останься во мне никотином

Слишком много этой жизни, чтобы разделить с тобой Слишком рано получилось потерять твои ладони, Слишком глупый, слишком пьяный, слишком поздно на колени Пусти свобода, сука, от тебя одни проблемы.

Утро холодного октября умирает на балконных окнах однушки в цао. У Насти Мартовой внутренний баланс на истощении, и осколки просроченных пробников счастья распарывают ладони в кровь, господи, сколько еще? Сердце бьется о перильные загрудные кости под треки Oxxxymiron'а, льющегося из динамиков, Настя откидывается на спинку стула и закрывает глаза. Москва душит ее, режет бритвами по ноющим запястьям, шепчет подкожно, мол, девочка, тебе не выжить, ты мертва давно. Настя льет в горло чистый джин после ночной смены в клубе, потому что заебана по горло, и ноги гудят от высоких шпилек. По утрам обычно спасают сигареты, только сегодня пачка пуста, и вырывается один мат «сука, блять». У нее по соседству «смазливый такой, из потреблядского тнт» - Антон Шастун, так же страдающий бесконтрольной никотиновой аддикцией. Настя обещает себе посмотреть хоть один выпуск «Импро», когда в шесть утра мнется на пороге его квартиры с залегшими мешками под глазами. - Бежать в круглосуточный впадлу, - честно твердит Настя и сует руки в карманы спортивных штанов. Шастун говорит что-то о том, что она - поехавшая далеко и надолго, и протягивает ей винстон. Настя кивает, мол да, я - эмоционально выгоревшая, видишь же, с запредельно нулевым порогом эндорфинов. - Я с тобой постою, - браслеты позвякивают на его запястьях, когда он ищет что накинуть. - Потом в Главкино на работу. Настя ждет и рассматривает свою обшарпанную входную с номером тринадцать, пока Шастун надевает первую попавшуюся толстовку и надвигает большой капюшон на голову. Тринадцать - число проклятое, по мнению Мартовой, и ее в ад могильный тащит, сколько бы сломанными ногтями не цеплялась за старые половицы и стены. Между ней и Антоном стабильное «ничего» в тишине подъездных стен под тлеющие меж пальцев сигареты винстона на двоих около полугода. Шастун благодарен Мартовой за приятное молчание, ведь заебств и бесполезного трепа ему в жизни хватает с лихвой. Не лезет в его душу, как и не пускает в свою, лишь никотиновый пар выдыхает в прохладный воздух, шаркая кедами по бетонному полу. Сколько в тебе колотого льда, девочка? Она не вешается на него с щенячьим восторгом залипшей фанатки «боже, ты же Антон из Импровизации». Мартовой похуй на деньги и славу, она молчаливо рассматривает множество колец на его длинных пальцах и кучу браслетов (они оставляют идеальные гематомы на коже, стоит лишь надавить посильнее), когда Антон запихивает пачку в карман. Настя сама не знает, но зачем-то тянет его за край темной толстовки в свою квартиру, в кухню, свой разъебанный мир. - Надеюсь, я не разбудила твою Машу, - невзначай бросает, откидывая назад волосы, выжженные в пепельный блонд. - У меня есть только кофе, будешь? По его ответу ясно, что идеальная жизнь с Машей дала трещину, и она смоталась на некоторое время обратно в Воронеж. «Скатертью дорога» почти выплевывает Настя, но вовремя решает заткнуться. Ей до этой невъебенно-милой Маши, с которой Шастун от силы месяца полтора, пиздецки далеко, как пешком до южного полюса и обратно (ты не блюешь еще от ее правильности, Шаст?). Мартова не стремится сделать и шага, потому что априори во всем безупречном есть скрытая гниль, в то время как она всю подноготную на показ выставляет - пропащая девчонка с аукционных московских торгов, испорченная и пьюще-гулящая, в комплекте с отборным матом и дымовыми легкими в базовой комплектации. А