Пять первых поцелуев

* * * У него все плохо – и это ни для кого не секрет. У него все плохо – и мирные жители спешат скрыться в ближайшем бомбоубежище. У него все плохо – поэтому он страдает фигней. Соседи три раза вызывали отряд дежурных авроров: обитатель коттеджика номер семнадцать на улице Роз в час пополуночи орал дурным голосом, усиленным заклинанием «Сонорус», матерные частушки; в четыре утра пускал из чердачного окна магические фейерверки в виде приснопамятной Черной метки; а как-то даже помочился (на святое) на розы миссис Филдинг прямо на глазах у изумленной хозяйки несчастных цветов. Все три раза авроры исправно прибывали на вызов. И все три раза столь же исправно убывали восвояси, ограничившись строгим внушением и не решившись задержать кавалера ордена Мерлина Первой степени, самого Гарри-чтоб-его!-Поттера, Великого и Ужасного. Герои и спасители нации на нарах не сидят. А вот встречи с Кингсли избежать не удалось. Сидящий за своим массивным, заваленным важными бумагами столом Министр был зол. Очень зол. Нет, конечно, он был суров, но справедлив. Не отрицал. Но решительно настаивал. Сидящему на неудобном стуле для посетителей Гарри было тоскливо и тошно. Причем тошно в самом буквальном смысле слова: его отчаянно мутило. Кажется, с утра он все-таки не рассчитал с «Антипохмельным» — надо было выпить двойную дозу. К тому же его не оставлял в покое вопрос: почему лицо человека, встреченного в приемной по дороге к Министру, показалось вдруг таким ужасающе знакомым? Гарри привычно потер шрам, который не болел вот уже целых шесть лет. — Ты все понял, Гарри? Гарри послушно кивнул. «Вследующийраздажетвойавторитетгероянепоможеттебе…» Можно подумать, он когда-нибудь рассчитывал на свой долбаный «авторитет героя»! Он просто хотел… Его снова замутило. Просто… Чего? «Ты хотел того, чего не бывает на свете». Срочно требовалось выпить. — Все будет хорошо, — сказал Министр, провожая его до двери. Если бы еще у Гарри получилось в это поверить! Бар был совсем недалеко: обычная, средней руки маггловская забегаловка. Гарри посмотрел на часы: двенадцать сорок пять. Отлично. Раньше сядешь – раньше… Ну, по-видимому, упадешь под стол. А больше он ничего сейчас и не хотел. Дешевый виски обжег горло. Гарри кивнул самому себе. Он давно понял: для того, чтобы как следует нажраться, нет ничего лучше вот такого примитивного маггловского пойла. Замечательный вариант не существующего в природе зелья Забвения. Впрочем, может, и существующего. Он всегда был не в ладу с Зельями. Покойный профессор Снейп мог бы это подтвердить. «За профессора! – подумал Гарри. – Вечная ему память. Правильный был мужик, хоть и редкостная сволочь. И подох, как мужик. А не то, что некоторые, которые… выжили». — Надираешься, Поттер? – раздался рядом знакомый голос. – По какому поводу? Гарри посмотрел через плечо. Ну, точно. Не везет, так не везет. Зато теперь понятно, почему лицо человека, выходящего из кабинета Кингсли, показалось ему знакомым. — Ты совсем рехнулся, Малфой, если думаешь, что я скажу хоть слово уроду, который работает на «Ежедневный пророк». — Ты сказал уже больше одного слова, Поттер, — как ни в чем не бывало отпарировал Драко, устраиваясь рядом на высоком барном стуле. – И, кстати, закажи себе другие очки, получше. Я не урод. — Это ты так думаешь, — привычно огрызнулся Гарри. Словесные перепалки с Малфоем были когда-то делом настолько привычным, что навыки вспоминались на лету. На лету… Гарри почему-то отчетливо представил ощущения ветра в лицо, трепыхание снитча