Нокаут

Страсть — это шаткий мост от друзей к врагам; если фанатик — значит, и моногам: ты ему дышишь в шею, едва осмелясь, а в голове отточенным хуком в челюсть складываешь бесшумно к своим ногам. Вера Полозкова

Пятница, пятнадцатое ноября две тысячи восьмого года Сто тридцать вторая и девятая Авеню. Нижний Манхэттен, район Челси. Нью-Йорк       Эльза прикуривает толстую сигарету, мельком поглядывая на настенный календарь над стойкой бара. Сегодня четырнадцатый день ее "благодарности", и ровно две недели, как по возвращении из Пакистана в Нью-Йорк Эльза посещает анонимный клуб людей, борющихся с депрессией.       «За что вы благодарны, мисс Райт?» — спросили сегодня Эльзу, когда до нее дошла очередь.       Ей двадцать восемь. Квартира, которую она снимает, похожа на помещение для сдачи под аренду какому-нибудь строительному магазину. У нее нет ни вещей, путешествующих с ней по горячим точкам, ни любимого постельного белья или коллекции компакт-дисков, — жизнь Эльзы напоминает зажеванную до дыр киноленту «День сурка», состоящую из разрывов снарядов, арабской речи и намозоливших язык слов, из которых чаще всего повторяется «терроризм». В этой ситуации Райт сама себе помощник. Только помогать себе не очень то хочется       «Я благодарна за то, что со взрослением отпадает изнурительная необходимость пичкать себя суррогатом и быть независимой от мнения окружающих, особенно если оно касается тебя лично. Искать отдачу во всех — бессмысленное занятие и лицемерное преступление в первую очередь по отношению к себе».       Подняв голову, Эльза липнет взглядом к поджарому мужчине, выше ее головы на три, который облокотился на стойку бара. Слушая очередную шутку от бармена, он заливается гортанными смехом, и спортивная толстовка на его плечах натягивается. Эльза скользит взглядом по его дизайнерским джинсам, местами вытертым от частой стирки, и, выдыхая сигаретный дым, потирает лоб рукой. Какая же у него, черт возьми, задница…       «Я могла бы нарисовать его, — Эльза делает сильную тягу, — определенно могла».       Отпустив очередную шутку бармену, он оборачивается в ее сторону, и она тяжело сглатывает. Подносит стакан с виски к губам, делая слишком большой глоток.       Прошел месяц, но Эльза готова поклясться: прошли как минимум годы с того момента, как Пол отправил ее по маршруту Пакистан — Нью-Йорк, и по сей день она не может осознать, какую же свинью ей подложили.       — Я ухожу в отставку, — констатировал Пол, глава национального центра агентурной разведки ЦРУ в Пакистане, после того как группу из пятнадцати человек подорвали двумя неделями ранее. — У меня дети, беременная жена, и я так больше не могу. Извини, Райт.       Эльза хотела ответить ему, что ввязавшись в расследование террористических дел, он вляпался по самое горло. Ему не отмыться от пыток заключенных, напрямую или косвенно причастных к трагедии «девять/одиннадцать». Просто не получится.       — Трус, — единственное, что смогла выдавить Райт тем вечером, но стоило спросить, под чье подчинение ее распределяют. Минуло семь лет после трагедии одиннадцатого сентября. Эти семь лет следствий и беспокойного сна сыграли свою роль. Эльза Райт продвинулась в расследовании больше, чем требовалось, в отличие от своих коллег, и все это угодило коту под хвост, потому что ей в наставники угодил самый что ни на есть упёртый, невыносимый и до мозга костей самовлюбленный Джеймс Кент.       Джеймс...       Сейчас, когда Эльза наблюдает, как забрав кофе он направляется к их столику, она никак не может отделаться от чувства, будто ей что-то мешает дышать. Он начинает о чем-то с ней говорить, но Эльзе едва удается ухватить обрывки слов: «Лос-Анджелес» и «Хасан Алия». Он прищуривается, словно пытается убедиться, что Эльза правильно его поняла. Она кивает, но все прослушала напрочь. Джеймс разминает затекшую шею, и Эльза переводит взгляд на его пальцы, которыми он скользит по небритом подбородку. На одном из них до сих пор виднеется след от обручального кольца.       «Я выросла, и я теперь другая», — вторит она себе еще раз и еще. Эльза повторяет эти слова как мантру каждый день, когда вытирает зубную пасту с уголков рта, красит ногти, пересекает Центральный Парк во время утренней пробежки и бродит в книжном магазине Куинса. Эльза в жизни не признается никому, что каждый день прокручивает в голове саркастичные шуточки и колкие фразы на случай, если ей придется схлестнуться с ним в очередном споре, что, к удивлению, случается чаще положенного. И себе она никогда не признается в том, что когда-то недосягаемый Джеймс Кент стал для нее еще более больной темой. Но единственное, что связывает их спустя столько лет знакомства, — это вторник одиннадцатого сентября две тысячи первого года.       В том году Эльза поступила в художественное отделение Высшего учебного заведения Стони-Брука на Лонг-Айленде, но из-за ремонта кампуса была вынуждена после учебы проделывать двухчасовой путь в Ист-хэмптон в родительский дом. На часах еще не было и восьми утра, когда Джеймс и ее брат Том валяли дурака на заднем дворе, покуривая травку. Джеймс только что завалил курс бизнеса, когда Том, напротив, в хирургическом отделении, подавал огромные надежды.        Эльза наблюдала за ними из окна в кухне. Том продолжал жаловаться, что идти по стопам отца в хирургии отстой, после чего повалился на траву. Джеймс сделал тягу, убрал со лба курчавую челку и, повалившись на гамак, вытянул руки над головой.       «Да, это был тот год, когда Джеймс носил до одурения идущую ему бороду, — припоминает Эльза. — И с ней он на удивление был до безобразия похож на англичанина».       Джеймс сам по себе был внушительно крупным и привлекательным парнем: мощные скулы, голубые, как палитра акварели, глаза; мужественная линия подбородка и маленькие, всегда угрюмо поджатые губы. Однажды смотря во время завтрака «Тайны Смолвиля», Эльза поняла, что Джеймс был вылитый Кларк Кент. Только он не был особо милым, вкрадчивым или стеснительным парнем. Нет. Он был саркастичен, прямолинеен, иногда до неприличия честный и наверняка доводил в конечном итоге любую «Лоис Лейн» так, что та рыдала если не от экстаза, так от разбитого сердца. И Эльзе это нравилось.       Джеймс гонял на байке, носил тяжелые ботинки и постоянно тусовался в клубах в Сохо, куда его пускали без удостоверения личности или щедрых чаевых. Джеймс жаждал экстрима, влезал в неприятности, случайные драки и связи. Он жил так, что даже случайное фото было удачным, красотка из клуба краше предыдущей, и желал прожить жизнь на полную катушку, но Райт всегда видела в этом синдром «недолюбленности» со стороны его родителей. Наверное потому Джеймс Кент знал о своем будущем не больше, чем Эльза могла себе представить.       Она продолжала наблюдать, как жаркое солнце ласкало его кожу, как в длинных пальцах он прокручивал косяк и делал тягу. Он завел руки за спину и стянул через голову футболку с символикой «Янки», но в этот момент в сумке Эльзы зазвонил телефон, и от испуга она уронила стакан с молоком. Джеймс обернулся на шум, и, густо покраснев, Эльза нырнула под кухонную тумбу, проклиная все на свете. Ответив на звонок, Эльза услышала испуганный голос отца, который тараторил о пробке на Бруклинском мосту. Позже они увидели клубы дыма. Еще позже о новости узнали все.       Этот ужас Эльза никогда не забудет. В новостях они наблюдали, как люди выбрасывались из окон башни «ВТЦ», а родственники тех, кто оказался заблокирован в здании, рыдали внизу или рвались ко входу. Минутами позже на их глазах два здания превратились в пыль. В тот же день Джеймс и Том выбросили все, что было в их залежах с травкой, экстази и прочей студенческой дряни. Неделей позже они оба обрили голову, поступив на службу в морскую пехоту.       «Я нужен своей стране», — безоговорочно констатировал Том. Желание Эльзы податься в военные структуры, пройдя быстрые курсы парамедика, никто не хотел слушать.       Эльза больше не рисовала. Каждый раз, когда Эльза трогала кисть, ей казалось, что она не имеет на это никакого права. Что жить дальше после такого — просто преступление. Конечно, скорее всего, это был просто иррациональный страх, но так или иначе он никуда не делся. Заменой холста стала боксерская груша.       Со временем приезды Тома со службы домой для семьи становились моральной пыткой. Он не ел, не разговаривал, срывался от любого шума и вздрагивал, когда мимо дома проезжала грузовая машина. Однажды, во время празднования дня рождения Эльзы в небольшом семейном кафе, свеча от торта задела связку воздушных шаров. Оглушительные хлопки вывели Тома из равновесия, словно он попал под обстрел. Он упал животом на пол, достал пистолет и все время кричал бессвязные слова.       