Пластик и сталь

Элиза всё смотрит и никак не может оторвать взгляд. Сначала смотрит на то, как Коннор скидывает пиджак, как расслабляет узел галстука, снимая петлю официозности, как закатывает рукава белоснежной рубашки, обнажая руки без изъянов. Хоть бы у него вообще остались руки после этого. Потом смотрит на то, как он поднимается на ринг. Элизе казалось, у неё безразличия, что покорности у этого андроида, что отрешённости у Элайджи или что решимости у девиантов. Словом, больше, чем нужно. Но тогда какого чёрта она ждёт? В какой-то момент, Элизе даже кажется, что она ждёт конца. Ждёт, что сейчас эта здоровенная машина пробьёт пластиковую грудь RK800, вырвет биокомпоненты, и голубая кровь зальёт ринг, и та «особенность» угаснет вместе с цветом в зрачках Коннора. Она не почувствует ничего. Стиралка не станет горевать по сломанному холодильнику. Но Коннор вдвое меньше и втрое быстрее. Ему удаётся уйти от нескольких атак подряд, с успехом пользуясь своим манёвренным превосходством и умением бить редко, но метко. Элиза вдыхает спёртый воздух, наполняясь парами алкоголя и чужого возбуждения. Люди вокруг ринга кричат и вскидывают руки, будто поклоняются богам. Богам нового мира, это точно. Андроиды лучше людей во всём. Вот то, что происходит на улицах Детройта сейчас. Элизу осеняет этой мыслью. Война не богов, но за право быть богом. Она уходит, стараясь не обернуться, но уже у лестницы всё же делает это. Звук удара заставляет. У андроида на лице повреждена имитация кожи, часть сошла от удара. От губы тянется голубоватая полоска. Её заботит победа с практической точки зрения — на кону и её жизнь. Но на какую-то долю секунды к этому примешивается другая мысль, пролетает в сознании скоростным составом надземного метро: «Если он умрёт сейчас, будет ли новый Коннор тем же Коннором?». Технически — да, на деле — придётся привыкать. Элиза не любит привыкать. Чтобы больше не задавать себе подобных вопросов, тенью спускается по лестнице, стараясь не растревожить улей. Все клиенты либо в приватных комнатах, либо наверху у ринга. Здесь только андроиды, провожающие её любопытными взглядами. Элиза подходит к двери, из которой не так давно вышла. Рэнделл реагирует не сразу, будто реакции заторможены. Элиза успевает вырубить свет. У неё глаза различают очертания в темноте не хуже кошачьих, в отличии от Рэнди, который успевает наткнуться на стол, снести пару плат, упавших на пол с глухим звуком и, наконец, оказаться в ловушке. Элиза одной рукой сжимает ему плечо, а второй нож, которым не так давно сама получила. — Не дёргайся. Готова поспорить, порог боли у тебя очень низкий. Он стоит, как вросшая в землю статуя с острова Пасхи. — Я… я тут не причём… я не хотел… — его заикания азбукой Морзе пробиваются в сознание Элизы. — Вот и я не хочу. Так что будь паинькой и скажи мне то, что я хочу знать, — в конце концов, она уже столько раз шагала за границу гравитационного поля, что теперь грех этого не сделать. — Я ищу андроида редкой модели JK600/1. Видел такого? — Не… нет. Клянусь. Врать с холодом стали на горле нужно уметь. Рэнделлу такого точно не дано. — А тот мужчина. Ты сказал, он использовал андроида, чтобы найти проблему в обеспечении. О чем ты говорил? — Я не знаю. В начале августа пришёл какой-то докторишка, притащил андроида из тех, что помогают в больницах. Сказал, что у него какая-то проблема в программном обеспечении. Ну мы вскрыли череп, подключили провода к общей сети. — И что дальше? — Программа выдала ошибку «RA9» в коде процессора. Я не знаю, что это, честно. Никогда прежде не видел такого. Но у всех девиантов потом появлялась такая же. Элиза почувствовала себя так, словно ледяной ноябрьский дождь разразился над ней и промочил до нитки. Холод прошёл меж лопаток, встряхнул успевшие осесть после недавней встряски мысли. RA9. Там, где всё начиналось. — Где сейчас этот андроид? — Я не знаю. Он его забрал. — А как выглядел этот доктор? — Высокий, темноволосый, но я думаю, это были крашенные волосы. У него были дорогие часы с гравировкой, кажется, «От Карла Манфреда» или что-то типа того. Раньше официальные встречи с «сильными города сего» Элиза считала обременительными. Что ей до полезных знакомств и интересных личностей, если