На брудершафт

      Брюс каждый вечер проводил наедине с чёрным ромом. Он сладко ложился на языке, а затем наотмашь бил в голову, обволакивая нежными руками забытья и подбрасывая на волнах пиратского веселья. Уэйну казалось, что он видит призрачные карты созвездий на чёрном блестящем потолке. Множество голосов и громкая музыка сливались в единый гул, превращаясь в шелест песка под ногами, шипение волн и звон золотых монет, перебираемых пальцами. Пальмы качали своими тяжёлыми головами, позволяя теням сливаться во множества копий единственного любимого очертания. Его правую руку лизала пена, а левую ласкал огонь костра. Голова была воздушной, словно наполненной мягким пухом, и одновременно невыносимо тяжёлой, что впору камнем кинуться на дно водопада. Мистический остров его фантазий медленно перетекал в гнетущую пошлую реальность ровно до следующего глотка.       …в Готэме бродили легенды о том, что однажды Судьба, обозлившись на людей за неверие, наказала их, вырвав по половине сердец и вложив их в других людей. И только тот счастлив будет, кто свою часть найдёт, остальные же будут обречены на вечные муки. И как капитану в неизведанных землях нужна была путеводная звезда, так и людям необходим был знак. Поговаривали, что на дне бутылки можно было найти не только забытьё, но и путь к половинке. Алкоголь, коктейли, среди разноцветных стекляшек, в переплетении пузырьков в бокале пряталась убаюканная Судьбою память о недостающем осколке. Оставалось только найти свой напиток…       Оттого ли в сумрачном, унылом Готэме процент алкоголизма взлетал до невиданной высоты ежегодно?! Из такой дыры, как этот город, к жизни, к миру и к солнцу могла вернуть только надежда.       Брюса Уэйна подобное уже не трогало. Он пил, потому что не мог не пить, потому что всё хорошее давно кончилось. Два выстрела разбили его розовые очки, и осколки разбитых стёкол проникли в почерневшее вмиг сердце, невыносимо больно колясь остатками надежды. Брюс вырывал их окровавленными руками за разом, но некоторые так глубоко вросли в него, что стали неотъемлемой частью организма. И если не болит, то как ещё узнать, что ты не умер?! Кто мог предугадать, что убийство какого-то там демона, будто операция, удалит их безболезненно, оставляя лишь гложущую пустоту и сильнейшее чувство вины, пожирающее остатки его человечности?       Уэйн сидел на жидкой диете. Кофе за завтраком, за обедом разъедающий органы грейпфрутовый сок, на ужин приходились напитки из купленного им бара и древнейшие запасы алкоголя из его подвалов. Интересно, а его предки собирали их, чтобы найти там судьбу? Судя по количеству, искали-искали, да не нашли — не успели. Он исправлял ошибки его родственников. Хоть какие-то.       Игривое шампанское, словно девочки-однодневки, пузырьками по коже, эфемерной лёгкостью по венам, сладким язычком меж губ и пьяным смехом. Вина — жеманно кислые, манерные, говорящие, устаревшие, ведущие к вечному. Горько-солёная текила, обманчиво безобидная, сексуальная, раскрепощающая, кристалликами соли на губах, капельками лайма по влажной коже, а повсюду десятки женских рук, ласкающих тело единым потоком удовольствия, мощным и живым. Полупрозрачное, кисейное мартини, ведущее к шёлковым простыням и рваным вдохам. Звенящий льдинками чопорный портвейн, карамельно-солодовый, мурчащий на груди, виски. И одним выстрелом в висок и на дно беспамятства — водка. Но лучше рома ничего нет. Чёрные бутылки так скоро заполнили его бар, его душу и рацион, что Брюс не помнил, когда в последний раз пил что-либо ещё. Ром словно возвращал ему «потерянный рай». Сладко-горький, дикий, страстный.       «Селина…»       Между пальцев золотом переливаются монетки… её кудри золочёные, тугие, звенящие… скрипящие смолистые деревья, обвитые гибкими цветущими лианами, благоухающие тонким ароматом, смешанным с морем… её медовая кожа, на вкус солоновато-сладкая, как карамель, терпкая, вяжущая, а за ухом впадинка, пахнущая лесными цветами… тёмное небо с картами неизвестных кладов… созвездия родинок на плече, руках, острых коленках, мягких щеках… раскидистые, игривые тени пальм в ночи… её очертания с пышной копной волос… дикие джунгли, красочный калейдоскоп оттенков зелёного… логово невиданных зверей и загадок цветом в её глаза… шуршащий под ногами песок, словно её дыхание во сне, лижущие влажными барашками волны, будто её поцелуи…       Уэйн задыхался от видений. Путь на дне бутылки вёл его к острову, где в бухте качался на волнах корабль его Надежды.       — Селина! — глотком воздуха из-под толщ воды, мольбой приговорённого, вскриком слепца в солнечный день — Брюс освободил её имя из плена разума.       Громко, надрывно, но реальность не услышала его, не разбилась на тысячи осколков, разнося её имя-заклинание эхом во Вселенную. Пушечные выстрелы битов зыбучими песками поглотили, затушили, стёрли его, продолжая монотонно перебирать кости, бить бокалы и мучить мартовских котов. Только девица, сидящая на его коленях, вдруг подскочила, будто кто-то пустил в неё разряд тока. Она исчезла в бушующей толпе рук и тел, а он даже не заметил…       По горлу Уэйна медленно спускался чёрный огонь. Скрипел песчинками меж зубов, волной стелился по языку и ножом проводил по гортани до искр, чтобы зажечь пламя в холодной груди. Мозг стал синюшно-свинцовым от асфиксии, еле дышит, не мыслит, почти не существует, кружится многогранником образов и видений. Не то забытьё, не то рай, не то реальность. Пиратский ром разливался по венам… Одну руку целует влажный прибой, другую ласкает огонь.       «Селина…»       — Идиот, — прошелестели листья.       Тонкие пальцы начали перебирать чёрное золото его волос. Запахло смолистым деревом, морем и лесными цветами.       — Селина, — между сном и явью, она сидела близко, рядом, не касаясь его почти.       Словно невесомая, неживая — прекрасный мираж в газовом платье.       — Ты правда здесь?       Кайл наклонилась, сокращая пропасть между ними, но оставляя тонкую прослойку воздуха, миллиметры мучительного расстояния.       — Я тут услышала, что ты купил свой бар.       — Почему ты здесь?       Она усмехнулась ему почти на ухо. Дикое, неистовое желание завладеть её дразнящим дыханием прошлось по позвоночнику, щекоча кончики нервов.       Моряки верили: завладеешь чужим дыханием — и душа человека твоя навсегда. Уэйн хотел бы быть хитроумным пиратом, чтобы похитить его в ночи и запереть в своём чёрном сердце навечно. О, а ключи от своего сердца он бы спрятал на островах, придумав миллионы замков, тысячи карт и сотни загадок для неё. Чтобы она никогда не вернула свою душу назад.       — Мне нужен повод, чтобы прийти? — Кошка улыбнулась, и её губы сложись в лодочку.       Брюс посмотрел на неё и вдруг понял, что тонет. Вокруг него не осталось ничего и никого живого. Всё было разбито, разбомблено, лишь обломки кораблей и бушующая буря свинцовых волн. Якорем бы на дно, захлебнувшись солёной пучиной вины. Но светлый луч прорезал мрак сгустившихся туч и указал ему остров. Поплыть ли на этой лодке к нему или топнуть в собственном бессилии?       — Спаси меня, — тихо-тихо, шёпотом стелящимся. — Помоги мне. Я тону. Утопаю. Спаси меня.       Музыка такая громкая, так почему её молчание кричало? Почему разрушало его изнутри? Почему топило его, щупальцами тянуло туда, в бездонную расщелину его страхов?       — Так узнай меня.       Когда Уэйн открыл глаза, перед ним на столе стояла только тёмная пустая бутылка. А на её дне загадочно мерцал дублон…

