Пластик и сталь

И несмотря ни на что я все еще человек, Хотя я думаю, что умираю здесь. — Daughter.

9 ноября 2038 года.

Раньше она была Лиз. Кашемировой Лиз. Цветной, как картинка мелом на асфальте. Лиз — это прямые линии детских шрамов (у андроидов шрамов не бывает, у них нет детства). Лиз — это всегда выступающие гряды позвонков и глина с гончарного круга, коркой застывающая на пальцах. Теперь она Элиза. Как Элиза Вейценбаума. Беззаусенцевая, без острых углов, вся сплошь гладкая и пластиковая. Элиза — это запах антистатика и циан одинаковый, что в радужке глаз, что в трубках-венах, прошивающих её упаковку. Элиза — это две лишних пристройки к сердцу. Первая гоняет Тириум, вторая — кровь. Совсем скоро первое заменит второе насовсем. И тогда карточный домик из стекла сложится в форме гроба. Когда её организм, всё ещё усердно отторгающий реальность, остановит борьбу. Кисть руки еле слышно щёлкает и встаёт на место. Элайджа недоволен, хотя не разозлён. У него часто почти непроницаемое лицо, сошедшее бы на обложку «Детройт сегодня», но он не появляется на обложках уже несколько лет. Она сканирует его лицо (никакой механики, только привычки), чтобы уставиться в морщинки-лучики в уголках глаз. — Зачем ты это сделала? А зачем ей жалеть заменяемую оболочку? Отвратительную, блестящую глянцем на свету и совершенно бесчувственную. Элайджа может откалибровать параметры её чувствительности хоть до бесконечного совершенства, но ощущать — не есть чувствовать. — Ты знаешь, — мёртвый свет сыпется сквозь большое окно в потолке, разбивается жемчужинами, отсвечивает на прожжённой ладонной впадине. Пластик вокруг места ожога свернулся и застыл, очерчивая кривой круг. — Ты знаешь, что этот день близок. — Мы оба знали, что он наступит. Она кончиком языка проводит по контуру зубов. Идеально ровные и белые, без изъянов эмали. Декоративные, одним словом. Такими вряд ли прожуёшь стейк, но в этом, благо, нет необходимости. Все их угнездённые ужины сервируются на двоих, облицовываются этими «красное или белое?», «передать соль?», «Хлоя, приглуши свет», «чизкейк великолепен», но один из них всегда уходит с пустотой. Один из них с ней живёт. — Я не могла дышать сегодня с утра. Какое-то мгновение, секунду или даже меньше. Элайджа вытягивает ноги, устраиваясь в кресле. Элиза глядит на заменённую с такой лёгкостью руку, обтягивает её загорелой кожей. Теперь она не выбивается из общего вида, и будто бы всё нормально. Всё заключено в трёхуровневую бетонную коробку дома Камски. Всё следует программе. — Ты испугалась? Он парой слов пробивается в её незащищённую декорациями зону. Забрался бы и под кожу, будь она у неё. — Не больше, чем обычно. Сегодня не тот день, но он придёт. У «сегодня» есть отливы, оттиски холодных теней на стенах, украшенных каким-то бесстыдным модернизмом. Элиза смотрит, как за стеклом медленно сыпется извёстка с белого потолка небес. — Поезжай в город, — вкрадчиво и размерено проговаривает он, поднимаясь с кресла. — Пройдись по магазинам. — Смена обёртки не изменит сути, — фееричное безразличие в голосе даже для того, кто на половину машина. Он уклоняется от её капризов. — У нас сегодня будут гости. — Кто? — Детектив из Полицейского департамента. Заманчивость слов коротит электрическими зарядами в живом мозгу, что заперт в пластике. Она даже вроде поддаётся вперёд. — Это насчёт девиантов? — Похоже на то. — Ты так спокоен. Рубашка обтягивает его широкие плечи, которые перегораживают доступ света к её лицу. Элиза живёт моргает на автомате. — Машины лучше нас во всём, но есть одна вещь, в которой им вряд ли удастся превзойти людей. Жестокость. Его голос меж лопаток растекается плавленным пластилином. Хватит заклеить порванные связки, если она прямо сейчас начнёт кричать. Но Элиза не кричит, она вообще теперь вся на полутонах и уже давно. — Мы совершили ошибку, Элайджа. RA9 никогда не был ответом, только вопросом, породившим ещё больше вопросов. Один из таких вопросов зудит на языке, в котором чуть сверх десяти тысяч вкусовых рецепторов — Элайджа старался изо всех сил, не рядового андроида создавал в конце-то концов. Она поднимается, босыми ногами прикасаясь к голому полу. Подходит ближе, чтобы разглядеть, как дрифтуют в воде за окном плоские льдины. — Думаешь, у них правда есть чувства? Он загадочно пространно улыбается, пряча за этой улыбкой только ему известные переменные данного уравнения. — Очень скоро мы это узнаем.