Пять первых поцелуев

* * * Около полудня в окно стала биться сова. Коричневая зверюга с черными кисточками на кончиках ушей (или бровей?) и исполненным презрения высокомерным взглядом круглых желтых глаз. Несмотря на тяжелое похмелье, Гарри сразу понял, чье послание доставил почтальон. Почему-то сердце замерло на миг, пропустив удар. Или это просто начинали сказываться печальные последствия нездорового образа жизни… Однако Гарри был немного романтиком. Малфой, как ни странно, тоже. В письме обнаружилось только одно слово: «Погуляем?» Как будто они снова стали школьниками и собирались тайком от прочих смотаться в Запретный лес или на квиддичное поле. Впрочем, одернул себя Гарри, в детстве они никогда не писали друг другу таких вот дурацких записочек. Они были для этого слишком взрослыми и слишком серьезно относились к жизни. Не то что теперь. Обратно малфоевский филин поволок ответ: «Почему бы и нет? Во сколько?» Назад прилетело: «Буду у тебя в три». Филин смотрел на Гарри почти с ненавистью. Гарри сунул ему засохший крекер с жаренным луком и выкинул адскую птицу в окно. Он не очень-то понимал Малфоя. Сегодня утром Поттер под чарами ненаходимости прокрался к коттеджу миссис Филдинг, чтобы стащить у нее с подоконника свежий утренний выпуск «Ежедневного пророка», и прочел его от начала до конца, почти надеясь увидеть кричащие заголовки: «Гарри Поттер – гей», «Откровения пьяного Героя», «Почему рассталась звездная пара? Читайте статью нашего собственного корреспондента Драко Малфоя!» Честное слово, Гарри бы не удивился. В том состоянии, в каком он пребывал вчера вечером, разговаривать с человеком, имеющим отношение к прессе, можно сказать, прямым наследником Риты Скитер, да еще и выдавать ему, как на духу, самые скандальные подробности своей неудавшейся интимной жизни… Гарри тихонечко заскулил, представив возможные последствия. По меткому выражению Рона: «Мало не покажется». Однако газета молчала. Ни единой строчки от Драко Малфоя там не обнаружилось (Гарри перепроверил все на несколько раз). А потом прилетел малфоевский филин. Все оставшееся до встречи с Малфоем время Гарри пытался убедить себя, что вовсе не совершает очередную Самую Великую Глупость своей жизни. Что это вовсе не свидание, а так… встреча. Что они просто погуляют по маггловскому Лондону. (Не по Магическому же кварталу им прохаживаться, держась за руки?) Откуда взялся этот пошлый образ сцепленных ладоней, Гарри не знал, да и не желал знать. Впрочем, грешил на не слишком высокое качество выпитого с утра Антипохмельного. А в маггловском Лондоне их не узнает никто. Можно будет выпить пива в каком-нибудь не особо шумном пабе, прокатиться на колесе обозрения. (Гарри давно о подобном мечтал, но только никак не мог решиться, потому что принято было считать, что это невероятно убого по сравнению с полетом на метле или гиппогрифе.) Еще безумно хотелось поесть мороженого, сидя на скамейке в парке. Интересно, какое мороженое любит Малфой, и вообще, любит ли Малфой мороженое? Гарри поймал себя на мысли, что совсем не знает своего бывшего одноклассника, бывшего врага, бывшего… — Эй, Поттер! Ты дома? Гарри открыл дверь. Некоторое время они, замерев, стояли на пороге, разглядывая друг друга, словно это была их первая встреча, и теперь им срочно приходилось решать: подать или не подать друг другу руки. Первым, что вовсе не странно, нарушил молчание Малфой. — Ты готов? Гарри молча кивнул, сглотнув слюну. Он никогда не думал, что высокомерная зазнайка Малфой может выглядеть так… обыденно-просто. Дорогая, явно дизайнерская рыжая футболка (Джинни научила его немного разбираться в дизайнерских вещах), потертые голубые джинсы с какой-то сильно нарочитой дыркой на колене, кожаные сандалии на босу ногу, черная бандана и – Мерлиновы подштанники! – бриллиантовая звездочка серьги в левом ухе. Это было слишком. Он не мог спокойно находиться рядом с таким Малфоем. С тем, вчерашним, в дорогом костюме и с выражением