, но до сих пор смелых глазах читалось: «Ты что несёшь, кретин?» Чекист прокашлялся, затушил сигарету, отпил чаю, подумал о чём-то и из графина налил воды в стакан, который передал Белову. Подследственный только кивнул, принял подаяние и жадно выпил несколько больших глотков. На усах остались капли воды.       — Послушайте, я понимаю, что вы пытаетесь уличить меня в сотрудничестве с иностранной разведкой, — вдумчиво проговорил Белов, — но я на чём угодно готов поклясться, что ничего кроме личного интереса во всё время моего пребывания заграницей я ни разу не преследовал. Если вам это выгодно — пожалуйста, сами впишите в моё признание необходимые данные о шпионаже и иже с ним. Но в моём рассказе вы ничего такого не услышите, и не потому, что я скрываю, а потому что этого не было.       Белов залпом осушил стакан и отставил на стол. Следователь покачал головой, устало потёр лицо ладонью — на ней остался блестящий слой пота: в помещении становилось жарко, и даже на рубашке Белова выступили влажные пятна подмышками и на груди.       — Мне продолжать? — уточнил Белов, и следователь кивнул.       Ритм музыки был такой предательски соблазнительный, что несколько раз Сергей невольно начинал покачиваться в такт. На танцполе извивались мужчины, женщины и промежуточные особи. На стоявших у стен диванчиках в тех же экземплярах пили, болтали, обнимались и даже откровенно целовались. Сергей почувствовал странное возбуждение и… Зависть? Он бы никогда не смог так на глазах всего честного народа целовать Модю, даже если бы знал, что за это им ничего не будет, но хотелось этого порой безумно.       Английского Сергею хватило ровно на столько, чтобы в баре заказать им с Модестасом по стакану виски. Сергей на самом деле не хотел пить, но отказать Модестасу не мог. Виски обжёг горло почти до тошноты, и вдруг очень кстати перед носом возник стакан воды. Сергей жадно выпил, и вдруг нестерпимо захотелось повторить опыт. Они выпили ещё по рюмке. Модестас улыбался, наблюдая за Сергеем, и казался довольным как никогда.       — Представь, всё это могло бы быть нашей каждодневной реальностью, — перекрикивая музыку, сказал Модестас.       — Каждый день в клубы не набегаешься, а вне их, думаю, всё то же самое, — возразил Сергей.       — Вовсе нет. Я узнавал: есть так называемые гей-деревни — это районы в городах, куда стекаются такие как мы и вполне свободно там живут, — поведал Модестас.       — Откуда знаешь? — удивился Сергей: не мог же Модестас за один день всё это вызнать.       — Германские родственники рассказали. Я специально у них кое-что об этом спрашивал, — признался Модестас. — Про клубы тоже. Я, собственно, днём бегал узнавать, есть ли поблизости такие.       — И как ты им объяснил свой интерес к такой… необычной тематике? — усмехнулся Сергей, и Модестас вдруг наклонился к нему, положил ладонь на щёку и нежно поцеловал.       — Так и объяснил, — улыбнулся он. — Они знают. Негодуют, но знают. Говорят, на западе с этим действительно легче, чем у нас. От пьяных хулиганов на улице никто не убережёт, но хоть на законодательном уровне не преследуют. Свобода, Серёж, понимаешь? Представь: каждый вечер возвращаться домой вместе, зная, что никакие соседи не подглядывают исподтишка в надежде увидеть что-нибудь предосудительное, что ни у кого не возникает вопроса, почему мы живём вместе и не имеем девушек, что можно пойти в гости к друзьям или пригласить их к себе, но не стараться весь вечер скрывать свои отношения. Неужели не соблазнительно?       — Да, это в своём районе, как ты говоришь, — возразил Сергей, — а вне их?       Модестас нахмурился, залпом допил свою третью — или четвёртую? — рюмку виски и со стуком поставил стакан на стол вверх дном.       — Пойдём танцевать, — и это был скорее приказ, нежели предложение, и решительность своих намерений Модестас доказал, схватив Сергея за руку и потащив за собой на танцпол. Сопротивляться сил не было. Да и желания не было, если честно. Сергей устал, в крови говорил алкоголь. Напускная целомудренность и неприступность были хороши, когда надо скрываться, а здесь — возможно, единственный шанс в жизни побыть немного собой где-то кроме запертой на все замки, плотно зашторенной квартиры, где всё равно приходится говорить вполголоса, чтобы не подслушали.       