Пластик и сталь

… сентября 2028 года.

Она слышит шум подъезжающей машины, а потом, как в коридоре Хлоя расходится своими рафинированными приветствиями. «… А теперь к другим новостям. Стало известно, что основатель компании Киберлайф и создатель первого в мире андроида, прошедшего тест Тьюринга — Элайджа Камски — ушёл в отставку с поста генерального директора компании. Причина пока остаётся неизвестной. Стоимость компании, тем временем, превысила пятьсот миллиардов долларов…» — вещает блондинка с той стороны экрана. Элиза думает, куда ему эти пятьсот миллиардов долларов, куда топовые строчки в списках Форбс если нельзя купить себе немного времени. Сегодня утром она впервые просыпается, понимая, что не может пошевелиться. Идеальная система, механизм без изъянов — даёт сбой. Секунды ужаса, в которые она чётко осознаёт — она заперта в этом искусственном теле, которое подчинено умирающему мозгу, дающему сбой впервые за пять лет. Эта пустая полимерная оболочка стала её гробом. — Как прошёл день? — он входит неспешным шагом, источая ауру успеха, приветствия и даже поцелуи. Элиза всё равно уворачивается, ему на зло. — Спроси у одной из своих Барби. Она предоставит тебе полный отчёт. К самой Элизе они стараются не приближаться без крайней необходимости. Она как полярный магнит, отталкивающий их прочь. У Элайджи большой дом, который он старательно утрамбовывает пластиковыми манекенами. Он смотрит на неё дольше, чем обычно, расслабленно садясь в кресло напротив. — Может, нам стоит избавиться от стиральной машины и холодильника? По началу она не обращала внимания, но теперь даже не утруждает себя попытками скрыть неприязнь. Сил смотреть на отполированные лица нет, они вызывают в ней тошноту своей слаженностью. Но чем дальше, тем труднее становится не сталкиваться с ними — настолько много их здесь. — Они не холодильник и не стиральная машина. И по-моему ты это понимаешь куда лучше меня. Конечно понимает. Кто, как не Создатель лучше других знает свои Творения? Элайджа расслабляет ремешок часов. Жаль, нельзя также расслабить собственные натянутые нервы. Элиза не мессия, не богослов, она не нанималась разгадывать замыслы Создателей. — Андроиды созданы, чтобы облегчать жизнь. Пока они здесь, ты можешь заниматься тем, чем хочешь. Ей тошно от того, что эти куклы такие ровно скроенные, а она сама, как собранный неумелым ребёнком конструктор. Они не умирают, никогда не увянут. Они не болеют. Не подводят. Чем более послушно себя ведут они, тем больше хочется бунтовать ей. Их идеальные лица живое напоминание о том, как не идеальна она. — Прекрати разговаривать со мной, как со своими инвесторами, — она срывается с края, отталкивается от дивана, чтобы вскочить на ноги. — Ты не думал, что я хочу, например, поехать на западное побережье? — Поехали, — ледяным спокойствием он встречает каждую её вспышку. — Хоть сейчас. Он слышит её предельно чётко, но не слушает. Она смотрит на мир сквозь большие панорамные окна виллы, как фикус — чахлое домашнее растение. Где-то в глубине души Элизе кажется, она в глазах Элайджи ничем не отличается от всех этих экспонатов, что он насобирал и расставил по дому. С одной лишь поправкой — она куда лучше. Их он купил за баснословные деньги, а её создал сам. Она — его божественное творение во плоти. Галатея, если угодно. Он видит её каждый день при себе и всякий раз вспоминает, чьей волей она здесь. — А что если я хочу устроиться на работу? — просто из ниоткуда выдёргивает Элиза. — Это бессмысленно, — Элайджа только качает головой. — Ну, конечно! «Человеку года 2028» виднее, что должно иметь для меня смысл, а что нет, — она отворачивается к окну, голос звучит придушено: — Ты забываешь, Элайджа: пусть у меня пластиковая оболочка, но я не одна из твоих кукол. Боги всесильны ровно настолько, насколько великодушны. Лучше, что может дать Создатель своему Творению — свобода воли. Эта мысль — её спасательный круг даже в те моменты, когда тёмные волны схлопываются над головой. Элиза слышит шаги за спиной, чувствует руки на своей талии. В конце концов, он бы не дал ей утонуть. — Хорошо. Ты присмотрела себе должность? Слегка альтруистично, но больше эгоистично. Она проверяет почву. — Устрой меня в Киберлайф. Ей дозволено куда больше, чем Хлоям. Она — первенец, самое дорогое детище. Правда, любимыми обычно оказываются младшие. — Исключено, — отрезает он. Но больше, не значит всё. Элиза оборачивается, чтобы застрять в кольце рук, ударить его ладонями в грудь, будто бьющаяся в конвульсиях выброшенная на берег рыба. — Ты душишь меня, Элайджа! Но попытки бунта пресекаются перехваченными ладонями. — Я защищаю тебя, — она моргает отяжелевшими ресницами, обрамляющими глаза, как у зажатого в угол подопытного кролика. — Хоть на секунду остановись и попробуй представить себе, что будет, если все узнают про RA9. Споры об этике, репортажи, интервью — это только малая часть. Ей казалось, она и рада сбежать, вот только некуда. Она наглухо привязана, прикручена к этому телу, а оно — к Элайдже. — Ты — уже совсем не то, чем была, тебе давно пора это понять. Посмотри на меня, — пальцы полируют её и без того гладкий подбородок, заставляя поднять голову. — Ты больше, чем человек и даже больше, чем андроид, Лиз. Этот мир ещё не готов. Пока нет.