***

      Селина каждый вечер проводила с бутылкой свежих, чуть прохладных сливок. Плотнее воды, сытнее молока, вкус возможностей. Хочешь — взбей, хочешь — с кофе пей, хочешь — клубнику макай, можно и мороженое наколдовать, и даже суп. Однако сливками лечить душевные раны было, увы, невозможно. И тогда Кайл доставала чёрный ром. Теперь каждый вечер она проводила с ним. Ром мягко обнимал за горло, шершаво лаская язык и очерчивая нёбо сладкой горечью, словно умелый любовник, расслабляя душу и кружа тело в мощном водовороте бездумного веселья. Звоны бокалов, лёгкий флирт и трёп, цокающие звуки поцелуев и каблучков по полу слышались, словно из-под полы, отдаваясь лёгкой вибрацией на кончиках пальцев. Селине мерещились рык и шипение разбиваемых о препятствия волн, шелест карт, песнь наполированных сабель, звон подбрасываемых в воздух монет и скрип смолистого дерева. Плоский диск люстры под потолком походил на луну, а маленькие мерцающие светильники становились звёздочками на тёмном сводчатом потолке бара. На драпированном бархате играли тени, раз за разом рисуя знакомый силуэт. Её руки неосознанно перебирали монетки воспоминаний, а сложенные трубочкой губы насвистывали тихую песню. Голова легко кружилась, словно Кайл узнала, где лежит закопанное сокровище, тело штормило от счастья и желания непокорно скользить по вздымающимся волнам навстречу приключениям. Мистический пиратский корабль её грёз растворялся в обыденной вульгарно-приторной реальности ровно до следующего глотка.       …В Готэме ходили легенды, что однажды Судьба, обозлившись на людей за неверие, наказала их, вырвав по половине сердец и вложив их в других людей. И только тот счастлив будет, кто свою часть найдёт, остальные же будут обречены на вечные муки. И был у Судьбы сын. Звали его Случай. Он смотрел, как люди сначала смеялись над проклятьем, как уповали на человеческую силу и возможности и как потом в тишине кляли Судьбу за её злодеяние и молились, чтобы обрести покой. Люди придумали браки, уважение, похоть, правила. Но это не помогало. И потому люди искали. Втайне, в потёмках, пытались нащупать пути. Поколениями, веками. Случай очень хотел помочь людям, видя их страдания, но он боялся расстроить свою всесильную мать. Тогда он кинул монетку…       В Готэме мало кто верил в Судьбу. В таком городе это было как минимум бесполезно. Выйдя из дома, всегда был шанс не вернуться. Падающие кирпичи, шальная пуля, психи, неумелые самоубийцы, доведённые до отчаяния мирные граждане, бомжи и армии беспризорников — лишь малая толика бед этого города. В Судьбу здесь не верили, верили в Случай. И в частого его подельника — Удачу. Парочка эта была ненадёжная, взбалмошная и своеобразная, но вести с ней дела — привлекательная перспектива. Часто Случай и Удача становились спутниками пьяных и отчаянных. Может, поэтому бары в Готэме были на каждом углу и пользовались бешеной популярностью?!       Селину Кайл нельзя было назвать ни сорвиголовой, ни алкоголичкой со стажем. Она была аккуратным, но отчаянным вором. Кайл не верила в Судьбу, но охотно признавала себя любимицей «весёлой парочки», хотя они как целовали её в лобик, так и неожиданно кидали в самые неподходящие моменты. Однако грех жаловаться. Сейчас Селина была там, куда стремилась много лет — в беззастенчивой, собственноручно добытой роскоши: она имела долю в одном из самых престижных баров Готэма. Но сливки почему-то сменились ромом…       Дело было не в привычке, хотя к такому образу жизни она действительно была не приспособлена. Вся соль была в том, что роскошь ничего не меняла в ней. Селина была одиночкой в толпе, маленькой брошенной девочкой на мостовой, готэмской бродяжкой. И это состояние было привычным, обыденным, ведь оно не менялось годами. С самой собой ей всегда было комфортно. Уж кого-кого, а себя она умела любить. Это было не тупое самолюбование, а уважение, знание себя, забота о своём благополучии. Настоящей любви Кайл не знала, но она умела привязываться к другим, могла угадать, что им необходимо, в чём они нуждаются, неловко и странно заботилась о тех, кого считала частью своей жизни, делила с ними большее из того, чем обладала. Но сейчас никого не было. Все ушли, на прощанье хлопнув дверью в её сердце. Она осталась одна. Одна не в уединении, не в гармонии с собой. Одна в одиночестве, на распутье дорог, сомнений, с рассыпавшимися монетками плохих воспоминаний, которые никак не хотели просто исчезнуть из её жизни. Целей и препятствий, помогавших запереть чувства в сундуки, больше не было. Оставалась только бутылка рома, запутанные карты её чувств и бесконечная одинокая гладь океана без звезды на небе, без маяка на горизонте. Селина звучно откупоривала тёмную бутылку, легко обхватывала горлышко цепкими пальцами и отпирала свои сундуки.       «Брюс…»       Чёрное золото меж пальцев… его волосы дорогие, мягкие, лоснящиеся благородным блеском… белые жемчужины бус на сафьяновых подушках… его крепкие, красивые зубы в мягком бархате улыбки… головокружительно синие сапфиры то светлые, спокойные, как небо, то бурлящие страстью, злостью, гневом, как море… на его душе то штиль, то бури, а в глазах океаны небес, а ни плавать, ни летать она никогда не умела… смолистое дерево пиратского корабля, пропитавшегося морем, пахнет железом, кровью, благоухает золотом и дорогими маслами набитых награбленным трюмов… его шёлковая на ощупь кожа с картами вен на запястьях и грубыми полосами шрамов, на вкус крепкая, солоноватая, пьянящая, пахнет сандалом, миндалём и пряностями… игры теней на портретах чеканок, где на каждой будто появлялся его величественный профиль… раскаты его рыка, громы и молнии его жестоких слов, нежный шёпот-зефир его благоговения, извинений и признаний… порывистые, знойные, жаркие поцелуи, словно дуновение сирокко… и тёплый, лёгкий бриз его смеха…       Селина зажмурилась сильнее, будто боясь отпустить свою иллюзию. Путь на дне бутылки вёл её к пиратскому кораблю, где вдалеке маячил загадочный остров её Счастливого Случая, изменившего жизнь Кошки однажды и навсегда.       — Брюс, — с глухого обрыва вниз, языком по рокочущему, рычащему водопаду, через узкое ущелье сложенных трубочкой губ и на выдохе до свиста, завывающего в пещерах мыслей ветра — его имя.       Спрятать бы в бутылке вместе с памятью, закупорить и выбросить в море, чтоб носило по волнам не её чувств. Так молят о помощи, так запечатывают тайны.       Но от крика, от вопля, от хрипящего безгласного шёпота электрические звёзды не перегорели, а люстра-луна не упала с потолка, разлетаясь вспыхнувшими осколками по полу. Вибрирующий звон бокалов, переливы, бульканье, всплески смешиваемых и разливаемых напитков, нарастающий гул голосов, отзвуки смеха, бряцанье сумочек с каблучками — всё это вобрало в себя его имя, закружило воронкой и утянуло на дно, расщепив на атомы. Только бармен удивлённо оглянулся на неё, но какая разница?!       В грудине корабля Кайл дыры от пушечных выстрелов, царапины от картечи — как она ещё держится на плаву и для неё самой загадка. Сквозь трещины в борту лился чёрный ром забвенья: он сладко облизывал губы, тёмным горьким пламенем жёг гортань и нёбо, стекал вниз по горлу, разжигая в груди, где всегда пусто, сыро и холодно, спасительный костёр, время от времени превращающейся в настоящий пожар. Но что лучше: сгореть в алкогольной лихорадке забытья или утопиться в собственных чувствах?       Мозг тлеющей свечой мерцал угасающим сознанием, мысли путались, смешивая образы и эмоции. Не то забытьё, не то рай, не то реальность. Пиратский ром разливался по венам…       «Брюс…»       — Дурочка, — ласково прошептал ветер ей на ухо.       Он сидел рядом за барной стойкой. Такой же, каким она его запомнила. Красивый, с доброй улыбкой, с этим мягким чуть усталым взглядом мудрых глаз.       — Зачем ты здесь?       — Мне нужен повод, чтобы прийти? — ох уж эта дурацкая привычка, которую Уэйн перенял у неё мгновенно и навсегда, — отвечать вопросом на вопрос.       — У тебя всегда он есть.       Он улыбается, но глаза у него печальные, как у старой побитой сторожевой. Селина чувствует его тёплые пальцы, заправляющие прядь ей за ушко.       — Слышал, ты стала владелицей бара.       