Клан Кодзима

Кацуо сидел и резкими, выверенными движениями кидал перед собой кунай. Расщелина, облюбованная им для меланхолии, напоминала пустыню — начисто лишенная растительности, она странно смотрелась меж скал, по которым ползли нестройные побеги плюща и винограда. Здесь, у истока реки, протекающей сквозь деревню, всегда было мрачно и задумчиво, и оттого, если не смотреть вверх, ничто не напоминало о бешеной радости жизни, давно уже не вызывавшей у парня ничего, кроме приступов тошноты. С его возвращения прошло больше года. Несмотря на все его «подвиги» Кацуо вернули в команду, за что он искренно благодарен Микате-сенсею — тот ведь мог и посадить в штаб за бумаги. Куда тогда деваться от воспоминаний? Миссии хоть в какой-то степени отвлекали его от клана и от сестры. Да и сокомандники достались резвые и приставучие, с такими не соскучишься. Впрочем, и им тоже он очень благодарен (хотя никогда не высказывал этой благодарности вслух) — не столько за себя, сколько за сестру. Как могли, ребята втягивали девочку в свой круг общения, тем самым уменьшая время, которое она проводила сама с собой и могла бы тратить на безрадостные мысли. Мию росла и только недавно начала говорить после всего случившегося. Спасибо <вставить имена>. Наверное, было бы лучше, если бы она плакала или хотя бы обвиняла кого-то, но она молчала. Почти год. И теперь первыми ее словами были: «Ты не виноват, брат, тебя там не было». Что значит «не было»?! Что же такое сделал с ней Фукуи, что она не хочет мстить? Вспоминая ту встречу, юноша только злился. Если бы сестра никогда не знала Шин-сенсея — она бы сейчас так не переживала. Но и сил ненавидеть Шина у Кацуо не было. Слишком хорошо он помнил, как тот на него повлиял. Кто он теперь после всего этого? Потерялся среди всего многообразия мнений. Какое из них верное? Кунай еще пару раз отправился в узенькую прослойку земли меж двумя камнями и остался там, покачивая кисточкой. Кацуо задумался еще глубже. Когда-нибудь, если у нее будет своя команда, Мию придется пустить в свой крохотный мирок еще кого-то, кроме него. Невозможно всегда быть настороже, невозможно всегда думать об одном и том же — рано или поздно захочется с кем-нибудь поделиться. Болью или радостью. Что тогда с ней будет? Кому она расскажет? Как на нее отрегируют? Не станет ли она еще большим изгоем, чем сейчас? И может ли он сделать для нее хоть что-то? Где кончается его власть старшего над ней и начинается ее самостоятельная, личная жизнь, в которую лучше не соваться, чтобы не унижать ее достоинства? Кацуо не собирался искусственно избавлять сестру от разочарований, но и совсем не думать об этом не мог. Бросить вызов тому, кто обидит ее? Просить для нее перевода? Почему-то казалось: Фукуи бы не одобрил. С трудом Кацуо воссоздал в памяти образ погибшего нукенина. Наверное, тот сказал бы что-нибудь вроде «Разве стоит так обо мне переживать?» и улыбнулся. Или нет? Чунин не знал. Переживал ли Фукуи из-за прошлого? Конечно, переживал, иначе зачем бы ему уходить из Конохи? Но страдал ли? По нему так и не скажешь. Кацуо вытянул кунай из земли и тщательно вытер о сандалию. Шин умер ради Мию, и он не позволит сестре обесценить эту жертву. Она должна быть благодарна сенсею и, если он до сих пор для нее — Учитель, пусть поступает так же. Тогда во всем произошедшем будет хоть какой-то смысл… О том, что так Мию может оказаться там же, где их мать, Кацуо думать не хотел. В конце концов, почему он должен думать о себе, а не о ней? Если она перестанет винить себя в смерти учителя, обретет собственную цель в жизни — ей должно стать легче, а чем все это закончится… какая разница, если к Мию вернется радость?