надменной аристократической скуки на лощеной физиономии, мог – и даже запросто, особенно, если не утыкаться в этот дорогой костюм носом. Сегодняшний Малфой вызывал у Поттера суеверный ужас. Гарри даже слегка попятился и машинально провел указательным пальцем по губам, вспоминая вчерашний поцелуй. Было или приснилось? И тут же заметил, как у Драко расширились зрачки. Было! Сразу стало легче дышать. — Поттер, я не понимаю, ты идешь или нет? Гарри проверил наличие волшебной палочки в аврорском кожаном чехле на щиколотке (подарок Рона), присутствие в кошельке маггловской валюты, закрыл дверь на ключ и беспечно сунул этот самый ключ за стоящий у крыльца мраморный вазон с настурциями. Все равно в доме больше не водилось ничего особенно ценного. А дневник он перепрятал. На всякий случай. — Вперед! И Гарри шагнул навстречу Малфою. Навстречу… чему? — Поттер, дубина, — изумился Малфой, обнимая его за плечи, — ты даже не спросишь, куда мы идем? — Все равно, — улыбнулся Гарри одними уголками губ. – Куда хочешь. Ему и правда как-то враз стало все равно. Малфой был рядом. В газете не было статьи. Что еще нужно человеку для полноты счастья? Оказалось, человеку для полноты счастья еще и непременно требовался Лондонский зоопарк. Или не одному человеку, а двум людям. Они вынырнули из воронки аппарации в крошечном тупичке рядом с обезьяньими вольерами, вокруг которых собралась такая толпа жестикулирующих, галдящих, смеющихся людей, что никто даже не заметил две появившиеся словно из ниоткуда фигуры. Несмотря на солнечный августовский вечер, Поттер зябко поёжился: его плечи начинали медленно забывать тепло покинувшей их малфоевской руки. Он мигом узнал место, куда его притащил ставший вдруг совершенно непредсказуемым Малфой. — Это же… — Лондонский зоопарк, Поттер. Глядя на самодовольную физиономию спутника, Гарри печально пробормотал: — Малфой, ты садист. — Почему? — Всего три часа в Лондонском зоопарке… Или ты не в курсе, что в шесть они закрываются? — Поттер, поверь мне, мы успеем. От многообещающего шепота Малфоя у Гарри по спине побежали целые стада безумных мурашек, и он на миг прикрыл глаза. — Точно успеем все? — Когда я тебе врал? «Всегда», — Гарри собирался ответить именно так, но потом вспомнил, что это неправда. Случился в его взаимоотношениях с Малфоем один день, когда тот был предельно искренним. Только вот Поттер исхитрился этот день вульгарно просрать. — Ладно тебе медитировать! – ухмыльнулся Драко, заправляя за ухо выбившуюся из-под банданы упрямую светлую прядь. – Пойдем. Времени, как ты заметил, не дофигища. Хочешь к обезьянам? Гарри покачал головой. Он не любил обезьян за их слишком сильное сходство с людьми. Людей в его жизни было более чем достаточно. — К змеям… — Хочешь проведать кого-то конкретного? – заинтересовался Малфой. — Нет, просто поход по местам боевой славы. В террариуме все было именно так, как ему помнилось с того давнего дня рождения Дадли. Только в застекленном отделении с надписью «Боа-констриктор. Бразилия» лежала, переливаясь черно-золотыми кольцами совершенно посторонняя змея. Он не стал с ней разговаривать, а только улыбнулся, понадеявшись, что его знакомому удаву все-таки удалось вернуться к себе домой. — Чему ты улыбаешься, как Джоконда? – поинтересовался Драко, на которого змеи, как ни странно, не произвели совершенно никакого впечатления. – Поделись воспоминаниями, Поттер. — Я не знаю, кто такая Джоконда, — снова улыбнулся Гарри. Почему-то ему сегодня все время хотелось улыбаться. — Не беда, — ответил Драко, взяв его руку в свою ладонь, и резко отпустил, словно обжегшись. – В следующий раз смотаемся в Париж. Покажу тебе самую знаменитую в мире магглов картину. Гарри на минуту утратил дар речи. — Ты сказал «в следующий раз»? – осторожно переспросил он. — Я думал, тебя заинтересует слово «Париж». Дурак ты, Поттер. Как был, так и остался. Весь последующий вечер глупейшая счастливая улыбка нет-нет да и начинала проступать на губах