в руке и промельк светлых волос где-то за плечом. Это было неправильное воспоминание. Из тех, которым надлежало храниться в тщательно запертом ящике. Но Гарри страшно устал от борьбы. От сложностей в своей жизни. И от запертых ящиков. — Мне то же, что ему, — сказал Малфой угрюмому бармену, который явно не считал, что радушная улыбка с утра пораньше – лучший способ привлечь посетителей. — Это жуткая дрянь, — честно предупредил Гарри. Все-таки когда-то Малфой был мальчиком из приличной семьи и обладал тонким вкусом по части французских вин. Правда, с тех пор утекло довольно много огневиски. И от прежнего «мальчика из приличной семьи» остались одни воспоминания. — Верю, — согласился Малфой, опрокидывая стакан и морщась от отвращения. – Еще. Гарри посмотрел на своего бывшего врага с невольным уважением. В бывшие враги Малфой как-то незаметно перекочевал как раз вскоре после пожара в Выручай-комнате и последующего сражения с Волдемортом. Трудно ненавидеть того, кому спас жизнь. Трудно ненавидеть побежденного. Во всяком случае, Гарри было чертовски трудно это делать и дальше. Ему вообще в тот год остобрыдла ненависть. Пили молча, изредка перебрасывались ничего не значащими фразами. Конечно, даже и из этих безобидных, по сути, слов такая ушлая журналистская ищейка, как Малфой, могла сделать недурной репортаж. Но на каком-то этапе совместного сидения Гарри стало абсолютно наплевать. Ну, еще одна статья о пьяном в дым Поттере. Сколько их уже было. Гарри устал оглядываться через плечо: не следит ли кто. Все равно золотого снитча в руке не обнаруживалось. А на остальное… На остальное было… — Поттер, ты уже спишь. Пойдем, я провожу тебя домой. Заботливый Малфой! И достаточно трезвый, чтобы кого-то провожать. А ведь пили вместе. — Не надо, — мучительно стараясь сфокусировать плывущий взгляд и остановить кружение проклятущего мира, ответил Гарри. – Я сам. Надо просто попросить бармена вызвать такси. Драко кивнул и что-то сказал бармену. Тот потянулся к телефону. Малфой ждал, сосредоточенно постукивая носком своей идеально начищенной туфли по перекладине поттеровского стула. Малфой всю свою жизнь выглядел идеально. Даже после пожара в Выручай-комнате. Во всяком случае, так считал Гарри. Хотя сам Малфой, возможно, с ним бы и не согласился. (После пожара в Выручай-комнате. После квиддичного матча. После проклятой «Сектумсемпры». После последней битвы. После…) Малфой всегда выглядел идеально. Совершенно. Малфой. Гарри мысленно дал себе пинка. «Что у трезвого на уме…» Есть тайны, которым лучше умереть в накрепко запертом ящике письменного стола. — Ваше такси, сэр. Гарри расплатился с барменом за выпивку (оказалась неожиданно приличная сумма), очень аккуратно слез со стула и поплелся к выходу, стараясь не сшибать по пути мебель и посетителей. Получалось не очень. — Осторожно, Поттер, — внезапно материализовавшийся рядом Малфой спас шрамоносный лоб Героя и Победителя от столкновения с дверным косяком. — Оставь, Малфой, я сам. — Сам, Поттер, ты в таком состоянии уедешь на край света, где тебя непременно побьют, ограбят, продадут в рабство, разберут на органы. Малфой открыл дверцу такси и запихнул пытающегося сохранить остатки самостоятельности Гарри в душную тесноту салона. А затем сел следом. Прикинув шансы победить Малфоя в споре, когда тот так упрямо поджимает свои тонкие хоречьи губы, Гарри обреченно вздохнул и назвал таксисту адрес. — Ого! – присвистнул Малфой. – Какого дементора ты делаешь в этой сельской глуши, Поттер? Чем тебе не угодил фамильный