Всё слилось в калейдоскоп красок и ощущений. Пульсирующие басы музыки в ушах, горячие руки Модестаса то на талии, то на бёдрах, смех, поцелуи, — таким свободным и счастливым Сергей чувствовал себя разве что на площадке, когда забивал очередной гол. Ему было хорошо, легко и весело, казалось, что пола под ногами нет, а они парят в безграничном пространстве, в которое не проникнет ни один враг.       Потом была ещё выпивка, ещё танцы, ещё поцелуи. У стойки они вдруг заговорили с парой девушек. Сергей не запомнил их имён и различал только по цвету волос: шатенка и блондинка. Они были очень красивой парой, обе смешливые и влюблённые до беспамятства.       Разговорились о жизни. Сергей и Модестас рассказали про СССР и баскетбол. Это им захмелевший Сергей объяснял, что такое «комсорг», пока ещё более пьяный Модестас тыкался лбом ему в плечо и хохотал навзрыд.       — Комсомол — такая организация молодёжная, поддержка в учёбе, работе… А комсорг — это который руководит отдельной ячейкой комсомола, — распинался Сергей. — Ну как ведущий в группе анонимных алкоголиков!       Модестас, наверное, свалился бы со стула, если бы Сергей его не поймал. Модя висел у него на шее, зацепившись одной рукой, другой гладил по щеке и целовал в голую шею. Не дай бог распоясается, забудется и укусит — вот Гаранжин с утра удивится.       Вдруг музыка резко оборвалась и полыхнул электрический свет, на мгновение ослепивший Сергея. Растерянные, сбитые с толку гуляки зашушукались, множеством голосов превратив шёпот в рокот лавины, и завертели головами, пытаясь понять, по какой причине прервано их веселье.       Сергей обомлел, когда в клуб вошли люди в полицейской форме. От них тут же отпрянули, словно от прокажённых, и вся толпа расступилась на две стороны, точно море перед Моисеем. Висело напряжённое молчание, во взглядах людей читались ненависть и страх. Все жались к стенам, друг к другу, юные мальчики, переодетые девочками, минуту назад так развязно вертевшие задницами в танце, теперь, стыдливо натягивали короткие юбки пониже на бёдра, кому-то особо сердобольные старшие товарищи накидывали на голые плечи свои пиджаки и куртки.       Полицейские по-хозяйски шли между двумя шеренгами вспугнутых танцоров, рассматривали их с презрением, самый старший по званию мерзенько улыбался.       — Что происходит? — затаив дыхание спросил Сергей у новых подруг.       — Рейд, — шикнула шатенка, не сводя взгляда с полицейских и крепче обнимая свою девушку, пряча её за собой.       — А что это такое? — переспросил Сергей, не вполне понимавший значение знакомого слова в данном контексте.       Шатенка повернулась к нему, её глаза сверкали злостью.       — Это когда копам сливают точку и они приходят вязать всех без разбора. Повезёт, если убежишь.       Сергей похолодел, и у него сердце ушло в пятки. Осознание вылилось на него, словно ушат ледяной воды. Его сейчас арестуют. Возможно, побьют. Само по себе это было бы не страшно, но ему же завтра с американцами играть. Хотя, какая игра. Если здесь система как в Союзе, то их с Модей ждёт ночь в обезьяннике, а утром их придёт, если повезёт, вызволять Гаранжин, и Сергей уже предвкушал выражение его лица, когда ему скажут, в каком месте его подопечных поймали, а их с Модей внешний вид добьёт тренера окончательно.       О сборной можно будет забыть. А если Гаранжин составит соответствующее донесение, то и о баскетболе вообще. И о свободе, если делу будет дан ход. А если их морды окажутся достаточно знамениты, чтобы заинтересовать иностранную прессу? Международный скандал: гомосексуалисты в советском спорте, пойманные с поличным! Сергею хотелось то ли драться с полицией, прокладывая себе дорогу на волю, то ли плакать от бессилия.       — Ты же говорил, что на законодательном уровне не преследуют, — шикнул Сергей Модестасу на ухо, тоже следя за полицейским, обходившим свои владения и о чём-то переговаривавшимся то с одним, то с другим человеком из толпы.       — А ты бы пошёл, если бы знал, что такое бывает? — процедил Модестас.       — Ты понимаешь, что наделал! — шёпотом воскликнул Сергей. — Ты со своей неуёмной жаждой приключений нас под монастырь подвёл! Это было нечестно, Модя, по отношению ко мне. Ты не имел права моей жизнью так рисковать!       Модестас явно собирался ответить что-то не менее едкое, но его опередила шатенка.       — Заткнулись оба! — рявкнула она. — Сейчас они отвернутся, и будем уходить. Запоминайте простые действия: кувырок через стойку, на четвереньки, ползком в служебное помещение — оно открыто, на склад и к чёрному ходу. Надеюсь, они не додумались окружить заведение, как в прошлый раз. Окажетесь на улице, и бежать без оглядки как можно быстрее и дальше, ясно? Вам, спортсменам, это не должно доставить трудностей. Приготовились. По моей команде…       Девушка не отрываясь следила за полицейскими и, едва все оказались к ней спиной, дала сигнал взмахом руки. Сергей не осознавал, что делает. Приказы как будто записались на подкорку и выполнялись автоматически. Сергей помнил только тупую боль, когда приложился боком о барную стойку, пульсацию крови в ушах, когда он на полусогнутых семенил к спасительной двери, прохладу и затхлый запах на складе и свежесть ночного воздуха, ударившего в лёгкие, когда Сергей выскочил в полумрак переулка за клубом.       Девушки уходили первыми, показывая дорогу, а Модестас и Сергей следом, и потому, когда те бросились бежать, рефлекторно кинулись за ними. Мимо проносились пешеходы, машины, дома и улицы, а они всё бежали, и дышать становилось больно, ныли напряжённые мышцы, и где-то в самом тёмном уголке души сидела страшная уверенность: за ними погоня. Нельзя останавливаться!       Девушки затормозили первыми в каком-то безлюдном, плохо освещённом квартале. Блондинка тут же повисла на шее шатенки и принялась рыдать, та гладила подругу по спине и шептала что-то утешительное. Модестас попытался взять Сергея за руку, но страх в нём уже сменился злостью, и он отдёрнул руку и подошёл к девушкам. Шатенка посмотрела на него осуждающе.       — Идиоты, врассыпную надо было, — вздохнула она без агрессии, но с укором. Блондинка меж тем перестала плакать, только изредка всхлипывала, утирая глаза тыльной стороной ладони.       — Часто такое бывает? — спросил Сергей.       — По-разному. Иногда всю неделю подряд гоняют, иногда месяцами их не видишь — смотря как статистика в полиции: порой бывает надо срочно изобразить бурную деятельность, — шатенка достала из кармана пачку сигарет, закурила, а потом протянула Сергею. — Будешь?       Сергей благодарно вытянул сигарету из картонной пачки, девушка дала ему прикурить. Тут же подошёл Модестас и жестом попросил поделиться с ним тоже — шатенка безропотно передала ему пачку и зажигалку. Сергей тем временем судорожно курил взатяг. Сигареты были удивительно мягкие, но Сергей всё равно с непривычки кашлял. Дым был тускло-серый и улетал прочь клубами. Сергей дрожал то ли от холода, то ли от пережитого стресса. Безумно хотелось ощутить чьё-нибудь живое тепло, но на Модестаса смотреть было тошно, а лезть обниматься к малознакомым девушкам, даром что спасшим ему жизнь, казалось как-то неправильно.       Они стояли в переулке и курили молча. Каждый, наверное, осознавал что-то для себя. У Сергея было два основных фронта размышлений. Во-первых, каким бы идеологическим врагом ни была Америка, а всё-таки в чём-то взгляды здешнего правительства и народонаселения совпадали с советскими. Вот гомосексуалистов, например, гоняли: правильно, ведь более опасного для порядка и безопасности элемента нет. Казалось бы, ну хоть здесь, в полярном мире должно быть иначе — столько обещаний и надежд. А оказалось, «везде одно и то же, а в Антарктиде еще вдобавок холодно».       Ну и вторым неутешительным поводом для рассуждений был Модестас и его приоритеты. Соврать, чтобы получить желаемое было для него в порядке вещей. Захотел развлечься непременно в компании Сергея — наврёт с три короба, лишь бы его заманить, и плевать на последствия. Удивительная была способность: желать другим добра лишь для того, чтобы сделать хорошо себе. Эгоизм в апогее. Сегодня они чуть не попались иностранной полиции в злачном заведении, посещения которого, наверное, каким-то образом наказываются. А что будет дальше?       Сергею было тяжело об этом думать. Он понимал, что отношения с Модестасом до добра его не доведут. Да с любым мужчиной, на самом деле, но с Модестасом особенно из-за его неуёмной, всесокрушающей энергетики. Правда — солнце: неукротимая гравитация затягивает в самое нутро испепеляющего жерла. И единственное Сергею спасение от возможных грядущих катаклизмов — бежать прочь, бросить на спасение все силы, оторвать от себя намертво приставшие куски, лишь бы вырваться из этого плена.       