—

16 ноября 2038 года.

Их дом построен на руинах Вавилонской башни. Элиза смотрит, как гофрированный свет едва касается пола и стен. В таком мраке дом ещё больше похож на пещеру, наполненную арктическим холодом, все в мазках тёмных пятен чёрного, синего, изредка тёмно-красного. На нескольких сотнях квадратных метров они дрейфуют, как льдины в воде за окнами, номинально разделяя жилплощадь и спальни. В доме, где не бывает гостей, три гостевых спальни, и как-то Элиза уходит в одну из них и не возвращается. В какой год это произошло? Сколько потребовалось времени, чтобы розовые стёкла посыпались красивой крошкой на пол? Дом слишком большой для маленького одиночества. Он замкнут в карбоновых границах, отгорожен от мира за пределами потому что, в конце концов, в этом и была цель. Элиза всегда смотрела на это, как на изгнание на добровольной основе — для него, разумеется. Элайджа ушёл и забрал её с собой, словно одну из своих нёрдовских толстовок. Оставил он только одну вещь. Глядя на темноту его кабинета, Элизе кажется, он оставил за пределами дома саму жизнь. Здесь углепластик мешается с мрамором, а полимеры со стеклом и бетоном. Все растения в доме — умелые голографические проекции, а из животных у них только манекеноподобные Хлои. Системы фильтрации сдерживают всё, от бактерий до насекомых. Забрав приглашение, Элиза поднимает голову у стола, чтобы увидеть залитую серебром воду с пудровыми берегами. Смотря в окно на всю стену, она на мгновение представляет Элайджу на этом месте. — Красиво, неправда ли? — он материализуется словно из её сознания. Элиза ловит себя на волнении, мимолётном испуге и тревоге, но не придаёт этому значения, будто это команда из ноликов и единичек. Для неё это больше ощущения, чем чувства. Когда она оборачивается, сжав губы, Элайджа стоит у дверей. Его взгляд всегда скорее в неё, чем на неё. Кратчайший путь между двумя точками — прямая. У Элизы нет отклонений от пути даже в градус. Она уже в чём-то машина. — Зачем ты ездил в Киберлайф? — перехватывает его вопросительный взгляд, как зашифрованный сигнал. — Хлоя сказала мне. Каждый их разговор не укладывается в азбуку Морзе. Может быть, Элиза из точек и тире. Элайджа — это куда больше письмо Зодиака. — Тебе это не кажется ироничным? — вместо ответов одни вопросы. — Из воды вышла жизнь, но вместе с тем вода — это смерть. Люди веками отправляли своих мертвецов в лодках по воде в лучший из миров. Авалон это остров, а греки пересекали Стикс, чтобы попасть в Аид. Действительная ирония в том, что её пластиковый гроб в виде тела, запертый в мёртвой коробке с такими же мёртвыми куклами имеет шикарный вид на жизнь. Она не находит ответов: у неё на этот случай нет внутреннего тезауруса с опциями. Она всё ещё в чём-то человек. — Знаешь, мне недавно приснился очень странный сон, — она расписывает это, как на приёме у психотерапевта, чтобы получить уже свой диагноз. — Там были экраны, а на них — код RA9, ещё чьё-то тело за ширмой, яркий свет и ты. Я подняла руку, но так, словно это была не моя рука вовсе. Место было похоже на… больницу. Или лабораторию. Она цепляется взглядом за россыпь звёзд: здесь их хорошо видно, световое загрязнение города сюда не достаёт. У неё были такие созвездия на теле. Элайджа воссоздал их с дотошной точностью — до последней родинки за ухом. Но со временем Элиза поняла, что он сделал это не ради неё. Не ей предстояло смотреть на эту идеальную копию. Это не уважение к её уникальности. Это то, что превратило Вавилонскую башню в руины. — Я даже не помню, когда последний раз видела сны, — она огибает стол, обходя делящую их столешницу, будто можно уменьшить разрыв. — Раньше