особняк Блэков? В фамильном особняке Блэков осталась Джинни. Но объяснять про это Малфою он не собирался. — Там слишком много призраков. И это было чистейшей правдой. Просто теперь к старым призракам прибавился еще один: молодой, красивый и рыжеволосый. Гарри вздохнул. Призраки — больная тема. В салоне такси было слишком мало места. От Малфоя пахло дорогим парфюмом. (Гарри так и не научился в них разбираться.) Мучительно хотелось положить голову на плечо в черном элегантном пиджаке. Плечо в пиджаке… Гарри подумал, что с выпивкой пора завязывать. Просто, если попытаться представить, что это не часть Малфоя, а так, некое абстрактное плечо, без связи с остальной анатомией, то можно себе позволить на миг опустить на него голову и закрыть глаза. И это не будет… неправильно. — Поттер, мы приехали, вылезай. Гарри стало слегка не по себе, когда он осознал, что весь неблизкий путь до Розовой улицы проспал на плече своего бывшего… Вот именно, Поттер, бывшего. Бывшего врага. И… все остальное. Не оборачиваясь, чтобы не дать Малфою возможности позлорадствовать по поводу полыхнувшей алым пожаром физиономии, Гарри, не оглядываясь, медленно двинулся к дому. Драко расплатился за такси и, зачем-то отпустив машину, пошел следом. — Малфой, тебя не звали, — сказал Гарри, шаря по карманам в поисках ключа. — Я потом просто аппарирую. — Тебя просто размажет отсюда и до Малфой-мэнора. — Не размажет, я в порядке, — высокомерно дернул бровью проклятый Малфой. Вот именно: высокомерно. Некоторые вещи не меняются. – Это ты, Поттер, так и не научился пить. — Не то чтобы я не прилагал к этому никаких усилий, — дернул плечом Гарри. Идиотский ключ все-таки нашелся, и теперь самая трудная задача состояла в том, чтобы правильно воткнуть его в замочную скважину. Присутствие Малфоя, ощущавшееся, как надвигающееся цунами за левым плечом, уверенности не добавляло. — Что все-таки случилось, Поттер? – вдруг снова спросил Малфой. Спросил спокойно, тихо, даже, пожалуй, мягко. Так, словно ему и вправду был интересен ответ. Ему самому, Драко Малфою, а вовсе не по долгу службы. Гарри неловко выронил ключ, и тот радостно зазвенел по ступенькам вниз. Хотелось выть. На отсутствующую сегодня Луну. Или добавить еще виски. Или джина. Или… Пофиг. Решительно все равно, чего именно добавить. Гарри сел на крыльцо и взъерошил пальцами давно не мытые волосы. — От меня ушла Джинни. Малфой сел рядом, даже не задумываясь о состоянии своего роскошного костюма. Обхватил правой рукой острый выступ колена. — Как ушла? О вашей свадьбе грядущей осенью кричали все газеты. Это была сенсация месяца. — Ушла. Можешь написать об этом в своем проклятом «Пророке». Будет еще одна сенсация. — Поттер, не кипишись. Не буду я ничего писать. — Не будешь? Верить журналисту – себя не уважать. Впрочем… ладно. Мне все равно. Гарри было действительно все равно. Наплевать. (Про себя он употребил куда более крепкое слово, но вслух не стал. Когда-то давно Малфой не любил мата.) Ему захотелось закрыть глаза – и просто перестать быть. Не видеть одинаково-аккуратных белых домиков Розовой улицы. Не видеть крупных августовских звезд. И, разумеется, хоть ненадолго забыть о сидящем рядом Малфое. Вот если бы еще найти ключ… Тогда можно было бы с гордым видом войти в дом и закрыть дверь перед острым носом бывшего школьного врага. Все дело в ключе. — Поттер, не спи! Рука Малфоя нерешительно тронула за локоть, и Гарри показалось, что он чувствует ее тепло даже через ткань клетчатой рубашки. Не холод, а тепло. Почему раньше он думал, что