Мятежные сердца

***

      На железной дороге было жарко. Люди пытались кое-как укрыться в редких тенечках, но ни мелкие деревянные домишки, ровным рядом протянувшиеся вдоль строившейся конструкции, ни ландшафт местности, состоящий, главным образом, из холмов, покрытых травой, не располагали к появлению сколь бы то ни было значимых теней.       — Ну когда же это кончится?!. — со стороны послышался крик.       Микаса без особого интереса повернулась и пронаблюдала за тем, как Саша, ворча под нос, сорвала с себя мокрую от пота майку и зло пнула лопату. Такие срывы случались довольно часто: монотонная, но весьма тяжелая работа стала невыносимой с наступлением лета. Условия тут тоже были отнюдь не ахти: людей было мало, в основном, военные, строители, да парочка инженеров из Хизуру, которых прислали для руководства за строительством столь крупномасштабной дороги. Те смотрели на островитян с высоты, удивляясь тому, как они не умудрились, зная про рельсы, не использовать их нигде, кроме как на стенах. Ей доводилось несколько раз говорить с ними, но азиаты показались ей слишком уж заумными.       Не проходило и дня без возмущений ребят о том, что их закинули в такую глушь. Оправдания, что это сделано для защиты, в случае нападения, мало тешили молодых солдат. На берегу были сосредоточены значительные силы, и ни одна вражеская группа не могла проникнуть так глубоко, если, конечно, не говорить про целую армию, но в этом случае, они тоже особо не задержат врага. Аккерман же мало волновало все это: не сказать, что ей очень уж нравилось пахать на солнцепеке, но и смертельным подобное занятие она не считала. В конце концов, их работа была стратегически важной для всей страны и уж лучше это, чем война.       От кучи мыслей отвлек звон колокола и голос местного повара, зазывавшего всех на обед. Брауз, до этого едва дышавшая под лавочкой, тут же выскочила из-под нее и понеслась в столовую со скоростью, с которой она даже от титанов не драпала.       В большом помещении, отведенном под столовую, было еще жарче, да и, к тому же, душно до ужаса. Облившись перед входом более-менее прохладной водой и вытерев лицо рукавом, она вошла туда, приметив то, что Саша уже стоит в очереди с подносом и болтает с Жаном. Тот заметил ее в дверях и крикнул, что придержит ей местечко, на что Микаса лишь кивнула. Эрена и Армина здесь не было: они были в другом участке дороги и должны были присоединиться к ним к концу этого месяца. Когда очередь дошла до нее, она покорно взяла, что ей наложил старик-Финли, и подсела к уже приступившим к еде ребятам.       — Слышал, в столице вся аристократия выстроилась в женихи к нашей Хистории, — прошептал Конни с немного странноватым выражением лица, которое появлялось у него после двух бокалов чего покрепче.       — Конечно, все самые пикантные подробности королевской жизни ходят в таком захолустье, — Кирштайн иронично хмыкнул, похлопав Спрингера по спине так, что тот закашлялся.       — Не будь занудой, — кинула ему Саша, дожевав кусок мяса. — Даже если про это не говорят, это же очевидно, — едва откашлявшийся Конни поддакнул ей.       — В любом случае, это уже не ваше дело, чернорабочие, — проговорил насмешливый голос.       Все подняли головы и скисли, увидев Форстера. Буквально месяц назад он был назначен к ним надзирателем и никто не мог понять, за какие такие заслуги ему выпала такая честь. И хотя Флок всячески подчеркивал свое господствующее положение над ними, и ежу было понятно, что для него это было чем-то вроде ссылки. Ходили слухи, что он кому-то подерзил на береговой службе, которая пользовалась особым почетом, и его выгнали оттуда сюда.       Микаса особо не слушала подобные разговорчики и к парню относилась ровно, в отличие от других ребят, которые вспыхивали от любой его несмешной шутки и насмешки. Ну вот опять, он специально подсел к ним под неодобрительные взгляды и стал есть, словно не замечая их.       — Эй, Форстер, — кинул набычившийся Конни. Алкоголь, судя по всему, выбил из него весь рассудок. — Эй, кого это ты назвал… чер-черно… р-рабочим, — внезапная икота, впрочем, сбила с него всю серьезность и он покраснел до самых кончиков ушей, упрямо смотря в насмешливые глаза «рыжего надсмотрщика», как его называли некоторые из здешних строителей.       — Выпей. Полегчает, — Брауз с несвойственной ей невозмутимостью протянула другу воду, сломав напряжение.       Спрингер принял жестяную кружку и быстро осушил ее с громким выдохом, а Форстер только фыркнул, решив, что они не достойны услышать от него что-либо еще.       В дальнейшем обед шел в гробовой тишине, что вполне устраивало Аккерман: несмотря на середину дня, она успела устать и полчаса, проведенные за спокойным поглощением пищи были для нее на вес золота. Так бы все и разошлись тихо, но Флок внезапно заговорил, когда Микаса уже собиралась вставать из-за стола.       — Что, неужели вам не интересно, зачем я сел с вами? — спросил он, обведя их высокомерным взглядом.       — Не то, что бы… — пробормотал Жан, но Форстер пропустил это мимо ушей.       — Поступил приказ из командования, — тут все оживились, впившись в него выжидающими взглядами. — О переводе.       — Наконец-то! — радостно воскликнула Саша. — Я уж думала, что издохну тут…       — Не о твоем, Брауз, — осадил ее Форстер. Конни тут же злорадно захихикал, за что получил толчок от расстроившейся девушки. — Аккерман, тебя переводят в береговую охрану, под руководство капрала Леви, — он встал, серьезно посмотрев на нее сощуренными глазами. — Поздравляю, — процедив это, парень сунул ей конверт в руку и ушел, оставив их всех в полном замешательстве.       С минуту стояла тишина, пока Жан несмело не встал, прокашлявшись.       — Его самого не оттуда выгнали, случаем?.. — все отмерли, услышав это.       Конни и Саша почти одновременно прыснули, а Кирштайн, пользуясь случаем, обнял ее и поздравил. Сама она тоже смущенно улыбалась, принимая поздравления от ребят. Их радость была искренней: они сами хотели бы быть на ее месте, но, несмотря на это, так радовались за нее, хоть и зная, что им придется и дальше горбатиться на стройке.       Как оказалось позже, это был ее последний день на Железной дороге: открыв письмо, Аккерман поняла, что капрал ждет ее на базе не позже завтрашнего полудня, а путь отсюда до берега занимал почти семь часов на лошади, так что стоило приготовиться и отдохнуть перед долгой поездкой.       Несмотря на жаркие возражения ребят, Микаса отработала свою смену до конца и только после пошла собирать свой скудный багаж. Сон ее в ту ночь был неспокойным, так что ранним утром она чувствовала раздражение. Выйдя в путь до рассвета, Микаса обеспечила себе два часа относительно комфортной поездки, но с каждым часом солнце пекло все хуже и хуже, заставляя ее проклинать все, на чем стоит свет и, в особенности, одного коротышку.       Мысли о капрале тут же вызвали желание встряхнуть головой. Думать о нем не хотелось, но и выбросить непрошенные воспоминания не получалось, так что она сдалась, дав волю противоречивому потоку обрывочных и скомканных мыслей сформировать относительно целостную картину ее взаимоотношений с Аккерманом.       Два года назад, а по ощущениям в другой жизни она напросилась на тренировки с ним. То было время затишья, длившееся, может, чуть больше двух месяцев, затерянное в замке на территории Розы. Как Микаса помнила, изначально она даже подумать не могла о нем, как о человеке с положительной стороны. Кажется, даже ненавидела его, но все изменилось. Те вечера, что они проводили вместе, были наполнены целой гущей молчаливых эмоций, борьбы их характеров, прожигающих взглядов и жажды убийства.       Так не могло продолжаться – оба понимали это, но исход, к которому их вывело в конце, они никогда не смогли бы предугадать. Искра вспыхнула неожиданно и поглотила их, с головой окунув в океан из все такой же молчаливой то ли ненависти, то ли солидарности. В каком-то смысле их борьба продолжалась, только теперь проходя по другим правилам. Никто не говорил об этом вслух, но оба они нуждались в этом единении. Казалось, они понимали друг-друга по одному взгляду, жесту и полуслову. Это было чем-то новым, не совсем понятным, но нужным.       Кончилось все так же быстро, как началось: сражения поглотили их с головой и с тех пор у них не было практически ни минуты, проведенной наедине. Об их отношениях никто не знал: хоть капрал и не давал ей приказ об этом, Микасе казалось, что, расскажи она об этом, то предала бы его доверие.       О чем вообще она думала? Как можно было говорить о том, у чего не было определения? Иногда Аккерман пыталась дать название этому, но у нее так ничего и не вышло. Любовь? Роман? Страсть? Удовлетворение потребностей? Чем вообще это было? Все слова казались слишком однобокими и узкими по смыслу для обозначения, так что она так и оставила данный вопрос нерешенным.       А имело ли все это значение теперь? В конце концов, Микаса не видела его больше полугода и за те редкие встречи, что случались у них в неформальной обстановке, он ни разу не проявлял к ней особого отношения, относясь подчеркнуто ровно и вежливо, что Аккерман копировала, делая вид, что капрал ее вовсе не волнует. По крайней мере, большую часть времени она не думала о нем. Микаса не любила его – это точно, но что же тогда? Ответа попросту не было.       