еще палец в рот не клади, и проверять даже не стоит. - Кофе? Решила организовать мне завтрак в постель? Интересно, Мартова, - отшучивается Шастун, осматривая царящий хаос в ее небольшой однушке. Пара картин в стиле поп-арт и мини-бар с алкоголем заставляют его улыбнуться. - Забудь о кофе. Шутам ничего не предлагаю, - огрызается Настя, повернувшись в пол оборота. Разгадай, девочка, какого цвета его глаза, всмотрись только - зеленые, с вкраплениями желтого по краю зрачка. Ты взахлеб, девочка, с головой под воду уходишь. - Ты всегда такая загадочная? - он поправляет цепи на правом запястье, Настя искусственно смеется, кусая щеки изнутри. - Ебанутая я только по четвергам. Тебе везет. У них диалоги ломанные всегда, с подъебами друг друга, иначе не интересно. Антон за пол года редких разговоров успевает понять, что у этой девчонки нет меры, нет ничего вообще, лишь бескрайняя пустота размером с нехилую дыру в груди, что за версту видно, и колючий взгляд, пропускающий разряды тока под кожу. Шаст часто наблюдает таких рядом, но близко не подпускает, ведь выгоревшие и сломленные тащат за собой в ебучую неизвестность, разлагающейся опухолью живут в сознании, хуй удалишь. Таких, как Мартова, сидящая сейчас перед ним, катают по ночному садовому до отсечки спидометра, кормят в ближайшем ресторане и трахают там, где подвернется. Одноразово или периодически. Женятся же на пай-девочках, милых и приторных, вроде Маши, что засахарившейся жвачкой пристают намертво к деснам. - У тебя глаза такие, что можно сдохнуть, Шаст, - тихо говорит Мартова то ли в шутку, то ли взаправду. Ей он не нужен по большому счету - синдром одиночки заставляет выживать самостоятельно, под скулежку от вывернутой изнанки, об которую успели потушить не один окурок. Шастун на шутку отвечает двойной, питается одним сарказмом и по щелчку выкручивается из любой дерьмовой ситуации. Настя же - гребанный катализатор всевозможных проблем, ненужная, с истекающим сроком годности запредельной нормальности. Она не спрашивает, когда тянется к нему. Не спрашивает, когда целует его губы своими сатиновыми, так, что обоих током в ебаные двести двадцать прошибает (проще было сунуть пальцы в розетку). Поцелуй выходит мимолетным, с привкусом кофе и сигарет - Настя усмехается, стоит Шасту оттолкнуть ее, резко убрав руки с плеч. - Я спрошу только одно. Какого хуя, Мартова? Антон срывается, взглядом бьет ей куда-то в диафрагму. - Неприятно? - У меня Маша, если ты вдруг забыла, - Шастун не знает, говорит это себе или Насте. А ей услышанное новой порцией хлорки в лицо, что глазницы выедает едкой щелочью и кожу нестерпимо жжет. Настя криво улыбается, сдерживая нервный смешок, пока не хлопает входная дверь. Шастун уходит, матеря ее на чем свет стоит, а она съезжает вниз по стене. Разбитая и ненужная, сломанная по периметру Мартова воет в голос, зарываясь пальцами в спутанные светлые волосы. Смеется до хрипоты и швыряет кружку в стену. Кажется, ей пора бы ставить диагноз патологической мазохистки, потому что влюбляется всегда не в тех. «Недостаточно хороша» ржавыми ножами торчит из под ее лопаток, смотри Шаст, насколько ее не любят, от слова совсем. Пользуются только и вышвыривают, можешь быть следующим. В субботу Шастун бесконтрольно лакает стеклопакетную водку в компании коллег и выкуривает одну за одной до лопающихся пузырей кислорода в венах. Новый сезон, вроде как, и парни решают отпраздновать. Стены собственной квартиры зажимают до реберной ломоты, смех Арса набатом стучит в висках - Антон на автомате поддерживает разговор, листая сетку инстаграма. Поцелуй Мартовой все еще