Малфой – существо абсолютно хладнокровное? — Шел бы ты, Малфой. Тебя, наверное, дома ждут. — Не ждут, — даже с закрытыми глазами Гарри понял, что Малфой ухмыляется уголком рта, как когда-то умел ухмыляться профессор Снейп. И что в ухмылке этой нет ни грамма радости. — А вот почему не ждут тебя, Поттер? У вас же была такая любовь, как в сказке. Все завидовали. Гарри открыл глаза и пристально посмотрел на сидящего рядом Малфоя. На лице, полускрытом тенями и занавесом светлой, свисающей почти до подбородка челки, нельзя было прочесть ничего, кроме искреннего интереса и, как ни странно, участия. — Только ни в одной сказке, Малфой, счастливая невеста не находит незадолго до собственной свадьбы неопровержимых доказательств того, что ее избранник – гей. (И не взламывает крепко запертых ящиков чужих столов. Сказки, они на то и сказки.) — Неопровержимых доказательств? – Не смеши меня, Поттер! Во-первых, ты с ней спал? — Спал, — пожал плечами Гарри. – И планировал спать всю оставшуюся жизнь. Какая тебе, к Мордреду, разница? — Она застукала тебя с парнем? — Нет. У меня… Короче… Нет никаких парней. Гарри уже сто раз пожалел, что взялся отвечать на неудобные вопросы приставучего Малфоя и сто раз решил послать его… далеко-далеко, но почему-то так и не сделал ни того, ни другого. — Раскопала в залежах грязного белья порножурналы с голыми мужиками в пикантных позах? Гарри только чудом исхитрился не покраснеть. Порножурналы имели место быть. Но этот тайник, к счастью, Джинни не обнаружила. Или к несчастью? Лучше бы она обнаружила голых мужиков в пикантных позах, чем… — Ты во сне назвал ее «Джон»? — Почему «Джон»? – Гарри показалось, что в какой-то момент он перестал успевать за полетом малфоевской мысли. — Ну… Рон… Бен… Эдвард… Откуда я знаю? Это действительно смешно. Гарри позволил себе хихикнуть, представив, как он стонет во сне: «О, Джон!.. О, Бен!.. О, Эдвард! О… Рон?» На «Роне» его разобрал безудержный смех. Даже просто произнести имя лучшего друга в подобном контексте казалось кощунством. — Что ты ржешь, как пьяный фестрал, Поттер?! — Малфой, — произнес Гарри неожиданно трезвым голосом, позволив себе заглянуть в обеспокоенные серые глаза, внезапно оказавшиеся близко-близко, — ты когда-нибудь видел пьяного фестрала? — Нет, — осознав, по-видимому, что никто не собирается сходить с ума прямо сейчас, Малфой с облегчением вернулся к прежней расслабленной позе на некотором расстоянии от Поттера. – Но ты так и не ответил на вопрос: что такое ужасное увидела твоя драгоценная Уизлетта, заставившее ее бросить своего Прекрасного Принца, так и не дотащив его до алтаря? — Она прочитала мой дневник. — Поттер! Хочешь сказать, тебе хватило дурости оставить интимные подробности своей сексуальной жизни на столе? — Нет, — Гарри грустно хмыкнул. – Не такой уж я дурак. Дневник лежал в запертом ящике стола. В крепко запертом ящике, Малфой. Когда-то он думал, что мир будет добрым и справедливым, друзья – преданными, а любовь – вечной. А еще он верил, что нельзя читать чужие письма. И дневники. Что чужая частная жизнь неприкосновенна. Особенно частная жизнь того, кого воистину любишь. Это было очень наивно, теперь Гарри прекрасно понимал. «Я должна была знать, что ты прячешь от меня в этом чертовом ящике!» — кричала красная от ненависти Джинни. Гарри не знал, что именно он должен был открыть из своих маленьких грязных секретов. Но он этого не сделал. И его признали виновным. Никакой пощады. Никаких апелляций. Никакого досрочного помилования. «Мы должны расстаться, Гарри. Я