Гарри. С этим он ничего не мог поделать. И, по правде сказать, не хотел. Разумеется, он рассказал Малфою, как одним из первых выбросов своей магии выпустил на свободу удава. А Малфой – о том, как при аналогичных обстоятельствах превратил роскошную шевелюру тетушки Беллатрис в гнездо копошащихся дождевых червей, а потом скрывался от ее страшного гнева на конюшнях. Раньше у них никогда не было времени, чтобы болтать о пустяках и просто наслаждаться жизнью. В качестве реализации программы по наслаждению жизнью они посетили аквариум, где плавали разноцветные тропические рыбки, поразившие Гарри до самой глубины души. («И на коралловый риф», — почти неслышно прошептал Малфой, но Гарри услышал и залился жаркой волной румянца от этого наполненного обещаниями шепота.) Они посетили медведей. Малфой утверждал, что панда – это вылитый Гарри Поттер, мающийся похмельем, а Гарри, что белый медведь – это Драко, если только его чуток откормить. Хотя в глубине души и был совершенно уверен, что Малфой, на самом деле — жираф: такой же изысканный и грациозный, и чуть-чуть, самую малость странный. К жирафам они тоже сходили. И к большим кошкам, где Малфоя было невозможно оторвать от созерцания пантер. И к птицам, где павлин специально для них распустил свой роскошный хвост. Потом Гарри спросил про колесо обозрения, а Малфой сказал, что колеса нет, есть только карусель – с лошадками. — Пойдем? Гарри представил Малфоя на карусели с лошадками и отрицательно покачал головой: это никак не желало укладываться в привычную ему картину мироздания. — Да брось ты, Поттер! – гнусно хихикнул разошедшийся Малфой. – Ты просто боишься потерять свои очки! От такого оскорбления Гарри хрюкнул и потащил обидчика кататься. Для двух взрослых мужиков расписные лошадки оказались явно маловаты, во всяком случае, длинные малфоевские ноги с трудом нашли себе удобное положение (при котором его острое колено очень настойчиво касалось колена Поттера) – и карусель понеслась. Под какую-то нелепую старинную музычку она крутилась все быстрее и быстрее, как будто собиралась оторваться от земли и забрать своих пассажиров в далекую волшебную страну, где не было никаких магических войн, никаких Темных Лордов, никаких проклятых баррикад (у которых, как известно, две стороны — и ты непременно должен выбрать, на какой будешь сражаться и умирать). И смерти там не было тоже. Во всяком случае, так казалось Гарри, а возможно, и Малфою, хотя он, разумеется, никогда, ни за что и никому не признался бы в подобных глупостях. Потом они проведали пингвинов (Гарри влюбился почти смертельно) и купили мороженое. Поттер взял большой рожок с клубникой, а Малфой – с шоколадом. И это был как раз тот самый контрольный выстрел, после которого Гарри уже окончательно потерял способность связно мыслить, а мог только судорожно сглатывать, глядя на малфоевские губы, перепачканные в шоколаде, и на быстрый язык, старательно вылизывающий медленно тающее лакомство. Порции им достались большие, просто гигантские, и утешало одно: в минуты редкого просветления Гарри видел, что Малфой точно так же завороженно пялится на него. Поэтому не казалось странным, что в конце концов они поцеловались. Просто чтобы попробовать мороженое с губ друг друга. Мороженое оказалось горячим. И предсказуемо сладким. И чуточку горьким от долгого ожидания. И совершенно сумасшедшим по своему воздействию на мозги и иные детали организма. И еще, наверное, в это мороженое был добавлен какой-то особый маггловский наркотик, вызывающий мгновенную зависимость, потому что стоило им хоть на мгновение прервать поцелуй, как губы снова отчаянно стремились соединиться. — Поттер, — сказал наконец заполошно дышащий Малфой, — если мы сейчас же не оставим это занятие, то, клянусь, маггловским аврорам придется меня арестовать за непристойное поведение в общественном месте. Гарри хмыкнул. Он и сам был готов вести себя абсолютно… хм… непристойно по отношению к Малфою. И плевать на всех авроров