они все, вон, у Элайджи, а она так, тень на его широкой спине. Тени безмолвны, но они всё же могут слышать и видеть. — У него был была родинка возле глаза? — Да откуда я знаю! — она надавила сильнее, пустила кровь. — Да! Да, была! Боже мой… Неожиданный звук сверху пронзает Элизу, как стрелы Святого Себастьяна, именем которого назван госпиталь, где работает тот самый доктор. Рэнделл дёргается, как пёс, услышавший тренировочный свисток. Бьёт в нос, откидывая голову назад. Элиза разжимает руки. Звук полицейской сирены дробит напряжение. Раздаётся пару выстрелов. Когда Элиза собирает мысли если не в ряды, то хотя бы в кучу, Рэнделл уже за пределами её видимости. Она вылетает в коридор. Ночная дремота лопающейся краской слезает с обстановки. Клиенты выскакивают из своих комнат, оставив растерянных пластиковых кукол в разгар игры. Элиза наталкивается на людей в коридоре, распихивает их острыми локтями, но тень Рэнделла успевает исчезнуть за поворотом. Элиза перескакивает через ступеньки, поднимается наверх. Догоняет его почти в центре, успевает перескочить столик и схватить парня за рукав. Полиция что-то кричит о том, чтобы никто не двигался, но гости разбегаются, как муравьи. И во всём этом хаотичном движении замирают только глаза Рэнделла. Она чётко прослеживает траекторию взгляда — за спину, на её лицо. Туда, потом обратно. Взгляд гаснет быстрее, чем раздаётся звук выстрела. И намного быстрее, чем красное пятно расплывается на груди Рэнди. Элиза отшатывается, как от прокажённого, позволяя набитой ватой фигуре парня опрокинуться назад. Потом медленно поворачивает голову туда, куда секунду назад смотрел Рэнделл. Там полиция уже скручивает Пита, выбив из его рук пистолет. Меры приняты. Пит спокоен, как гранитная скала. Если у него и есть какие-то секреты, то они будут похоронены вместе с Рэнделлом под шестью футами земли так же надёжно, как похоронены в нём самом. Элиза отступает и, чтобы не смотреть на заострившееся лицо парня, будто нарисованное графитом, смотрит в сторону ринга. Первым делом замечает недвижимого андроида — наверно, сотня килограмм пластика, будто кит выброшенный на берег. Коннор сидит на краю ринга, и Элиза успевает заметить его чётко сфокусированный взгляд прежде, чем его загораживает лейтенант Андерсон. — А теперь объясни мне, Коннор, какого чёрта всё это значит?

—

Коннор говорит, как есть, но Хэнку плевать. Он не отмечает лаконичности, с которой Коннору удаётся уместить длинную историю в короткие тезисы. Он всё равно отчитывает андроида за то, что суёт свой пластиковый нос в суицидальные дела. Коннор глядит на Хэнка. Отчётливо понимает, что его злость вызвана не столько самовольным решением, сколько опасностью, которую это решение повлекло. Не понимает только одного — отчего так? Неужели сохранность самого Коннора волнует его больше, чем успех дела? — Тебе вообще не сидится на месте, да? — У меня есть задача, и я использовал метод для её достижения, который показался мне единственным доступным в данной ситуации. — Показалось ему, — ворчит лейтенант Андерсон. — Для андроида ты что-то слишком самостоятельный. — Извините, лейтенант, но привлечение полиции могло сказаться на результате. — Вот на этом результате? — Хэнк кивает в сторону трупа, которым уже занялись копы. — Вероятность провала была равна сорока трём и трём процентам. Возможно, она понизится, если хозяин заведения нам что-то расскажет. — Правда думаешь, ему есть что рассказать? — Этот выстрел — прямое тому подтверждение, — спокойно отзывается Коннор. Вместе с тем отзывается система внутри него самого. Кажется, какой-то биокомпонент повреждён. У него все руки в голубой крови: то ли своей, то ли чужой. Неподалёку от его соперника валяется вырванный кусок, рождающий сердцебиение. Не критично, достаточно вставить его на место, чтобы вернуть к жизни. Коннор вспоминает слова, соскользнувшие с неприлично настоящих даже для передового андроида губ: «Андроидов можно переделать, собрать биокомпоненты заново. Но людей нельзя. Люди хрупки». Глазами находит силуэт Элизы: она отходит в сторону, чтобы дать дорогу выносящим труп копам. Хэнк невольно смотрит туда же. — А она что тут делает? — Элиза обнаружила это место. Я пока не знаю, какие