За размышлениями она не заметила того, как вдалеке показалось море. Вскоре, ей навстречу вышло двое разведчиков, которые сопроводили Аккерман в штаб. Она успела прибыть за полтора часа до полудня, но похвастать этим было некому: Леви утром отправился в северный штаб и должен был вернуться не раньше завтрашнего дня. Отсрочка встречи с ним придала ей некое воодушевление, но, в то же время, неуверенность. Целый день она умирала от скуки сначала в столовой за пустыми разговорами, а потом в общежитии в полной тишине, выделенной ей отдельной комнаты.       Несмотря на усталость с дороги, уснуть удалось с трудом. Кажется, ей снился странный сон, в котором капрал, выросший на фут, приносил ей букет цветов и жутко смешным голосом признавался в любви. Понятное дело, утром она была мрачнее тучи из-за глупого воображения. Даже холодный душ не вывел из головы гротескный образ романтичного капрала, что взбесило еще больше. Хотелось раскрошить что-нибудь и с таким намерением она и направилась в тренировочный двор, но на полпути, в галерее ее остановил чей-то голос.       — Аккерман.       Она даже шаг не замедлила вначале, мчась по темному коридору.       — Совсем страх потеряла? — голос слегка повысился и девушка замерла, узнав его. — В кадетском корпусе вас не учили отдавать честь старшим? — он сам подошел и встал прямо перед ней, прожигая кожу непроницаемым взглядом.       — Учили, сэр, — выдохнула Аккерман, растеряв весь свой запал.       — Почему же тогда ты не соизволила сделать это? Спешила отдать долг Родине? — без единого намека на шутку проговорил капрал, введя ее в замешательство.       — Простите, я вас не заметила, — увидев то, как он прищурился, Микаса поняла, что не стоило говорить этого.       С секунду он молчал, сверля дыру в ней, а потом чуть усмехнулся так, что она подумала сначала, что ей показалось.       — Невнимательность еще никому не сослужила хорошую службу, — пространно начал капрал. — Три дня отработок, Аккерман. Вечером, в девять, в моем кабинете.       Кинув это через плечо, Леви ушел, оставив ее одну в прохладной галерее. Едва отдав честь, она застыла, пытаясь осознать смысл его слов. Нет, отработки не были чем-то невообразимым: большинство солдат получало их сорок раз на дню, но чем могли оказаться именно эти? Их тренировки всегда проходили по вечерам в кабинете капрала, и эта мысль вселила в душу некоторое волнение, сопряженное с радостью. Ей очень хотелось наконец выпустить пар, побыть наедине с человеком, который понимал ее без слов, и она с нетерпением ждала вечера, чтобы пойти к нему.       Долгожданные девять часов пробили, казалось, спустя целую вечность, и она три раза стукнула по деревянной поверхности, с внутренним страхом ожидая приглашения войти, которое послышалось буквально через мучительно долгие десять секунд. Микаса вошла в помещение, мало похожее на то, что было еще свежо в ее памяти. Оглядываясь по сторонам, она не сразу увидела капрала, стоящего у большого окна в углу. Встрепенувшись под его критическим взглядом, Аккерман отдала честь и неуклюже прикрыла за собой дверь, которая неприятно громко хлопнула, заставив спокойное лицо Леви нахмуриться.       Видя ее нервозность, он лишь хмыкнул и, взяв с полки еще одну чашку, налил в нее горячий чай.       — Подойди, — протянув ей чашку, капрал с почти научным интересом наблюдал за тем, как Аккерман неловко мнется, постоянно тряся чашкой, но умудряясь при этом не пролить чай на пол. — Может, выпьешь? — спокойно предложил он, отпив из своей чашки.       Девушка кивнула, залпом опрокинув содержимое, что внезапно очень рассмешило его.       Видеть Аккермана откровенно смеющимся… было страшно. Микаса слабо понимала причину его смеха, но подозревала, что она кроется в ней. Поставив чашку на столик, девушка неуверенно поглядела на все еще посмеивающегося мужчину и застыла, когда тот внезапно положил руку ей на плечо, с улыбкой смотря на нее.       — Неужели я настолько страшный?.. — шепотом спросил он, пригвоздив ее к месту взглядом.       — Н-нет, сэр, — пробормотала Микаса, отведя взгляд. — Я просто… волнуюсь, — он приподнял одну бровь, услышав это.       — И почему же? — с нажимом спросил капрал, повернув ее вновь лицом к себе.       — Не знаю, — выдохнула она, уже жалея о невпопад ляпнутом слове.       — Что же, — Леви с легкой улыбкой провел пальцем по ее шраму. — Это даже немного льстит.       Микаса только и успела шокировано приподнять на него глаза, как оказалась в крепких объятиях. Не дав ей даже пикнуть, он втянул ее в долгий головокружительный поцелуй.       — Все еще волнуешься? — спросил Аккерман, дыша прямо ей в губы.       — Даже больше, — шепнула девушка с придыханием. — Но мне нравится, — сказав это, она сама потянулась к нему за поцелуем.       Весь страх неопределенности остался позади. Какая разница, как называется это, если она счастлива с ним? Слова — это ветер, и Микаса давно усвоила этот урок.