Том больше не говорил с Эльзой о ночных кошмарах. Она в свою очередь старалась не плакать от его душераздирающих криков во сне.       «Такое происходит со всеми, кто возвращается из Афганистана или Ирака», — сказал ей психиатр из Стони-Брук, к которому она часто обращалась за советом или какой-либо помощью. Джеймса Эльза не видела с того дня, как они с Томом сели в военный автобус.       В конечном итоге Том превратился в собственную тень. Он больше не виделся с любимой девушкой, не смеялся над шутками Эльзы и не делился с ней обо всем.       «Я его теряю. Теряю, Джеймс, и это невыносимо. Это… чувствуется по тону его голоса, по ускользающему взгляду. Джеймс, он больше не говорит со мной и даже не прикасается к печатной машинке», — писала Эльза в последнем письме, но он не ответил, как и на десятки предыдущих.       Когда Том не прилетел домой на Рождество и пропустил Новый год на Таймс-Сквер, все стало более чем очевидно. В январе две тысячи третьего года на пороге дома Райт появились люди в форме. В том же году Эльза прошла военную подготовку.       Увидев Джеймса, которого позже представили ей как новоиспеченного главу отдела, у Эльзы словно вскрыли давно ноющий нарыв. Воспоминания о брате нахлынули с новой силой, но никак не давали выход. Потерять лучшего друга и брата в одном лице было то же самое что потерять память; Эльзе казалось, атрофировалась каждая мышца, а воспоминания о брате годами вытесняла информация о том, как чистить пистолет и как не задохнуться в противогазе. Но Джеймс вернул ненавистные годы сполна. В первую очередь тем, что напомнил о том, как не приехал на похороны Тома. собственно и при жизни, во время приступов Тома, ни разу не навестил их.       Заметив Эльзу, он даже от неожиданности споткнулся.       — Эй! — Джеймс взял ее за руку, когда она, игнорируя его, продолжила идти в сторону вращающихся дверей. — Эльза, стой!       — Заткнись! — выплюнула она, нехотя привлекая внимание парней из службы безопасности. — Ты не имеешь права спустя столько лет говорить со мной, словно для тебя все что-то значило!       — Не смей так говорить.       — Я говорю ровно настолько, насколько ты позволил думать о себе!       — Я не мог. — Джеймс осторожно заглянул ей за плечо. — Просто не мог… Ясно?       — Отчего? Был сильно занят, напиваясь в Рождество с парнями из Миннесоты? О да, поверь, всем известно как ты напился и чуть не спалил Пентагон! Вы, ребята, сидели там и протирали штаны, за которые каждый из нас платил налоги! Играли в бейсбол и качали задницы, будто бы вас это могло спасти! Чем ты был так сильно занят, что не мог навестить лучшего друга или выразить соболезнование паршивой телеграммой, когда мой брат пустил себе пулю в висок?!       Эльза собиралась ударить его в грудь, но тут же себя одернула. Теперь он ее начальник, а значит это некорректно и, более того, непрофессионально.        — Наверное, — продолжила Эльза выпрямив спину, — благодаря этому вы теперь полковник, мистер Кент.       — Пожалуйста… — Джеймс болезненно поморщился. — Ты потеряла брата, но я…       — Я потеряла его задолго до этого, Джеймс.       — Эльза, ты меня слушаешь?..       «Черт! — ругает себя она, ткнув сигарету в пепельницу. — Это непрофессионально!»       — Да, полковник Кент. Вы хотите отправиться в Лос-Анджелес и выйти на Хасана Алия через человека, который поставляет на его виллу провизию в подозрительно большом размере. Уверена, в его доме скрывается минимум двадцать боевиков.       Эльза прикуривает новую сигарету и, не выдыхая дыма, заглатывает очередную порцию виски — так быстрее приходит опьянение, а значит, этой ночью она не будет вздрагивать от кошмаров или — еще хуже — от мыслей о своем начальнике. Эльза давно уяснила, что его проще ненавидеть, но на деле искать недостатки в Джеймсе то же самое, что ставить на выигрыш «Ред сокс»: он всегда будет «Янки».       — Когда ты в последний раз спала?       Эльза смотрит на него сквозь упавшую на лицо прядь светлых волос.       — Со мной все в порядке.       — Как же. — Джеймс закрывает папку, переводя взгляд на ее блокнот. Под записью для группы поддержки он читает ее наблюдения и заметки, касаемые дела «девять/одиннадцать». Ему не стоило этого видеть. Его вымученное лицо тут же осунулось, и он кажется лет на десять старше положенного. Глаза, красные от бессонных ночей, прикрываются, и руки едва подрагивают, когда он ставит чашку с кофе на блюдце. — Ты не должна терять себя из-за происходящего.       — Это и моя война тоже, но я должна знать, за что я воюю.       — Мы расследуем не правительственные посягания!       — Мы и есть правительство, полковник Кент. Каждый из нас!        Ей не хочется ничего объяснять и говорить с ним тоже. Эльза бы показала ему средний палец, но на ней впервые за последнее время хорошее платье, и она в приличном месте. Заметив ее заминку, Джеймс выгибает бровь, и она сдается:       — Неужели вас ни разу не посещала мысль, что это не теракт вовсе? «Аль каида» не взяла на себя ответственность за это. Вот, — Эльза разворачивает сложенный вдвое лист и протягивает ему, — прецедент в тысяча девятьсот сорок пятом году. В Эмпайр Стейт Билдинг врезался бомбардировщик, но в этом случае падения здания не произошло. Я могу привести более десяти примеров, когда пожары высшей категории не уничтожили здания. Плюс на видео видно, что башни падают под снос, и…       — Эльза…       — …Температура пожаров была недостаточно высокой, чтобы стальные конструкции размягчились и тем более расплавились. Обратите внимание на съемку, на ней поразительная скорость обрушения башен, хотя неповрежденные этажи должны были бы замедлить падение. — Эльза переводит дыхание, осматривается по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит в опустевшем ко времени закрытия баре: — Его обвиняют, но структура же его и создала. Это бывший агент ЦРУ, руководство управляло им, а обычно, если такие агенты выходят из-под контроля их просто уничтожают.       — Эльза!       — Мне тошно от одной мысли, что Тому политическая война, нефти и удобства стоила жизни!       — Эльза, нам стоит поговорить. — Тон Джеймса кажется металлическим.       — Со мной все в порядке.       — Сильно сомневаюсь. — Он раздраженно выпячивает губы, но черт возьми, Эльза слишком его ненавидит, чтобы заметить, как от густых ресниц на его щеки падают полумесяцы теней. — Ты лучший агент в моем подчинении, и я готов дать голову на отсечение, что во всем штабе тебе нет равных, но я не хочу, чтобы твоя жизнь вылетела в трубу из-за депрессивного состояния. Или…       — Или вы боитесь, полковник Кент, что я пущу себе пулю в висок? — Эльза допивает виски и захлопывает блокнот с напускным безразличием, выхватывая из-под его носа листок с заметками. Она за малым умалчивает, что ее жизнь вылетела в трубу, когда он стал ее начальником или впервые переступил порог дома. — Не надо со мной нянчиться, о`кей?       — Кто, если не я, милая?       «Сукин сын, сукин ты сын!» — Но Эльза натягивает на лицо улыбку, больше похожую на гримасу.       — Послушай, я виноват, ладно? Я был тем ещё козлом, Эльза. Я это знаю, и мне правда очень… очень жаль, но прошу… Найди в себе силы простить меня. Эльза, я… — начинает фразу Джеймс, сокрушенно качая головой, но не может продолжить. — Он бы этого хотел.       Джеймс наносит Эльзе хук слева. Внутри вдруг лопается какая-то особо важная струна; начинает пощипывать нос, и свет бара режет сетчатку глаза. Эльза ловит свое отражение в стакане, и — черт! — у нее такое лицо, будто ее ударили на самом деле.       Да, так и есть.       Эльза опускает руки под стол, якобы доставая салфетку, но на деле вонзает ногти в колени, чтобы боль отвлекла ее от желания расцарапать лицо Джеймса — мать его — Кента! Она глотает рвущиеся наружу слова о том, что Том хотел бы избежать этой ситуации вовсе. Мечтал бы бросить хирургию, потому что идти по стопам родителей для него было непомерной ношей. Из него бы вышел толковый писатель и журналист. И Эльза бы очень хотела, чтобы Джеймс знал, каково это — видеть, как твой брат все чаще и чаще косится в сторону кухонных ножей и незадолго до самоубийства признается, что он совсем не знает, зачем он здесь и за что борется.       — Засуньте свои извинения себе в задницу, полковник Кент. — Эльза встает со стула, неуклюже собирая остатки вещей, и, не оборачиваясь, вылетает из бара.