Но было уже поздно. Сергей прирос всем телом, и пока сам Модестас не отрезал бы его от себя, Сергей мог сколько угодно обижаться, возмущаться, гневаться, угрожать и так далее, — но уйти уже не мог. Для этого ему потребовалась бы очень веская причина. Ну или же полное истощение души, когда уже безразлично совершенно, что будет дальше, и ничто не вызывает эмоционального отклика.       Когда докурили, прошли чуть-чуть вместе, а потом пути лежали в разные стороны. Шатенка отдала им на прощание свои сигареты. Им взамен было нечего дать, потому что даже все советские памятные значки остались в номере отеля на гражданской одежде. Кстати, ещё же надо придумать, куда этот маскарад перед отъездом деть…       Долго шли в молчании, стараясь держать расстояние, чтобы даже плечами не касаться. Публика вокруг изменилась снова: какие-то бродяги, бандиты… Сергею упорно казалось, что прохожие смотрят на него, не отрываясь, с прекрасным пониманием его сущности, а оттого с неприкрытой враждебностью. Вот ещё чуть-чуть, какой-то сдерживающий порог будет пройден, и на них с Модестасом бросятся с кулаками. Сергея всего трясло. Уже было плевать, сколько раз он был на Модестаса зол — он готов был попрать последнюю гордость, лишь бы в полной мере ощутить его присутствие рядом, через него почувствовать себя живым…       Модестас, кажется, понял его состояние, и ещё через квартал оттеснил Сергея в первый попавшийся проулок, прижал к стене и впился в губы отчаянным поцелуем. Сергей ответил тем же. Было мучительно сладко, неприкрытость и уязвимость перед лицом внешнего враждебного мира добавляла остроты, но какие-то остатки приличия и здравомыслия Сергей всё-таки сохранил.       — Не здесь же, — умоляюще шептал он сквозь поцелуи, пока руки Модестаса шарили по его телу и непослушные пальцы пытались расстегнуть пуговицу на джинсах. — Вдруг кто увидит? Ещё и драку сегодня я не переживу.       Модестаса эти слова на удивление отрезвили.       — До отеля наперегонки, — предложил он и тут же рванул с места.       Сергею потребовалась пара мгновений, чтобы восстановить дыхание, а потом он бросился вдогонку. Быстро обогнал и в тихом, тёплом фойе отеля оказался первым. Модестас влетел следом с отставанием всего в секунду, врезался в остановившегося прямо на пороге Сергея и, схватив за руку, потащил его к лифтам.       — Извините, у вас в элеваторах камеры есть? — бросил на ходу Модестас ошарашенному ночному портье.       Тот в ответ только помотал головой. Модестас козырнул, затолкал Сергея в кабину и нажал их этаж.       — Не «элеватор», а «лифт», как по-русски, — поправил Сергей, но урок английского был нагло прерван ещё одним пылким поцелуем.       — Но всё-таки, кто были те девушки? — не унимался следователь. — Ну не могли они просто так взять и с вами заговорить! Наверняка что-то разнюхивали.       — Они просто сидели рядом, спросили, на каком языке мы говорим, — объяснил Сергей. — Отказывались верить, что мы из СССР. Шатенка сказала примерно: «А у вас геев разве не расстреливают?»       — Кого? — следователь нахмурился.       — «Гей» — это английское слово для гомосексуалиста, — пояснил Белов. — Считается вроде как вежливым.       — Нечего с вами вежливичать, — фыркнул следователь, а потом посмотрел на наручные часы. — Ну что, закончим завтра? Что там у вас осталось?       — Так-то, два года жизни, выброшенных на ветер, — попытался пошутить Белов.       Майор побуравил Сергея строгим взглядом, покачал головой и позвал помощника. Тот тут же врос рядом с начальником словно из-под земли.       — Проводите товарища Белова обратно в камеру, — распорядился следователь, приглаживая волосы и надевая фуражку.       Помощник тут же схватил Белова за плечо, намереваясь конвоировать, но бывший баскетболист демонстративно вырвался и посмотрел на молодого кагэбэшника так, что стало ясно: лучше его не трогать. Белов сам встал и направился к выходу, помощник на безопасном расстоянии проследовал за ним. Уже в дверях их настиг усталый голос следователя:       — И больше не бить.       Оба обернулись, посмотрели на майора, переглянулись, то ли с вызовом, то ли с примирением, и наконец покинули кабинет.