Отряд "Бантаны" на войне (и Тэхен)

Зеленая некогда трава под копытами крепких лошадей превращается в темно-коричневый сплошной ком, навевающий на Тэхена грустные мысли. Верхом он не едет — его конь пал еще на прошлой неделе, а нового в этой глуши не найти. Да и не хочется. Мимо проезжают совсем незнакомые лица. Крупный дядька с седыми усами, кричит в сторону дока, спрашивает, не нужна ли помощь. Тэхен поудобнее перехватывает походный мешок и, все еще утопая подошвами ботинок в травяной мешанине, мотает головой в ответ. Он уж как-нибудь сам. Вот только даже спустя час Тэхен свой отряд не находит. Натыкается на другие, даже встречает знакомых, но родных идиотов на горизонте нет. Словно испарились. Тэхену под конец даже плевать, что они его бросили. Он все простит, лишь бы уже было кого. — Тебя подвезти, крошка? — лыбится Тэхену красивый мужик в черных кожаных латах. Док кривится, но впервые за день от предложения не отказывается и карабкается на гнедую лошадку спереди от незнакомца. Животное на лишний вес недовольно фыркает, но послушно трогается. Мужик представляется Богомом. У него приятный смех, ухоженная шевелюра и просто отвратительная манера притягивать Тэхена к себе ближе на каждой кочке. Был бы здесь его Чонгук~и (который гад вообще-то, бросил в лесу, прощения ему нет), мужику бы досталось. — Бывает же, — пораженно хмыкает Тэхен под нос, когда на горизонте появляется шесть знакомых всадников. Чонгук подъезжает первым, яростно сверкая глазами и спрыгивая на землю. На его доспехах Тэхен видит запекшуюся кровь и хочет парня даже пожалеть, вот только… Чонгук швыряет в Богома свой любимый кинжал — с позолоченной рукояткой и драгоценным камнем. И попадает. Точнехонько в глаз. — Ты что, блять, делаешь? — орет дурниной Тэхен, отпихивая от себя теперь уже труп и стараясь не сблевать здесь же. Он, конечно, врач, но это вот уже слишком. — Изменник! — рычит Чонгук и цепляет Тэ за штаны, пытаясь стащить вниз. Док хватается за гриву ахуевшей лошадки и не поддается. Что-то Чонгук дурной какой-то. — Не прощу. Ткань штанины рвется с характерным треском, и Чон опускает ладони на открывшуюся кожу. Мягкая. Чонгука, кажется, переклинивает. — Ты что делаешь? — сипит Тэ, на секунду закрывая веки. Чонгук не отвечает, все гладит и гладит, и когда док снова продирает веки, то оказывается лежащим на земле. Благо, в своей походной палатке, где и засыпал. Вот только вечером на нем были штаны и не было Чонгука, облизывающегося обожравшимся сметанки котом. Причем, именно нагло сворованной, так вкуснее. — Лейтенант, — шипит Тэхен, стараясь натянуть обратно штаны и убрать наглые руки со своих ляжек, — вы что себе позволяете? Чонгук жмурится счастливо, говорит: — Ты во сне стонал мое имя. — Конечно, кретин, — руки Чонгука, кажется, к его ногам прилепили, не убрать, — ты Богома убил. Чонгук замирает. — Он к тебе даже во сне свои клещни тянет? — Да господи боже мой, Чонгук! — начинает по-настоящему злиться Тэ. — Он мой бро-патологоанатом. А ты мне даже не парень, чтобы сцены устраивать, заебал. — А вот был бы парнем, прекрати ты ломаться, я б не ревновал! — Что, правда? — гнет бровь док, скептически. А то, может, есть резон согласиться, а то ведь реально заебал. — Не ревновал бы, — твердое, — если б он тебя не лапал. — Заебал, нахуй из моей палатки пошел, Дон Жуан хренов. — И это все? — вздыхает лежащий в сторонке Сокджин, когда задетый за живое Чонгук с Тэхена все-таки слезает. — А я только свои печеньки достал. — А я пиво, — кричит из другой палатки Юнги, которому не видно, но слышно. — А я… — раздается голосом Богома, который был в командировке у них уже третий день, чем дико бесил Чонгука, но Тэхен коллегу прерывает. — А я, если вы сейчас не заткнетесь, отрежу вам к херам яйца в следующий раз, когда загремите ко мне лечиться. — И мне? — ахуевает Чонгук. — А тебе, любимый, в первую очередь.