Фрегат Его Величества "Ликорис"

Общее настроение на «Ликорисе» было направлено против капитана. С самого начала плавания команда слышала только как мистер Норрингтон приказывает Грейду выполнять свои обязанности. Но любой старый морской волк скажет, что всё то, чем занимается молодой лейтенант (не без помощи своего друга, конечно же), не входит в его обязанности. На шканцах капитан частенько хвастал казначею, как много книг он успел прочесть, а кок только и слышал просьбы приготовить ещё кофе. В общем, из уст капитана редко вылетали какие-то полезные поручения или заумные фразочки с обилием морских терминов, как, например, названия парусов. Да-да, он даже приказывал ставить паруса весьма редко! Команде было жалко Грейда, и они выполняли все его поручения как надо, а иногда даже сверх меры, предугадывая, что прикажет лейтенант, чтобы тому не пришлось лишний раз повышать голос. Все знали свои обязанности, знали, что можно сделать в той или иной ситуации, а что ещё лучше — знали своего предводителя. В команде воцарилась настоящая гармония. «Ликорис» плыл в Англию, и команда была готова подать заявление в Адмиралтейство на смену капитана, то есть, на повышение Грейда до капитана и перевода Норрингтона на другой корабль. Такие заявления редко брали на рассмотрение, ведь что могут наплести простые матросы да умелые моряки? Однако «Ликорис» готов был стоять за своего лейтенанта до победного конца. Но у капитана были глаза и уши в команде. Один старый матрос, верный Норрингтону, прослуживший у него без малого одиннадцать лет, доносил обо всём капитану. Привыкший к славе, Норрингтон очень боялся потерять честь и право управлять стариной «Ликорисом». И ему пришла в голову самая глупая мысль, которая только могла прийти: он считал, что если начать жестоко наказывать распускающих слухи и сплетни, то команда станет уважать его сильнее. Матросу не нравились офицеры. Обычно в лейтенантах ходили хоть и смелые, но чрезвычайно послушные мальчики, но Грейда и Уоторби нельзя было назвать послушными. Они превосходно дополняли друг друга во всём: меланхоличный и рассудительный Джейсон частенько отговаривал суматошного и безрассудного весельчака Кеннета от глупых проделок. даже внешне они были совершенно противоположны: светлые волосы Грейда сияли золотом на солнце, а яркие зелёные глаза напоминали в холодные зимние вечера о лете. Кеннета из-за его длинных тёмно-каштановых волос трудно было заметить беззвёздной ночью, если он стоял спиной — если, конечно, не знать, где он стоит. Но одно объединяло молодых лейтенантов: уважение к капитану, убывающее с каждым днём. Они терпеть не могли трусость и презирали людей, прячущих свои задницы за чужими спинами. Кеннет частенько шутил насчёт капитана, и порой громче нужного. Команда — кроме глухих старых матросов, которым приходилось повторно объяснять — давилась от смеха, и шутки эти разлетались по всему кораблю в мгновение ока, их повторяли за столом и за работой, а тот самый преданный матрос — в каюте капитана. Всегда бледный, как сама Смерть, Норрингтон багровел от злости. Первым экзекуции подвергся пятнадцатилетний мичман. Его положили на стол прямо в капитанской каюте и отвесили дюжину плетей по голому заду, а всё потому что мальчишка очень неаккуратно спел песенку о капитане-трусе, когда сам капитан стоял прямо за его спиной. Добрый врач хотел было помочь мальчишке и оставил его на пару дней у себя, но капитан отдал бедолаге приказ драять палубы до тех пор, пока он «не поймёт, как надо относиться к старшим по званию и по годам». Нельзя сказать, что доктора разозлил приказ — скорее его злило лишение его возможности беспрепятственно выполнять свои обязанности. К слову, человеком он был мягкосердечным, как и подобает докторам, поэтому он сказал мальчику прийти ночью, чтобы можно было ускорить заживление ран.