не могу допустить, чтобы отец моих детей был… ну, этим…» Ее хорошее воспитание даже не позволило ей произнести грязное слово «гей». Кажется, последнюю фразу Гарри озвучил вслух, потому что рядом раздался ехидный голос Малфоя: — Ты не гей, Поттер, можешь мне поверить. Ты бисексуал, проще говоря, би. Иначе ничего бы у тебя не вышло в койке с твоей рыжеволосой красоткой. А гей – это я. Он внезапно наклонился к лицу Гарри так, что длинная светлая челка защекотала поттеровский подбородок, и дотронулся до его замерших губ своими. Этот поцелуй, легкий, как касание крыла ускользнувшего снитча, нельзя было назвать ни горячим, ни страстным. Малфой почти не размыкал губ. А губы у него нежные и чуть горьковатые на вкус. Пока Гарри пытался осмыслить происходящее, Малфой легко поднялся с крыльца, как будто был всего лишь ночным призраком, тенью, и, сделав пару шагов по мощеной кирпичом дорожке, тихо произнес: «Аппарейт». — Вот так всегда, — ошарашенно сказал вслух Гарри. – А ключ? Голос Малфоя у него в голове насмешливо откликнулся: «Ты же волшебник, Поттер!» — А. Точно. Акцио ключ! Заснул Гарри мгновенно, зачем-то прижимая к губам тыльную сторону ладони, и впервые за очень долгое время ему снилось что-то хорошее. Правда, проснувшись утром, он так и не смог вспомнить, что именно. * * * «Принято считать, что первый поцелуй просто обязан быть волшебным. Незабываемым. Крышесносным. Возьмите любой роман. Или балладу. Или маггловский фильм. Про волшебство первого поцелуя знают все. Земля должна уходить из-под ног, сердце рваться на куски, а в животе порхать снитчи… то есть бабочки. Мой первый поцелуй был… мокрым. Потому что она плакала. (Не подумайте чего-нибудь плохого!) Я не доводил девушку до слез. Просто она любила другого, а он умер. И теперь она оказалась вынуждена целовать меня. Потому что я уже тогда считался героем и знаменитостью. И меня угораздило влюбиться. Это был очень правильный поцелуй – под цветущей омелой. (Я знаю, что омела цветет незаметными зелеными цветами, о которых и говорить-то не стоит, но для нас она исполнила свой лучший номер: охапка белых звезд, наполняющих воздух чудесным ароматом. Волшебники мы, в конце концов, или нет?) Я все ждал, когда в животе затрепещут снитчи, а в сердце заиграет музыка. Снитчи не трепетали (разве что от ужаса дрожали коленки), музыка не играла, девушка плакала. Я чувствовал себя дураком. Я отдал ей все, что у меня было – свой носовой платок. — Прости меня, Гарри, — сказала Чжоу, проревевшись и высморкавшись. – Прости. Я вспомнила о Седрике. Конечно, я простил. Но почему-то мне стало ужасно жаль своего первого поцелуя. И я принял волевое решение: считать, что его и вовсе не было. Что он мне просто приснился. Или что это была тренировка. Да! Именно тренировка, как перед квиддичным матчем. Тренировки не считаются, и пойманные там снитчи никому не приносят (и ни у кого не отнимают) никаких очков. Впрочем, как выяснилось чуть позже, вся эта глупая любовь к Чжоу оказалась всего лишь тренировкой. Тренировкой перед главным, как я считал тогда, матчем моей жизни. Потому что вскоре я встретил Джинни. Нет, разумеется, мы встретились значительно раньше, но только в тот год, когда жизнь стала напоминать непрекращающийся кошмар, я понял, какое место на самом деле она занимает в моей судьбе, рыжеволосая девочка, так похожая на мою маму. С Джинни у нас не было первого поцелуя. Все сразу началось со второго. Или с третьего. Просто однажды я вдруг обнаружил себя в темном углу хогвартского коридора, целующим