мира! Словно в ответ на эти нечестивые мысли совсем рядом раздалось: «Господа и дамы, через пятнадцать минут зоопарк закрывается. Пожалуйста, покиньте территорию». — Будет не совсем прилично, если мы сию минуту встанем со скамейки, — проницательно заметил Гарри. — Совсем неприлично, — жалобно откликнулся Малфой. – Тебе хорошо, у тебя хотя бы твоя идиотская рубаха навыпуск. — Представь что-нибудь гадкое, — посоветовал польщенный Поттер. – Что трахаешь свою мерзкую начальницу, например. — Риту? – брезгливо дернул Драко уголком все еще влажных от поцелуев, умопомрачительно красивых губ. – Пфе! Ну и фантазии у тебя, Поттер!.. Впрочем, ты прав, помогает. А сам-то ты часто думаешь о своем начальстве в этом ключе? Или не только фантазии, Поттер? — Ты с ума сошел, Хорек, — Гарри намеренно вспомнил давно и основательно подзабытое детское прозвище Малфоя, прилипшее к нему когда-то после сомнительных педагогических экспериментов лже-Муди. – Мой начальник – это давно и безнадежно женатый на моей же лучшей подруге Джордж Уизли. И он настолько твердолобый гетеросексуал, насколько это возможно. — Правда? – ехидно шевельнул белобрысой бровью Малфой. – А ходили слухи про них с братцем… Гарри отскочил от него как ошпаренный: — Ну и подонок же ты, Малфой! Да как ты… — Помогло? – в голосе Драко снова ощущалось лишь прежнее солнечное тепло и ни капли омерзительного злорадства. — Малфой, — устало выдохнул Гарри. – Я тебя когда-нибудь все-таки убью. Знаешь? — Догадываюсь, — Малфой мягко притянул его к себе за плечи, слегка прикусил порозовевшее поттеровское ухо, оглядевшись по сторонам, взмахнул волшебной палочкой и выдохнул: — Аппарейт! * * * «С Хэллоуина прошла неделя, а я все еще не сумел забыть моей прекрасной незнакомки. Мне повсюду мерещился тихий шорох ее шагов, холодный смех, насмешливый, чуть с хрипотцой голос, надменная, гордая спина. Мне казалось, она где-то здесь, рядом, и я буквально довел Джинни до белого каления, выискивая кого-то глазами в Большом зале, прислушиваясь к шепоту за спиной, вздрагивая, когда кто-то смутно знакомый окликал меня по имени. Наши отношения с Джинни просто сошли на нет: у меня вечно не хватало сил, времени или настроения. Я был бледен и плохо спал. А еще мне снились сны. Те самые, о которых не расскажешь даже самым близким друзьям и уж тем более — своей возлюбленной. — Гарри, ты болен, — тревожилась Джинни, и мне становилось отчаянно стыдно, потому что я совершенно точно знал, чем именно болен. Я по-настоящему болел тем единственным поцелуем, который однажды все-таки решился назвать первым. У Рона была маячившая впереди школа авроров, у Гермионы – беспокойство за начавшего пить Джорджа и подготовка к выпускному экзамену, у Джинни – квиддич, а у меня – только моя память. Казалось странным снова играть в квиддич, как будто я и не умирал совсем недавно на поляне Запретного леса и не отбирал у другого жизнь. Тошнило от одной мысли о работе в аврорате. Я чувствовал, что навоевался и нагеройствовался на всю оставшуюся жизнь. А чужие любовные переживания вызывали лишь улыбку: все живы, здоровы, разберутся как-нибудь. Джорджа да, Джорджа было жалко. Но, в отличие от моей деятельной подруги, с некоторых пор я отчетливо понимал, что всех спасти невозможно. Иногда невозможно спасти даже самого себя. Особенно, когда сердце стремительно летит в пропасть при каждом показавшемся смутно знакомым обороте головы. Мне чудилось, я медленно схожу с ума. У меня летело в тартарары не только сердце: нервы («Ты стал таким дерганным, Гарри! Может, сходишь к мадам Помфри?»), личная жизнь («Гарри. У тебя появилась другая? Ты только скажи честно». – «Что я могу сказать, Джин?»), учеба («Где вы опять витаете во время урока, Поттер?»). Где я витал? Там, где слышался знакомый голос, мерещился промельк взгляда, оборот головы. Где змеился по коридору знакомый до сведенных скул аромат духов. В конце концов дошло до того, что я взорвал на Зельеварении котел, потому что