интересы она преследует и у меня есть сомнения насчёт наличия девиации, но… — Ну-ка подожди, — обрывает полицейский. — Девиации? Она что, не человек? У Элизы в глазах бушует Южный океан — ледяной, вопреки названию. Она и сама вся вопреки: устала, но движется быстрыми шагами. — Лейтенант Андерсон, — приветствует только словами, ни одного лишнего движения, будто энергию нужно экономить. Уже и так используются резервные запасы. — Я так и не рассказала вам того, что хотела. — Например, что вы девиант? Она улыбается снисходительно. От такой улыбки пробирает, как от сырой измороси по утрам. — Я вообще не андроид, — кивает в сторону небольшой комнатки в стороне. — Идёмте. Пока путь до двери пропечатывают тяжёлыми шагами — почти маршрут Амундсена до полюса, что Элиза несёт в себе — она успевает взглянуть на Коннора. У него внутри что-то повреждено, она это видит сразу. Да и у неё наверное тоже, раз придаёт этому столько значения. Они заходят, присаживаясь на протертые кожаные сидения. Элиза запирает дверь, потом поворачивается и начинает снизу расстёгивать пуговицы на рубашке. Хэнк переглядывается с Коннором. Никто из них не заказывал приватного сеанса. Раньше, чем первый успевает открыть рот, пальцы Элизы замирают над солнечным сплетением. Надавливают на пластину и сдвигают её в сторону. — Взгляните. У меня богатый внутренний мир, — грустно усмехается. — Во всех смыслах. Хэнк ошарашенно глядит, как трубки, гоняющие синюю жидкость переплетаются с альвеолами, а защищённое плотным прозрачным пластиком сердце отбивает слабый ритм. Глядит и не может выдавить ничего, кроме: — Охренеть… Элиза сама себе искусство. Стоит, как перформанс нового века, гимн человеческому разуму, что смог сделать такое. Вот только ничего вечного не бывает, а человек — не вершина всего. Она — прямое тому доказательство. Оттянуть смерть, не значит победить её. Она только отпугивает монстра, что придёт разорвать её на части. — Вы никогда не найдёте RA9, потому что это не андроид, не группа и даже не компания. Это процессор. Тот, что находится здесь, — она касается виска, закрывает панель и застёгивает пуговицы. — И контролирует работу всех этих органов. Это сложно, скажу лишь, что он помогает мне справляться с этим телом, он берёт на себя нагрузку мозга, улавливает нервные импульсы. Вроде старой HAL-терапии, только лучше. «RA9 никогда не был ответом». И на её главный вопрос, в частности. «Что заставляет девиантов чувствовать себя живыми?» — она спрашивала себя столько раз, что отчаялась найти ответ. Это не может быть RA9, она сама RA9. — Но почему девианты всё время повторяют это? — у Коннора белая рубашка вся в голубых пятнах чужой псевдожизни. Он придаёт этому столько же значения, что и произошедшему сейчас. — Возможно, это из-за одного единственного андроида. Я говорила с Рэнделлом, он упомянул человека, что обнаружил у андроида проблему с RA9. Его подключали к общей сети. Это было в августе. — Один из первых зарегистрированных случаев проявления девиации был пятнадцатого августа, — будто договаривая, произносит Коннор. Мысли начинают двигаться чуть быстрее. Хэнк трёт переносицу, будто там где-то волшебный выключатель усталости. — Может, это как-то повлияло на появление девиантов. — Что это был за человек? — Доктор Родригес, — отзывается Элиза. — Он даёт благотворительный бал-маскарад в госпитале Святого Себастьяна каждый ноябрь, обычно за неделю до Дня Благодарения. — Нужно туда попасть и встретиться с ним, — Коннор удивительно чётко выговаривает звуки для того, кто только что слез с ринга. Глядит на Элизу. — Вход только по приглашениям? Она кивает. Коннор переводит взгляд на Хэнка. В полумраке комнаты глаза андроида кажутся чёрными. — Надо поговорить с Джеффри, может, сумеет достать. Элиза качает головой. — Всё, что вам нужно достать — приличный смокинг и маску. Приглашениями займусь я. И да, не обижайтесь, лейтенант Андерсон, но вы на этом балу будете… слабо говоря, не к месту. Снаружи что-то падает, слышится ругань и крики. Хэнк только хмыкает, не думая выдав: — Не очень-то и хотелось. Высший свет однозначно не для него. Его свет — в гостиной, теплящийся под абажуром и бликами играющий в стакане с виски. За дверью что-то разбивают. Элиза слышит, как