младшую сестренку своего лучшего друга. И, кажется, это даже не была моя инициатива. Было прекрасно. Мне казалось, я все понял: суть вовсе не в поцелуях, а стойкой уверенности, что ты кому-то нужен – до полного самозабвения. В том, что ты, наконец, не один. А бонусом – нежные губы, сладкие на вкус, игривые зубки и проворный язычок, знающий все тайны твоего горячего рта. А еще – упругие бугорки груди, скользящие под пальцами длинные волосы, тело, дрожащее от стыдливого желания в моих руках. Я любил ее. Я хотел ее. Я был не один. Что произошло потом, знают все. Это написано в учебнике Новейшей истории. Северус Снейп убил Альбуса Дамблдора. Мы отправились на поиски крестражей. Джинни осталась в Хогвартсе. Было много холода, много пустоты, много отчаяния. Я честно пытался вспомнить наш с Джинни первый поцелуй, но у меня по-прежнему ничего не выходило. Рон ушел. Потом вернулся. Мы уничтожили медальон Слизерина и совершили самоубийственный налет на Гринготтс. Между этими двумя историческими событиями затесались плен в Малфой-мэноре и не признавший меня Драко Малфой, а также смерть нелепого домового эльфа, которого я оплакивал сильнее, чем великого волшебника Дамблдора. Потом мы вернулись в Хог, и я снова увидел Джинни. Было не до поцелуев. Оставалось всего два крестража. По крайне мере, так думал наивный Гарри Поттер. Мы нашли диадему, и она сгорела в пожаре Выручай-комнаты, а я вытащил Драко Малфоя из самой пасти Адского пламени. Погиб никем не оплаканный Винсент Крэбб. Потом погиб профессор Снейп. А я узнал, что вот теперь крестражей и вправду осталось два. И что «мальчик должен умереть». И мальчик умер. Я не буду писать о том, как это было. Мне до сих пор тяжело вспоминать. Хорошо, что Невилл убил змею, и моя смерть оказалась не напрасна. Хорошо, что леди Малфой из любви к сыну обманула своего повелителя. Хорошо, что заклятие «Экспеллиармус» сработало настолько нестандартно. После победы почти не осталось радости: мы оплакивали мертвых. Мысли о поцелуях даже не приходили в голову. Наверное, где-то там, в столице, выходили газеты с торжественными статьями, и кто-то говорил торжественные речи, и звучала торжественная музыка. А мы хоронили своих мертвых, и нам было не до поцелуев. В ту ночь, когда в Норе справляли поминки по Фреду, Джинни пришла ко мне в комнату, молча сняла ночную рубашку, и мы оба расстались со своей девственностью без особой романтики или страсти, а наши поцелуи были упрямыми и солеными от слез. Тогда, не смея заснуть на узкой скрипучей кровати под коротковатым одеялом, чтобы не попасться утром кому-то из семьи Уизли, мы и договорились любить друг друга «пока смерть не разлучит нас». Правда, сначала стоило все же закончить школу. Как-то само собой вышло, что почти весь наш выпуск остался в Хогвартсе на второй год. Дети победивших и дети проигравших. Нам хотелось еще совсем немножечко побыть детьми. Неожиданно для себя я снова оказался за партой, да еще и на одном курсе со своей будущей женой. Это было очень трудно: после того, что мы открыли для себя летом, просто находиться рядом, не прикасаясь, не имея права на прилюдное проявление чувств, на теплую ночную близость в одной спальне. Секс был горячий и отрывистый — в каких-то заброшенных классах, в темных закоулках чудом уцелевших коридоров, в снятых под обороткой заплеванных номерах хогсмитовских таверн и даже – прости меня всеблагой Мерлин! – в сарае для метел возле квиддичного стадиона. Мы тогда словно сорвались с цепи, спеша праздновать жизнь. Мы не думали над словами