я видела себя в разных местах — порой в таких, где никогда не была. А это — единственный сон за многие годы. Но даже в нём я была заперта. Элиза прекрасно помнит день, когда он купил этот дом. После первой летней грозы воздух пах броскостью и безмятежным небом. Она долго ехала с завязанными глазами — интригующе, совсем по-юношески, как во времена, когда они были студентами. И всё сияло, как хайлайтер у неё на скулах. — Хочешь присоединиться к восстанию за свободу? — его усмешка резонирует от холодных стен. — Очень смешно, — Элиза огрызается. — Это твой подарок вещал со Стредфордской башни во всеуслышание и устроил чёрте что в Кэпитол-Парке. Ты сделал его уникальным, словно… человека. Её взгляд — прямой до основания — вмораживается в его лицо. Под таким взглядом не двигаются, под таким взглядом восходят на эшафот, но кто здесь палач, а кто жертва — решать не ей. Элизе доступны только знакомые тропки. Она выбирает ту, по которой не ходила уже давно. Та, кажется, даже заросла. — Скажи мне правду, — при приближении почти вплотную линии черт у него становятся резкие, словно графитом вычерченные и даже её просящий голос не может их смягчить. — Я заслуживаю её знать. Тогда, на пороге нового дома, будущее убегало вдаль залитой солнцем дорогой. Теперь она упёрлась в лабиринт, в котором совсем уж по-торренсовски ей суждено замёрзнуть. У Элайджи лицо совсем непроницаемое, он научился этому за годы интервью и пресс-конференций. Он мимикрировал на фоне безэмоциональных кукол. Он стал своим. — Правда в том, Элиза, что я никогда не создавал людей. Выписывает так просто, словно билет на карусель выдаёт. Адские американские горки, от которых уже кружится голова. Элиза перестаёт моргать. — Что ты сделал? — Что мы сделали. Она едва слышит. Вагончик уже уносит её на очередной круг по взлётам и падениям. Элиза отшатывается, словно у них внутри магниты — к несчастью, полярные. — Господи, Элайджа, кто ты думаешь ты такой?! — она прекрасно знает ответ на этот вопрос, но признать его, значит, подписать приговор и себе тоже — так выходит, что если начнётся гражданская война, у неё руки тоже будут крови. В голубой. — Зачем было создавать то, что ты не в силах контролировать? Если это привело к такому концу, какой от этого был прок? — Все эти андроиды, Киберлайф, RA9 — всё это я сделал ради тебя, — её могло бы пробрать до костей, будь у неё кости, или будь тон не полуформальным, словно она репортёрша, или будь это правдой, в конце концов. — Чёрта с два! — Элиза срывается. — Наступит день, Элайджа, и даже эта пластиковая оболочка меня не спасёт. Ты знал это. Ты знал, что ничего не исправишь, только отсрочишь неизбежное. Ей кажется, углепластик сейчас посыпется и погребёт её под собой — ни одна ищейка не найдёт, даже такая хорошая, как Коннор. О воспоминании о его чёрных ободках глаз Элиза думает, что даже в нём жизни больше, чем во всём её окружении. — Так что хватит лгать. Всё, что ты сделал — ты сделал ради себя, — её острый палец упирается ему в грудь в каком-то нарочито-обличающем жесте Она разворачивается, как на шарнирах, будто и вправду кукла. Рука перехватывает чуть выше локтя. — Элиза, — Элайджа не поднимает голоса. Никогда не кричит. Но шёпот хуже крика. Его шёпот для неё подобен оцепенению. — Ты думаешь, времяпровождение в компании машины сделает тебя человечнее? Он почти ультимативен, словно последнее звено в строгой иерархии. Словно… бог. Они не идут на компромиссы. Они всегда в чёрном или белом. — Ты мне это говоришь? Слова падают крупными шлепками на мёрзлый пол. А Элиза вырывает руку, чтобы уйти, потому что свобода воли всегда идёт в комплекте со своеволием.