Warrior

Он стоит в темноте, играя в прятки со смертью, и убеждает себя, что ни боли ни грусти, что нутро его черство и пусто. Казалось бы, Питер, сколько можно плакать? Сколько можно чувствовать? Поэтому и глаза сухие и красные. Старается не моргать, чтобы тихие жесты в темноте не упустить. Где-то внизу вечеринка в самом разгаре, а он как всегда невовремя со своим склеенным глупыми детскими пластырями сердцем. Сам усмехается, представляя принт из котят, перекрывающий когда-то один из глубоких порезов на предплечье. Кажется, он скоро пистолетом себе дырку в голове проткнет — так сильно вжимает дуло в висок. Старк заметно нервничает, все повторяет эти одинаковые, заученный каждым взрослым на зубок дежурные фразы, будто бы по одному учебнику жили, честное слово.  — Положи пистолет, давай же…  — Я не хотел ее целовать, я ее даже не знаю.  — Поверь мне, прошу. Питеру натурально паршиво, и объяснения эти тупые не спасают вовсе, только сильнее хочется головой о стену биться от выливающейся на него потоком как бы лжи. Внутри тошнотная апатия: вроде бы и разрыдаться хочется, а слез совсем нет. Неужели все выплакал, солнце? Пальцы непослушные, сами, против его какой-то совсем призрачной воли тянутся к мужчине, будто он ему нужен, будто с этой сукой действительно случайно языками сплелся. И будто у него сердце замирает, когда Тони ближе, чем на метр. Паркер так уповает на свою регенерацию, что готов ее ненавидеть. Словно, пустив пулю в голову, у него второй шанс будет, если вдруг Старк не врет и без Питера, такого жалкого, похожего на побитого щенка, сломанного тысячи раз вдоль и поперек Питера, жить не сможет. Ему совсем не грустно, ему меланхолично смешно — ну как это? Только почему-то в груди вместо пьяной радости что-то болезненно колет, и глаза все-таки намокают, заплывая влажной пеленой. Питеру совсем не больно. Питеру, конечно же, абсолютно плевать, и не любит он этого человека вовсе, потому что Старк похерил все, что мальчик целую вечность в сердце хранил. Только внутри что-то странно сжимается, и тянет-тянет-тянет прямо в теплые объятья, простить, отдаться целиком и полностью. И это уже чертова клиника. А Тони все шепчет совсем уж чушь какую-то, зовет «родным», и Паркеру прыснуть хочется: ну какой я тебе родной? Ты себя вообще слышишь? И назло всем этим сладким словам он пистолет еще сильнее сжимает, все не решаясь нажать на курок. Но с каждым вкрадчивым «прости» перед глазами мощнее стелет, а грязный полумрак становится размытым. Он сдается, лепечет неразборчиво:  — Она Вас так крепко… А Вы ее… З-Зачем? — и ничерта на самом деле ему не плевать, поэтому плечи так резко вздрагивают и дыхание сбивается, и слезы из глаз совсем неконтролируемым потоком льются, — Зачем заставили меня поверить, что я Вам нужен? Паркер опять замерзает. Чувствует, как холод под кожу забирается, царапает, пробирает до костей, и ладони потеют. Взгляд лихорадочно-безумный, будто только что осознал, что делает, и слова собрать во что-то, хоть немного похожее на мысли, пытается.  — Да не было ничего, Питер, услышь меня, пожалуйста, — Старк подойти не может, потому что тот дерганный весь какой-то, шипит сквозь сжатые зубы «уйдите» и трясущимися руками размахивает, — Знаю, тебе было очень трудно, но ты выслушай. Говорит так же, как сам ненавидел, будто бы эти его «знаю» пистолет из бледных, продираемых тремором рук выбить помогут, и будто Питер вдруг просияет, разрыдается, выплакав целое мертвое море, и в объятья кинется. Ничерта подобного. В семнадцать лет умирать не страшно. Потому и хрипит мальчишка, срывая голос, встряхивая опущенной головой:  — Нихрена Вы не знаете! — взгляд совсем сумасшедший, будто сейчас кровью заплачет, — Это было не трудно, это было невыносимо! И тогда, когда я чуть не подох, хотите правду, лучше бы Вы меня не нашли, чтобы я ещё целый гребаный год не питал ложных надежд, будто бы все хорошо будет! Думаете, каково это — каждую ночь от кошмаров просыпаться, в которых снова и снова повторяется одно и то же?! Весело?! И резать себя, чтобы отвлечься, тоже неплохой выход, да?! Как я чудом еще не забыл костюм надеть, с высоток прыгая, когда во всю эту грязь окунулся!  — Господи, ребенок… — только выдыхает Старк, наконец осознавая, что психику ему до основания разрушил, и вина легкие медленно водой наполняет, чтобы утонул уже в этом омуте, в котором они оба увязли.  — Да благодаря Вам уже нет! Что, малыш, по больному? Прямо лезвием в сердце, да еще и поворочать острием внутри, чтобы Тони кашлем зашелся, сплевывая на белый ковер горячей кровью. Он ту ночь до сих пор забыть не может, и россыпи синяков да ран все еще перед глазами стоят и в кошмарах снятся, когда совсем спать душно. А Питеру от этих слов почему-то самому плохо становится, и он сам себя еще больше ненавидит, все обнимаясь с пистолетом, будто это спасательный круг, а не орудие будущего убийства.  — П-простите… Я не это имел в виду, я просто… — оправдывается, словно виноват, а на лице такая горечь, что смотреть невозможно почти, но Тони держится — вдруг упустит.  — Хватит, — отрезает как ножом, заставляя вздрогнуть на месте, — Думаешь мне легко было, когда тебя после всего этого увидел? Я вообще не представлял, что делать, ты был таким…  — Жалким?! — Питер кричит надрывно, смотрит сырыми глазами, и ненужность внутри растекается так стремительно, а пальцы находят курок, — Да?! Видите, я сплошная проблема для Вас, признайтесь! Признайтесь, что просто вину загладить хотите! Что я просто заноза в заднице Мстителей, что я только порчу все вокруг, ну же! Будто бы Вам нужен травмированный школьник, который с собственной паникой справиться не может. Какой из меня супергерой после этого вообще? Как я могу людей спасать, если себя спасти не в состоянии?! Хочется его за плечи встряхнуть, хлесткую пощечину отвесив, чтобы очнулся уже, понял, что несет.  — Заткнись, Питер! — Старк впервые кричать себе позволяет, будто бы истеричнось воздушно-капельным передается, задыхается, — Замученным — да, уставшим — да, но не жалким! Уясни уже! И не стану я говорить, что Мстителям ты не нужен, потому что, черт возьми, нужен. И мне ты тоже нужен! Услышал? Молчание душит, заставляя темноту сгущаться в уголках глаз, и Питер на пол оседает, обхватывая колени руками, трясется весь, будто услышанное прямо в сердце копошится, своими когтистыми руками плоть разрывая. Неужели жить хочется, а? И отчаянно кричит где-то в голове нет-нет-нет, пока ладони разгоряченную влагу с лица вытирают, и все тепла жаждут, тянутся к Старку в немой просьбе согреть. Будто бы тот способен его спасти.  — Если бы был нужен — не ушли бы тогда, не бросили меня одного в госпитале самого разгребать все это, — охрипшим голосом слова прямо на ребрах у Тони выжигает, сквозь скулеж и сжатые зубы цедит, выплевывая ему под ноги черную скользкую обиду, — И это Вам было сложно? Да, бросьте. Это не Вас попользовали, будто Вы вещь какая-то, а потом выкинули, делая вид, что что-то чувствуют кроме жалости и стыда, что хотят рядом быть. Поэтому не смейте говорить, что было сложно, нет, потому что Вам похеру на меня было. Вы меня просто вычеркнули из своей жизни на целый год, как будто все прекрасно.  — Да ты сам попросил уйти! — Старк в руках уже совсем себя не держит, знает, что Питер не выстрелит, мозги по стене размазывая, пока все не выскажет. Поэтому и перебивает его, лишь бы время потянуть, которое слизью сквозь пальцы утекает, — Сам сказал тогда исчезнуть! И что теперь?! Говоришь, что я остаться должен был?! А ты не подумал, что я еще больше травмировать тебя не хотел? Откуда я знал, что ты другого хочешь? — в заплаканном лице напротив, покрытом розовой сыпью, холодный ужас, Питер завывает и всхлипывает наперебой, пытаясь истерику унять. Это отрезвляет, — Я же мысли не читаю, Пит, думаешь, я бы оставил тебя, если бы ты просил об обратном? Думаешь, я бы хотел все эти раны на твоем теле видеть? Хотел бы в ту ночь вернуться?  — Я… я… — слова в горле застревают, режут, что рот кровью наполняется, — я не помню, черт, я не помню. Простите, какой же я придурок, господи… — хватается за голову, пальцами непослушными в волосах путаясь, память свою ненавидит, потому что целый год винил ни за что.  — Да прекрати ты наконец извиняться, ну же! — Старка эмоции с головой захлестывают, так что тонет он и под ногами уже дно чувствует, между пальцев скользит вода, — Пожалуйста, послушай, положи этот гребаный пистолет! Не надо, Питер! Я и так всю семью порастерял, тебя еще потерять не хочу! Мышцы от напряжения сладко ноют, и не сразу получается рот открыть. Тонкая линяя губ судорожно вздрагивает и руки рефлекторно сжимаются. Питер ног совсем не чувствует, и будто с последними словами к нему осознание запоздалое приходит, что вот он, стоит, холодный металл в голову вжимая с вполне однозначными намерениями.  — Уйдите, — шепчет жалобно и с надрывом, словно после навсегда потеряет способность говорить, смотрит прямо в глаза ошалелым взглядом из-под полуопущенных ресниц, цепляется свободной рукой за черный галстук, будто тот удавкой вокруг его шеи затянут.  — Уйду, — обещает, но с места не двигается. За спиной светает, и Нью-Йорк будто бы свежестью омывается, а Питер так и стоит, глаз не опуская, и плечи равно вздрагивают. Старк решается. Решается навстречу податься и одним резким захватом руку его обвить, выбивая оружие. И когда по полу глухим звоном рассыпается облегчение, к себе прижимает, терпя все проклятья. Побелевшие руки бьют куда-то в грудь, пару раз попадая по реактору, и Паркер зло шипит, все пытаясь оттолкнуть. Не как тогда, не от страха. От гнева.  — Тише, тише, успокойся… — шепчет в растрепанную макушку, влажное лицо ладонями обвивая, — Хочешь узнать, почему на весь год исчез, ну? На каждую зачистку летал, чтобы точно знать, что ни грамма той дряни не осталось, чтобы больше никто и никогда не смог так с тобой обойтись. Все в лица эти смотрел, что безразличие, что безумие, думал, одна хрень, пару раз срывался, обещал себе «В эту клоаку больше ни ногой», а потом вспоминал, ради кого все это, слышишь? Ради тебя же по базам шатался, весь мозг Фьюри проел, с Роджерсом более-менее в ладах стал. А Питер побледневшими пальцами в запястья вгрызается с нечеловеческой силой, брови хмурит, самому себе пытаясь доказать, что нет-нет-нет, у них нелюбовь, у них вроде как симбиоз, только работает странно в одну сторону, что лжет ему Старк тупо и внаглую.  — Для себя же старались, зачем врать? Скажите уже, что хотели Макклери отомстить за то, что он Вас так легко обвел! — будто ядом плюется, и в ладони уже кислота въедается, кожу раздражая, все никак признать не хочет, что искренне все это, иначе сдастся, перестанет к оружию тянуться в новой попытке прижать холодный металл к кипящей голове, — Не нужно передо мной шоу устраивать, не маленький уже, не поверю, будто я чем-то особенный. На секунду Старк сильнее руки сжимает, и в темных глазах свинцовая ярость наливается, встряхивает Питера за плечи, несмотря на его хватку железную, и совсем уже себя не контролирует.  — Я пока выбраться оттуда пытался двадцать шесть человек переубивал! Просто так, просто потому что под руку попали! И не помнил нихрена об этом, пока запись не увидел, так что, да, хотел этому рыжему ублюдку в глаза посмотреть, спросить, какого хера он делал. Но не мстить, нет, и не вру я тебе, поверь уже наконец, что ты мне дорог, слышишь? Потому что если б не был, если бы не любил тебя, то убил бы тогда без всяких проблем, как лаборантов этих. Но этого же не случилось? На Питера слова резкие будто какой-то отрезвляющий эффект производят, и он смаргивает злость свою, смотрит с полным пониманием, больше не желая нервы свинцом запаять, и словно наконец выныривает, воду из легких выкашливая, и дышит правильно и размеренно, будто эти стены-стены, потолки-потолки больше не давят и барьеры все окончательно рушатся. Просто поговорить надо было, просто устроить в разгар праздника скандал.  — Нет, — шепчет тихо, разжимая наконец побелевшие пальцы, и устало в ворот белоснежного костюма утыкается, — не случилось. Тени прячутся по углам в утренних сумерках, сквозь стеклянные панели серым пятном на уставшую спину опускается свет, и, прежде, чем начнет розовиться заря, Питер прямо в глаза заглядывает.  — Правда?  — Что? — недоумевает, все пытаясь спокойствие в побледневшем лице уловить, руки не отпускает, вдруг тот снова решит голову себе продырявить.  — Любите меня? Глазами цепляется, лезет все глубже и глубже в черноту зрачков, разъедает холодными пальцами руки, чтобы забраться Старку под кожу, чтобы мысли его наконец прочитать, чтобы перестать жить в неведении.  — Правда. У Питера взгляд колкий, и он еще дергается, запястья выкручивает и шипит, когда короткие ногти свежие раны задевают. Все не хочет чувствовать дыхание горячее в миллиметрах от своего лица, не верит-не верит-не верит, будто бы Старк — величайший лжец и только притворяться способен. Будто бы Паркер его не простил. А потом расстояние между ними сокращается до элементарных частиц, и оба нервно кислород заглатывают, прежде чем губами сцепиться. Не целуются — натурально грызутся, подобно псам бойцовским, и руками до синяков плоть сжимают. У Питера пальцы ледяные и длинные, и сила его животная морозом вокруг плечи Тони сковывает, что мышцы от напряжения ноют. Паркер трется о щетину и кусается больно, до крови, яд впрыскивая, что столько времени жизнь ему отравлял, стонет шумно и вдыхает живительный оксид через нос, чувствуя, как слизистую жжет огнем. Специально зубами десны царапает, будто кричит «Смотрите, что Вы со мной сделали! До чего меня довели, а?!», и язык с другим горячим языком сплетается, и все внутри влажно, тягуче, как патока. Рычит в открытые мокрые от слюны губы, когда ноги неожиданно перекидывает, острыми коленями бедра Старка сжимая, оказывается сверху, навалившись всем весом, и чувствует, что его ведет, когда кончики пальцев холодный метал дуги на чужой груди очерчивают, ощущая, как электрические разряды по крови разносятся от каждого трения с реактором. Рубашка нещадно мнется в крепкой хватке Мстителя, что к себе все сильнее прижимает, будто растворить хочет. А Питер, кажется, вовсе и не против раствориться, все менее напористо касаясь, словно злость отпустил, и, слегка оторвавшись, замирает, лбами с Тони упершись. Уголки рта вздрагивают, и призрачные очертания улыбки растекаются по белой коже, вновь незаметно прикипая горячим медом к чужим губам. Руки вокруг шеи обвиваются сами, словно бы он все еще рассержен. Но теперь отчего-то кусаться совсем не хочется, и остается только оставленные ранки торопливо языком зализывать. А Тони позволяет себе прикрыть сияющие тревогой глаза, прижимает мальчишку к себе, цепляясь за мягкую ткань рубашки. Белый хлопок приятно холодит кожу, теплые ладони очерчивают лицо и в лучах восходящего солнца Паркер сияет с макушки до пят. И прежде, чем веки отяжелевшие поднять, в глаза медовые заглядывая, Питер губами по чужому подбородку мажет, еще некоторое время тяжело в плечо выдыхая. Разум взрывается давно позабытыми ощущениями, но все, что чувствует сейчас Старк — это легкость. Все, что чувствует Питер — нежность. Но есть еще кое-что, эфемерно проскальзывающее электрическим разрядом под кожей, когда взгляд наконец-то кроет в себе улыбку, что уже и не надеялся увидеть Железный Человек. Питер смеется, поворачиваясь к окнам, все еще не разжимая объятий, щурится от бьющего прямо в глаза света и шепчет так спокойно и радостно:  — Смотрите, рассвет. Кое-что сильнее вакцины, страха и даже смерти. Это гребаная любовь