Брюс сидел так близко, что она видела узор его радужки вокруг чёрной пропасти зрачка, но одновременно настолько далеко, что Кайл не могла до него дотронуться. Это дразнило, бесило, угнетало.       — Посмотреть пришёл, посмеяться захотел? Где же твои дружки, твои куклы одноразовые? — она хорохорилась, сучила морские узлы своих нервов, злилась.       Уэйн вдруг усмехнулся понимающе, самодовольно, а во взгляде не осталось ни следа грусти, только злорадная какая-то радость. Его тёплое дыхание лизнуло ухо, прошлось по шее и задело уголок губ. Трепет, раздражение и желание подчинить себе его душу бесповоротно и окончательно обуяли её сердце, будоража сознание.       Морские волки в один голос твердили: кто владеет твоим вздохом — тот заберёт твою душу и тебя всего с потрохами. Селина хотела бы быть неуловимым пиратом, чтобы похитить его в ночи и исчезнуть на неизвестных берегах, увозя это сокровище навечно с собой. Она бы заперла его душу в маленький бутылёк и носила бы на шее, рядом с сердцем, чтобы всегда быть спокойной, свободной. На Земле столько океанов, морей, рек, столько путей, неизведанных земель и непокорённых берегов — она бы никогда не вернула его душу назад: он бы никогда её не нашёл.       — Я тебя, — Кайл поджала готовую задрожать губу, — презираю, сволочь.       А про себя подумала: «Как же, чёрт возьми, ты мне нужен».       Она словно ударила его, мысленно покрывая его лицо порывистыми поцелуями.       Брюс опустил взгляд, скрывая путеводные звёзды глаз и горечь, его лицо вдруг стало умиротворённым, каким оно бывало только во сне. Его прямой нос снизу походил на гору, острые скулы — на прибрежные скалы, идущие из глаз слёзы — на родники или даже водопады, а вихры волос, вздымающихся надо лбом, — на тёмные леса. Он был похож на остров, на манящий, но недосягаемый берег — оплот спокойствия и мирной неги.       Кошка долго вглядывалась в него и вдруг поняла: она устала скитаться. Вокруг было лишь вечно бушующие море, где ждали бои, схватки, странствия, вечные поиски чего-то. Не осталось никого близкого, только вечное одиночество. Вырвать бы из груди своё слезливое сердце, заперев в сундуки разума, и на дно бы их. Но тяжёлые клубы тумана расступились, вдали показалась недосягаемая и манящая суша. Прыгнуть ли за борт и оставить корабль скитаний позади, может, без шанса добраться до берега или плыть дальше, плыть вечно, не останавливаясь?       — Помоги мне, — не просьба — мольба, не униженная, не умышленная, из глубин души извлечённая, — спаси меня. Я так устала. Бежать, скрывать, забывать, вырывать. Так устала выживать. Помоги мне.       Селина зажмурилась, чувствуя, как по щекам течёт не морская вода, а всего лишь странные слёзы. Ей не хочется слышать ответа, потому что больше слов не хочется. Слишком много в их словах острых скал: различий, непонимания, упрямства. Она сильней боится, что не возьмёт за руку, не пройдётся пальцами по запястью, шее, щекам. Молить не станет никогда, но так хотелось этого, хотелось…       — Так найди меня.       Когда Кайл открыла глаза, перед ней на столе стояла только тёмная пустая бутылка рома. А на её дне загадочно мерцал дублон…

***

      Он открыл глаза. На пирсе было темно, как в бочке. Брюс понял, где оказался, только по шуму воды, взволнованно перешёптывающейся вокруг. Горизонт был неразличим, а видимые очертания мягко расплывались перед глазами. Уэйн скинул узкие ботинки вместе с носками и, неловко завалившись набок, сел на бортик. Чуть тёплый ветер мешался с холодным, мягко щипая за щёки и пронизывая сыростью голые пятки. Было непривычно тихо, но так приятно. Он никого не ждал, никуда не спешил, да и идти ему было, в общем-то, некуда, потому что незачем. Не хватало только…       — Хах, неожиданно, — на мостике рядом с ним стояла бутылка рома.       Брюс покрутил чёрное стекло в руках, а затем откупорил выступающую пробку и сделал глоток. Ром приятно пощекотал язык и нёбо, согрев юношу до кончиков пальцев.       