и оттенками чувств, мы не вспоминали о завтрашнем дне, а поцелуи очень быстро стали только короткой и не всегда обязательной прелюдией. Так мы и жили до того, как в Хогвартсе решили отмечать Хэллоуин. Первый после победы праздник, который должен был продемонстрировать всему магическому сообществу, что Хогвартс жил, жив и будет жить, вопреки жалким попыткам всяких Темных Лордов внести в этот процесс свои антигуманные коррективы. И хотя полуразрушенные коридоры замка в тот год казались слишком натуралистичной декорацией для надвигающегося разгула нечисти, никого это особо не волновало. Большой зал заново отстроили, и звездный потолок сиял над ним во всей своей красе, оранжевые тыквы, весело скалясь, парили в воздухе, а крошечный оркестр белых мышей под руководством профессора Флитвика наяривал нечто бодро-готичное. На саму дискотеку ожидали бешено популярную до войны американскую девочковую панк-группу «Ведьмы из Иствика». По факультетским гостиным тайком от деканов распивали самые разные напитки, в состав которых не входил тыквенный сок. Все облачались в приготовленные заранее карнавальные костюмы. Джинни оделась кровожадной пираткой с черной повязкой на правом глазу и карминно-алыми губами. Гермиона потрясла всех, появившись в полупрозрачном, точно крылья серых ночных мотыльков, костюме лесной феи, так что не отходившему от нее ни на шаг Рону, облаченному в костюм Веселого Парня Пека, пришлось напрочь выпасть из образа и весь вечер злобно сверкать глазами и многозначительно поигрывать волшебной палочкой. Невилл оделся Зловещим Чернокнижником и, несмотря на дурацкий колпак со звездами, стал почему-то до боли похож на Снейпа, о котором я в последнее время предпочитал не думать вовсе. Луна оказалась неожиданно хороша в костюме русалки с зелеными волосами и перламутровыми ракушками вместо бюстгальтера. Когда она двигалась, ее узкая юбка из рыбьей чешуи издавала странный, таинственный шелест. А я… Я оделся Гарри Поттером. Правда, весьма импозантным Гарри Поттером. Классический вечерний костюм, белая рубашка и алый шарф вокруг талии. «Зеленый, — непреклонно сказала Джинни и взмахнула своей волшебной палочкой. – Самое то к твоим глазам». Пришлось долго объяснять, что шарф на талии расположен не возле глаз, а возле совсем другого места. И что этому месту подходит по цвету – вопрос спорный, поскольку… Джинни смеялась и мило краснела от моих двусмысленных намеков, но шарф так и остался зеленым. Потом был праздничный ужин с короткой речью директора МакГонагалл и, разумеется, танцы. Я никогда не любил танцы и понятия не имел, как можно танцевать под ту феерическую какофонию, которую извлекали из своих инструментов приезжие знаменитости, но, кажется, все, кроме меня, были в восторге. Даже директор, которая отплясывала посреди беснующейся толпы вместе с Хагридом. В какой-то момент я отчетливо осознал, что если немедленно не получу глоток спасительной тишины, то просто рухну на пол прямо здесь, у верной стенки, которая с самого начала вечера служила опорой моим плечам. Я выскочил из зала, завернул в ближайший неосвещенный коридор и нырнул в благословенную тишину какого-то темного и пустого класса. Дверь, скрипнув, закрылась за мной, отрезав последние отголоски праздничного шума. Я сел за парту, обхватив голову руками, и закрыл глаза. Почему-то с каждой минутой ясней и отчетливей начинало казаться, что все это решительно неправильно: и эта музыка, и эти костюмы, и этот праздник посреди недавних потерь и неотстроенных развалин. Как будто мы срочно