***

Следующая неделя прошла относительно спокойно. Не встречалось никаких неожиданных гостей, разве что недовольства внутри команды и короткий штиль подпортили впечатление. При благоприятных обстоятельствах Ликорис должен был прибыть в Англию через три недели. Команда делала всё, чтобы как можно сильнее сократить ожидание. Следует отметить, что тот мальчишка на корабле стал почти легендой: он один поплатился за всё. По прибытии в Адмиралтейство собирались предоставить ещё и его показания для пущей достоверности. Конечно, его вину в случившемся глупо было отрицать, но все понимали, что наказание было чрезмерным. После этой ситуации мальчишка — звали его, кстати, просто: Джек — старался держаться ближе к Джейсону. Джек видел в лейтенанте защиту и опору, человека, способного в одиночку противостоять капитану Норрингтону, если это потребуется, и, раз уж на то пошло, здравомыслящего будущего капитана, под чьим началом он надеялся служить. Кеннет, дабы не давать Грейду расслабиться, постоянно подзадоривал друга. Вполне безобидно, но так, чтобы первый лейтенант не падал духом и не забывал о том, что он главный на корабле — даже при наличии живого и здорового капитана. Первая неделя прошла без происшествий, если не считать небольшой стычки двух матросов — старого поклонника Глена Норрингтона и молодого забияки, желавшего как можно скорее от него избавиться и уйти на службу к Грейду. Его поддержали ещё несколько человек, и в итоге из словесной перепалки это переросло в настоящую драку (начал которую, к слову, старый матрос). Вторая неделя выдалась знойной. Дул очень слабый, но достаточный для движения корабля под максимально возможным набором парусов, ветер. От запланированных трёх недель они на пару дней уже отстали, но, пока было спокойно, все готовы были ещё потерпеть. Капитан, впрочем, как и обычно, почти не выходил из своей каюты, всё так же молчаливо уменьшая запасы кофе и сахара. Лишь изредка он отдавал весьма простые, понятные и предугадываемые приказы, в остальном доверяя всю работу Грейду. И вот экипаж дождался: «Ликорис» подплывал к родным берегам. Все морально готовились к походу в Адмиралтейство, обсуждая, что скажут там, какие приведут доказательства и как попытаются убедить в том, что Джейсон Грейд — самый достойный кандидат на роль капитана Фрегата Его Величества «Ликорис». Сердца трепетали, присутствовало некоторое волнение, и только сам Грейд оставался непоколебим как внешне, так и внутренне. Как только на горизонте показался берег Англии, моряки хором грянули «Испанские дамы» в лучших традициях — громко, протяжно, стараясь петь хором и, конечно, сбиваясь с темпа. Не станем же их за это винить — все были счастливы. Моряки между собой обозначили день, в который они все вместе соберутся и пойдут в Адмиралтейство. Конечно, Джейсона и Кеннета они позвали с собой, а возможность говорить за весь экипаж предоставили штурману — благородному мужчине лет сорока, который умел весьма красиво и чётко выражать свои мысли — но в случае чего каждый из команды готов был подтвердить либо дополнить его слова. Как известно, лучше всего на свете людей скрепляет общий враг. И вот настал долгожданный для всех полдень 27 сентября. Пришли все. Дружной толпой они вошли в двери здания Адмиралтейства и столпились у входа в зал, в котором должна была решиться их общая судьба. Всё шло как по маслу. Главы Адмиралтейства выслушали все претензии, предложения и пожелания. — То есть, вы хотите, чтобы вашим капитаном стал этот юнец? — строго спросил один из них, показывая на Джейсона.  — Да, — ответил штурман, — хотим. — Да будет так. Решено. Мы переводим Норрингтона на другой корабль, сегодня же вечером он получит официальное письмо. Есть ли желающие перейти с ним? В зале повисла гробовая тишина. Никто даже не шевельнулся. — Джейсон Грейд, приходите завтра в десять утра, мы приготовим для вас все бумаги. Есть ли у вас особые пожелания по экипажу? — Да, сэр, — ответил он неожиданно чётко и громко, но после немного успокоился и поутих, — могу ли я назначить себе первого лейтенанта? — Разумеется, — член Адмиралтейства нахмурился в ожидании чего-то из ряда вон выходящего, как это часто делают молодые. — Кеннет… — ещё немного сбавив темп и громкость проговорил новоизбранный капитан, поворачиваясь к сияющему от счастья другу. — Согласишься ли ты взять на себя такую ответственность и стать моим первым лейтенантом? Кеннет улыбнулся, словно девушка, которую позвали замуж: — Конечно, дружище.