Всё это было странно, даже дико. Мили тёмного моря без горизонта, одинокий причал, волшебная бутылка, появившаяся из ниоткуда… Уэйн вдруг хрюкнул и расхохотался. Слёзы брызнули у него из глаз, тело опасно покачнулась на краю, а он всё смеялся и не мог остановиться.       — Ты идиот или что такое? — внезапно поинтересовался незнакомый голос.       Брюс обернулся через плечо, продолжая хохотать, как полоумный: с надрывом, странными хрипами и шлепками по коленям большими ладонями. Сзади стояла Селина с босоножками в раскинутых руках. Её лицо чёрным пятном возвышалось над ним, но Уэйн мгновенно узнал её. Девушку немного штормило.       — А-аа яяя… тебя нашёл… — пьяно сообщил парень.       — Нет, это яяя тебя нашла, — вторя ему, протянула Кайл, подходя ближе.       — Только… тч… в моих фантазиях… ты была бы в бикини, — он довольно улыбнулся, а Кошка пнула его, и Брюс завалился на бок, всё ещё хохоча.       — А в моих фантазиях у тебя кляп.       Селина огляделась вокруг. У неё не было ни одной мысли о том, где она, но почему-то её это совсем не волновало. В смазанных тёмных линиях моря и неба Кайл нашла край пирса. И Уэйна.       Он продолжал заливаться, лёжа на боку, и почему-то она в ответ довольно рассмеялась тоже и устроилась рядом, свесив ноги с борта. Щиколотки тут же неприятно закололо, но подбородок нежно очертил лёгкий ветерок. Пахло морем. Было тихо. Брюс успокоился и, покачиваясь, сел. Не хватало только…       — Ух ты, — по правую руку от неё стояла бутылка рома.       Уэйн в ответ хихикнул и отсалютовал своей бутылкой. Кошка с подозрением покосилась на него, откупорила выдвинутую пробку и сделала щедрый глоток…       — Знаааешь… в чём фокус? — поинтересовался Брюс, отпив.       — В чём? — Селина сидела, прислонившись к его спине своей и положив свою голову ему на плечо, он повторял её позу.       Они были так же равноценно пьяны. Ну, может, Уэйн набрался немножко сильнее: его голова время от времени сваливалась с её плеча.       — Ты… меня… нашла. Но! Я… я тебя узнал.       — Таак воот, в чёём делоо, — она пригубила бутылку, и звёзды над головой стали чуть ближе. — А зачем… я тебя ммм… искала?       — Заатеем… кхех… что и я… тебя, ехех.       — А заачем?       — А заатем, — Брюс неловко попытался развернуться к ней лицом и чуть не свалился с бортика, Селина чудом ухватила его за локоть и удержала.       Они оказались нос к носу.       — Чтобы… одним… не быть.       В темноте один едва мог разглядеть другого, но оба были уверены, что друг друга они бы ни с кем не перепутали.       — А почему, — Кайл незаметно для себя перешла на шёпот, — мы одни?       — Мы быыли одни, — Уэйн говорил тихо и с большим трудом. — Теперрь нет. Уже. Нет, — он ткнулся в её лоб своим.       — Нет?       — Нет.       — Ты… мой… спасиитэльный корабль.       — А ты… моя тихая гавань.       Они неожиданно облегчённо рассмеялись. Переплетясь между собой руками, девушка и парень приподнялись и уселись на колени. Селина посмотрела на Брюса, а Брюс посмотрел на Селину. Небо стало чуть светлее, и они увидели лица друг друга, но куда важнее было то, что светлее стало в их душах, и всё другое вдруг стало неважным. Все поводы для расставания показались ошибочными, доводы — абсурдными, а причины — идиотскими. Держа друг друга за руки, они нашли опору и равновесие не только физическое, но и психологическое, моральное. Они не всегда и не во всём совпадали, но дополняли один другого. Знали, что каждый из них хочет спросить, однако не были готовы ответить. Не уступали, не шли на компромиссы, переходя из крайности в крайность. И только здесь, в кольце рук друг друга, было так, как нужно. Спокойно, надёжно, просто. Только так они были цельными вместе. Судьба соединила их души, их руки, их жизни, но не характеры, не положения, не мировоззрения. В равновесии между этими составляющими лежал ключ к кладу их счастья. Иногда им удавалось ощутить эту гармонию, и крупицы этих моментов становились золотыми…       Уэйн почувствовал, как она улыбнулась на выдохе, и он не мог не улыбнуться ей в ответ. Сейчас они были счастливы. Сегодня. В этот момент. В этот миг. И только это было важно.       — Выпей… со… мной… Dutz trinken… — Брюс соприкоснулся с ней лбом, провёл носом по её щечке. — Наа… аха… брууу-дерр-шаффт, — он поднялся к уху и легонько дунул.       Кошка усмехнулась, мазнув его тёплым дыханием. Как тогда. Как сегодня. Как всегда. Иногда это было согласием.       Они нащупали в темноте бутылки и, оттолкнувшись лбами, сплели руки крест-накрест. Так тоже можно было сохранить равновесие.       Уже было всё равно, что пить и пить ли вообще. На дне оставался глоток. И они прикончили его, не задумываясь, лишь соприкасаясь взглядами, а затем…       Они целовались так, как никогда до этого. Тягуче медленно, мучительно долго, ловя каждый рваный выдох в бархатную клетку губ. Не хватало воздуха, а лёгкие словно жгло огнём, но пламя сердец было жарче. Они знакомились друг с другом заново, томительно изучая, терзая струны терпения, позволяя проникать глубоко за пределы дозволенного ранее, выжимая нектар удовольствия до последней капли. Это была невыносимо сладостная мучительная пытка. Французский поцелуй.       Чьи пальцы разжали бутылку первыми, никто так и не узнал, потому что за одной разбитой бутылкой тут же последовала вторая. Звон стекла о деревянный помост стал оглушительным гонгом для возлюбленных. Те испуганно вздрогнули, оглядываясь вокруг. Но никого не было. И только в разбитых осколках вдруг блеснуло золото. Бесформенный звенящий кругляш что-то смутно напоминал. Это была монета.       — Смотри-ка, — проговорила Селина, поднимая находку и оборачиваясь.       Но никто ей не ответил. Берег был пуст.       — Брюс…       — Посмотри, да это же… — сказал Брюс, покрутив артефакт меж пальцем и глянув через плечо.       Сзади никого не было. Вокруг осталась только темнота.       — Селина…

***

      Он сильно зажмурился, а затем с трудом открыл глаза. Перед ним на столе стояла пустая бутылка рома. Брюс был в своём клубе…       Табита потрясла её за плечо, и она настороженно подхватилась. Перед ней на барной стойке стояла пустая бутылка рома. Селина была в своём баре…       Уэйн нахмурился, неверяще оглядываясь.       Кайл помассировала виски, силясь обрести ориентацию во времени и пространстве.       Брюс зачарованно разглядывал тёмную бутылку и внезапно спохватился, судорожно рыская по карманам. Куда же он положил?       Селина гипнотизировала бутылку взглядом, не обращая внимания на Табиту, и вдруг подскочила на месте, начиная ощупывать себя. Куда же она дела?       Он нашёл её во внутреннем кармане, она — под пяткой в босоножке. Бесформенный звенящий кругляш. Золотой пиратский дублон. Доказательство.       Вместо герба у него на монете пиратский корабль, у неё — остров. Уэйн догадывался, что будет с другой стороны, Кайл — знала точно. Но оба были удивлены, увидев над портретами друг друга одну и ту же надпись: «Самое время перейти на ты — сегодня». Они не смогли сдержать улыбки.       …В Готэме ходили легенды, что однажды Судьба, обозлившись на людей за неверие, наказала их, вырвав по половине сердец и вложив их в других людей. И только тот счастлив будет, кто свою часть найдёт, остальные же будут обречены на вечные муки.       И был у Судьбы сын — Случай. Случай очень хотел помочь людям, видя их страдания, но он боялся расстроить свою всесильную мать. Тогда он кинул монетку.       Судьба запечатала ответы в бутылках, не заметив проказ сердобольного сына. Но были у Случая братья, разгадавшие его хитрость, — Удача и Везение. Удача решил помочь Случаю и провёл золотой ладошкой по бутылкам, а Везение — самый младший и шебутной из братьев — откупорил несколько, что-то прошептал внутрь и вновь запечатал. И смеялся, смеялся, смеялся.