мне показалось… Неважно что. Котел взлетел на воздух, а терпеливейший профессор Слагхорн, все послевоенное время смотревший на меня даже с некоторой долей благоговения, вынужден был назначить герою отработку. Отработка у Слагхорна вряд ли могла быть хуже, чем у покойного профессора Снейпа, хотя идти в знакомые подземелья мучительно не хотелось. Там обитало слишком много призраков. Если бы я только знал, КАК много!.. Впрочем, когда это герои боялись призраков? И я пошел. Подземелья Хогвартса меньше всего пострадали во время войны – и подобное было закономерно: бои шли на верхних этажах. Но почему-то именно стылая неизменность и давила каменной лапой на грудь. А что? Вот за тем поворотом – кабинет профессора зельеварения, где мне назначена отработка. Я постучу, откроется дверь, и знакомый голос привычно проскрипит: «А, это вы, Поттер! Что, не дают покоя лавры мистера Лонгботтома?» Или что-то еще более ехидное. Уж он бы придумал. Только… Никакого ехидства. Никакого Снейпа. Нельзя два раза шагнуть в одну и ту же реку, особенно, если твоя река протекает по царству мертвых, не так ли Поттер? В подземельях тишина, полная, абсолютная. Тишина смерти. Некстати вспомнился призрачный вокзал Кингс-Кросс. Теперь я знаю, где находится промежуточная станция. И как будто в ответ на мои невеселые мысли из кабинета профессора зельеварения донеслось: Не слышно смеха, не видно слез, Корабль плывет сквозь тьму… Черный над ним пролетел альбатрос… Мерлин! Голос даже и не пел, так, напевал, и, если бы не глубокие низкие нотки и легкая хрипотца, я бы даже сказал, что он «мурлыкал». И… Да Мерлин же!!! Это был ее голос. Я замер, словно превратившись в пресловутый соляной столп. На «марсе» спит молодой матрос, Но лучше б не спать ему… Она! Это точно была она! И слова были удивительно правильные, подходящие ей, как перчатка: про ночь и смерть. Это понял даже такой дурак, как я. …Молодому матросу бы лучше не спать, Ему бы следить, не смыкая глаз, Кого капитан на свою кровать Привел в полуночный час… Привел в полуночный час… Я рванул дверь. Не открыл, а именно рванул, как будто моя незнакомка могла раствориться в воздухе, насыщенном парами томящихся на медленном огне зелий. И она… Она… И вправду растворилась. Ее не было в кабинете. Вообще никого там не было, если не считать… — Малфой? Ты-то что тут делаешь? Малфой на секунду оторвался от своего занятия (что-то он там резал на фарфоровой доске острым ножом, хорек слизеринский) и окинул меня привычно высокомерным взглядом. Конечно, с некоторых пор мы уже не являлись врагами, но от застарелых привычек оказалось не так-то просто избавиться. Даже пройдя сквозь Адское пламя. — А на что это похоже, Поттер? Пою и танцую. От этого ехидного «пою» меня даже слегка повело и под левым глазом задергалась какая-то непослушная жилка. — Малфой! — Да ладно тебе! – отозвался он неожиданно миролюбиво. – Профессор попросил помочь ему с зельем. Его зачем-то срочно вызвали в Министерство на ночь глядя. Это было похоже на правду. Малфой еще со времен Снейпа неплохо разбирался в зельях. Помнится, ему после школы прочили успешную карьеру зельевара. — А-а-а… Ладно, хорошо. Так ты здесь один? Малфой со вздохом положил на доску нож и демонстративно оглядел довольно небольшое помещение. — Ты видишь здесь еще кого-нибудь, Поттер? Я почувствовал, как у меня по хребту скользнула омерзительно-холодная капля пота. — Здесь была девушка. Она пела. Малфой посмотрел почти жалостливо. — Здесь нет никаких девушек, Поттер. Можешь заглянуть в кладовку с ингредиентами: там девушек тоже нет. И, говорю тебе, здесь некому петь, кроме меня. Я все-таки воспользовался разрешением и, подсвечивая себе Люмосом, заглянул в кладовку (чего мне никогда не удавалось сделать во времена Снейпа). Там на полках стояло много всякой очевидной и непонятной гадости, но девушки не было – Малфой не солгал. Впервые в жизни я отчетливо подумал: «Лучше бы он солгал». А так… Значит, это оказалась очередная