старались забыть. А мне забывать не хотелось. Мне казалось правильным помнить. — Герой желает грустить один или ждет даму? – мурлыкнул рядом со мной глубокий бархатный голос, и из переплетенья теней соткалась женская фигура в черном. — Желаю быть один. И я не герой. — Но разве вы не великий Гарри Поттер, Победитель Тьмы и Герой Всея Магической Британии? Я был тогда в таком разобранном состоянии, что, наверное, послал бы назойливую девицу далеко и решительно, если бы даже мое нечуткое к подобным тонкостям ухо не уловило в ее мурлыкающих интонациях спасительно-пряных ноток ядовитого сарказма. Я улыбнулся и обвел рукой стройные ряды парт: — Присаживайтесь, сударыня. Места хватит всем. — Предпочитаю держаться поближе к предмету своего интереса. И она уселась на стол прямо передо мной. Полосы лунного света, проникающего сквозь высокие стрельчатые окна, выхватили из мрака бледную кожу лица и довольно крупные, хотя и изящные кисти рук, узкие, очерченные почти черной помадой губы, таинственный шелк полумаски и мерцающий бархат покрывающего голову незнакомки капюшона, обнаженные прямые плечи на фоне отброшенного за спину плаща, глухой чопорный вырез и длинную нитку стеклянных бус, почти отсутствующую грудь, резкий выступ согнутого колена и длинную ногу в лакированной туфле на невыразимо высоком и остром каблуке, которой она вызывающе покачивала под моим загипнотизированным взглядом. Так смотрят маленькие бедные мышки на огромную черную змею. Но я никогда не был мышкой и поэтому отвел взгляд. Моего лица коснулся сдержанный глухой смешок. — Один-один, — сказала незнакомка. — Я не играю, сударыня, — ответил я. – Никогда. — А я играю. Всегда. Она казалась старше даже наших безвозвратно повзрослевших за время войны девочек и уж куда старше всех этих милых и уютных очаровашек, которых по каким-то причинам вовсе не коснулась война. Впрочем, сегодня в Хоге было довольно много чьих-то приехавших на праздник родственников. — Кто вы, сударыня? – вопрос слетел с губ прежде, чем я успел подумать, что, возможно, не хочу этого знать. — Ты меня не помнишь? Отчего-то стало неловко. — Простите. У меня довольно скверная память на людей. Наверное, из-за плохого зрения. Она наклонилась ближе, так, что я почувствовал странный, совсем не женственный, но невыразимо будоражащий аромат лимона и хвои, медленно стянула с меня очки и аккуратно положила их на парту рядом со своим затянутым в черный шелк бедром и тихо шепнула прямо в мои сомкнутые губы: — Меня ты не забудешь никогда. А потом я ощутил на своих губах поцелуй. И понял все. Про то, что земля может не уходить из-под ног, особенно, если ты сидишь, сердце прекрасно сохраняет свою первоначальную цельность, а снитчи… то есть бабочки в животе так и останутся непонятной метафорой. Но неизвестно почему легкое скольжение незнакомых губ вдруг начисто вымело из головы все мысли, оставляя только жар полуденного солнца под сомкнутыми веками — и шум морского прибоя в висках. И я поймал себя на том, что приоткрываю рот навстречу странной, какой-то несмелой ласке, чтобы впустить гибкий и быстрый, как у змеи, язык, который пробует на вкус мои зубы и десны, облизывает нёбо, сплетается с моим языком в жарком и каком-то невыразимо правильном поединке. Откуда-то из самой глубины меня поднялся едва слышный глухой стон, который незнакомка сцеловала нежно, как каплю прозрачного меда: — Прощай, герой, — сказала она чуть более хриплым, чем прежде, голосом и выскользнула из кабинета прежде, чем я успел нашарить на парте свои идиотские очки...»