Хэнк произносит про себя «Чтоб вас всех» — то ли просто поколебать воздух, то ли конкретно к ситуации за дверью. Когда он выходит, она произносит уже Коннору: — Black Tie. Никакой лаковой обуви и никаких прикрепляющийся бабочек, и ещё… Договорить она не успевает. Воздух встаёт поперёк горла — ни назад, ни вперёд. Монстр, кружащий вокруг, всё же смыкает челюсти на горле. Элиза силится сделать вдох, но не может. Всё тело цепенеет. Она тянет руку, но проваливается в пустоту. Вот и горизонт событий, за ним только чёрная дыра, откуда уже нельзя будет выбраться. За секунду до этого, Элиза цепляется за точку невозврата, Элиза цепляется за подставленную руку Коннора. Лёгкие наконец пропускают воздух, она хватает его с жадностью утопающего. — Элиза? Всё в порядке? — Такое случается, — сипит, пытаясь вернуться в прежнее состояние. — Вызвать врача? — Не надо, — вдох, выдох. Вдох, выдох. Давай, девочка, сделай вид, что не всё потеряно. — Со мной всё нормально. Она выпрямляется, только спустя мгновение замечая, что всё ещё стоит вплотную, одной рукой вцепившись в рукав рубашки Коннора, будто пальцы свело, а ладонью второй покрывая голубое пятно на груди. Кажется, даже чувствует, как там под пластиком бьётся имитация сердца. У него хоть имитация сердца, а у тебя имитация жизни. — Со мной всё нормально, — снова повторяет, будто это не ответ, а мантра. Чтобы самой быстрее поверилось. — А вот с тобой будет не очень. В глазах двоится? — Немного. Разжимает руки, отступает на полшага. — Должно быть 4587s повреждён. Могу помочь, если ты не возражаешь. Это не филантропия, ведь он не человек. А значит, за чувство не считается. Она тянется и аккуратно расстёгивает пуговицы, так же, как только что делала со своей рубашкой. Разница только в дрожи в руках. — Слушай, извини за то, что называла тебя калькулятором и пластиковой куклой. — Многие люди чувствуют неприязнь к андроидам без особенных на то причин. В этом нет ничего необычного. — Я вовсе не чувствую к тебе неприязни, — я вообще не чувствую, чуть не срывается с языка. — Ты дважды спас мне жизнь, в конце концов. — Это было в интересах расследования, — просто отзывается он. — Даже если и так, всё равно спасибо, — Элиза поворачивает выбитый из правильного положения биокомпонент и возвращает его на место. — Лучше? — Да, благодарю за помощь. Элиза поднимает глаза и какое-то время глядит на ровное, хоть и повреждённое лицо андроида. И вдруг ловит себя на мысли, что всё это время она чувствовала. Да, это были не те чувства, которых она ждала, но они были. Это откровение такое простое и такое нужное, будто кто-то щёлкнул кнопку в голове и включился свет. Она отступает. Коннор застёгивает рубашку. Проснувшись однажды утром она вдруг осознала, что всё вокруг вызывает у неё только отголосок заинтересованности, что всё исчезло — любопытство, жажда жизни, любовь, злость, грусть. И всё это время она бежала вслед за тенью тех чувств и эмоций. — В любом случае, тебе всё равно лучше показаться техподдержке, — она слабо улыбается, скорее собственным мыслям, чем Коннору. — Разумеется. Но чувства были здесь, прямо за плечом, последние несколько дней. Здесь была заинтригованность, когда она услышала о девиантах, был страх, когда на неё напали, здесь было волнение, когда она увидела, как Коннор поднимался на ринг, на котором оказался из-за неё. Элиза проходит какое-то расстояние до двери, всё ещё барахтаясь в этих мыслях. Берётся за ручку, но почти сразу отпускает её, будто та её обожгла. А потом, сама не отдавая себя отчёта в том, что делает, разворачивается. Преодолевает небольшое расстояние — как от Южного полюса до Северного — и целует Коннора. За воротник рубашки, которую он не успевает застегнуть под горло, тянет на себя. Элизе кажется, она губами чувствует пульсацию звёзд. Чувствует, каких галактики рассыпаются теплом меж трещинок в пластике. Чувствует, как дробление костей. Чувствует, как дом. Она чувствует. Отстраняется так же резко, как приблизилась. На лицо не смотрит, только вглубь себя. Разворачивается и уходит, больше ни сказав ни слова. Это совсем не то, что она хотела найти. Но, Элизу, кажется устраивает и это. Когда в тебе половина от человека, особо придирчивым быть не получается.