обманка. Морок, бред, галлюцинация. К мадам Помфри тебе надо как можно скорее, Поттер. Или уж сразу в Мунго. Там всех вылечат. Из кладовки я даже не вышел – выполз, едва волоча ноги и глядя в пол. Не осталось у меня нынче сил, чтобы собачиться с Малфоем. И чтобы объясняться с ним – тоже. Непослушная нога зацепилась за ножку стоящего на моем пути профессорского стула, и я едва не упал. Голова кружилась от какой-то просто нечеловеческой обиды, срочно требовалось обрести хоть хлипкую, но опору. И я сел, обхватив руками свою дурацкую голову. Не слышно смеха, не видно слез, Корабль плывет сквозь тьму… Мерлин! Только не это! Только не сейчас, не здесь. Голос приближался и наконец замер – близко, совсем рядом. Я поднял глаза и увидел… Нет. Сначала я не поверил своим глазам. Подумалось: «Очки надо менять». А потом: «Или мозги, Поттер». На самом краешке стола сидел в своей черной мантии мой верный враг – Драко Малфой и покачивал ногой в медленном ритме той самой баллады, которую сам же и пел. В таких случаях проводят сложный ритуал изгнания демона. А я только сказал: — Этого не может быть. Потому что ошибиться во второй раз казалось совершенно невозможно: голос не просто звучал похоже, это и был тот самый голос. Голос моей таинственной незнакомки. Голос Драко Малфоя. Мир стремительно повернулся и замер в каком-то категорически неправильном положении: вроде бы вверх ногами. — Ну, Поттер, не переживай так. – Малфой наклонился ко мне и выдохнул почти в самые губы: — Я же говорил, что ты меня не забудешь никогда. Сердце попыталось замереть, а потом снова сорвалось в бешеный галоп. Когда мне все же удалось заставить себя посмотреть Малфою в лицо, я столкнулся с пристальным взглядом знакомых серых глаз. Знакомых, потому что именно они мерцали тогда из-под шелковой полумаски. Почему я не узнал их сразу? Наверное, потому, что до сих пор мне никогда не приходилось рассматривать моего бывшего врага вот так – почти в упор. — Это был ты, — выпихнул я наконец сквозь стиснутые до боли зубы, чтобы хоть что-то сказать: тишина давила на барабанные перепонки, точно толща черной мертвой воды. — Я, – усмехнулся Малфой, приближая лицо почти вплотную, стремительно сокращая разделяющее нас и без того невеликое спасительное расстояние. – Значит, ты не забыл. Помнишь, герой, который любит одиночество. Я мог бы сбежать. Опрокинуть стул и сбежать. Он бы не стал меня удерживать или гнаться следом. Нет, только не Малфой. Но мне требовалось понять. — Тогда… ты выпил Оборотное? Малфой знакомо дернул плечом, коснулся моего подбородка кончиками своих совершенно ледяных пальцев. (И меня на секунду посетила шальная мысль, что он тоже не так спокоен, как хочет казаться.) Я предсказуемо дернулся от этого прикосновения, но снова остался на месте: мне нужно было знать. — Зачем же Оборотное? – слова падали медленно, завораживающе-медленно, точно капли черного вина в подставленный хрустальный бокал. – Совсем чуть-чуть гламура – и удачный маскарадный костюм. Я отчетливо понимал, что должен возненавидеть его в эту самую минуту, надавать пощечин, применить «Сектумсемпру», вызвать на магическую дуэль. Он обманул меня, вынул из меня душу и сделал из нее коврик под своими ногами. Он меня… предал. Чушь! Враг – даже бывший! – не можешь предать. Предать может только тот, кого ты… кому ты… — Поверил, Поттер? – ласково шепнул проклятый Малфой почти в самый мой рот. И я не выдержал: рванулся навстречу его дыханию, прижался губами к его губам. Просто, чтобы проверить. Чтобы наконец убедиться: это только игра моего больного воображения. Поцелуй Малфоя не мог быть таким… таким… таким, каким я его помнил. Но Мерлин! Он был точно таким и даже еще лучше. Малфой не сопротивлялся моему безумию и моему напору, он как будто только и ждал, что я сдамся. В это раз его рот не нападал – он уступал. Покорялся. Становился нежным и ласковым. И сладким, таким сладким! И пахло от Малфоя точно так, как я запомнил: лимоном и хвоей».