горит на его губах, сколько бы он не слизывал языком проспиртованный глянцевит, а на экране омерзительно влюбленные смс от Маши: «Тош, прости. Глупо поступила, что уехала не помирившись». От кипарисной сладости духов и милого голоса его девочки, занимающейся с ним исключительно любовью, Шастуна откровенно теперь тошнит. Потому что блять, Мартова влезла, вся дохуя неправильная, выходящая за рамки дымная двадцатилетка, едва достающая до плеча. - Наш Тотоша заскучал, - с саркастичной грустью выдает Матвиенко, ткнув того под бок. - Нахер иди, Серый, - скалится Шастун и снова выходит в подъезд покурить. Сигарета оседает дисперсной пылью в мертвых легких, а белизна волос Мартовой выжигает сетчатку, стоит ей появиться на горизонте. Шастун никогда не видел ее в чем-то женственном, лишь в мешковатых штанах, найках и парке. Губы, выкрашенные в кричаще-алый, режут по горлу, что кадык дергается, и Антон сглатывает. - Постоишь? - смотрит бесстыже и наблюдательно, когда Настя останавливается на последней ступеньке. - Четыре часа утра, Шастун, серьёзно? Что отмечаете? - Мартова облизывает губы и косится в сторону Сережи и Димы. Шастун ловит каждое ее движение, пока Мартова флиртует (не с ним) и сажает сигаретами легкие, растирая антрацитовую крошку подошвой. - Значит, Анастасия, вы работаете в ночном клубе? - интересуется Матвиенко, облокотившись плечом на стену. - Да, я танцовщица, если можно так сказать, - Настя нацепляет маску и обольстительно улыбается, прикусывая ярко накрашенные губы. - Тебе повезло с соседкой, Шаст. А стриптиз вы танцуете? С ходу въебать Матвиенко, ломая хрящевые к хуям, кажется Антону неплохой идеей, лишь бы заткнулся. - Нет, только гоу-гоу, а это примерно как кабачок и баклажан, Сергей. Приходите в «джипси», покажу разницу. Напялив капюшон на голову, Шаст недобро сверкает глазами в сторону Насти, пока странное чувство собственности клокочет в самой глотке: моя-моя-моя. Когда вот только она вдруг стала его, хуй знает, Шаст не хочет задумываться. - Ты мне не папочка, - совсем тихо, одними губами расстреливает его по слогам. Матвиенко Мартову пожирает глазами (интересно, какой размер скрывает ее парка), а Шастун крепко затягивается, пока фильтр не начинает жечь губы, и выдыхает дым ей прямо в лицо, выплюнув в конце - сука. Да он бы придушил ее прямо сейчас за этот блядский флирт с Серым, но Мартова лишь хитро щурится и забирает у него сигарету. - У тебя там пьяный мачо всея тнт уснул на диване, - шутит Позов, оставляя Антона и Настю наедине среди никотина и серости подъездных стен. Мартова стоит перед ним с глазами самого синего льда (Шастун прежде таких не видел), выедает его космос своим загрудным смехом. Какая ты настоящая, Насть? Спросить он не решается, ведь ей нечего ему показать, кроме поломанных иллюзий и рваных ран на запястьях. - Скажи, ты, как и Матвиенко? Девушек только глазами умеешь трахать? В пьяном сознании - трахни, поцелуй, убей. У Шастуна крышу срывает, когда жмет ее к стене и забирается горячими ладонями под куртку. Успевает пересчитать выступающие ребра, пока кольца приятно холодят ее кожу, вызывая мурашки по пояснице - Настя не с первого раза попадает в квартиру, тянет за толстовку Шаста, роняя ключи на пол. Пальцы скользят по талии, губы Шастуна на ее ключичных костях, ласкают, сцеловывают, и, блять,ему мало. Ему катастрофически мало Мартовой, что расползается раковым вирусом по вздутым линиям его вен. Она оставляет куда больше борозд на его сердце, чем оспа, когда целует с опаляющим жаром, сплетая за его шеей руки. На загорелой коже проступают синяки от засосов и алеющие отпечатки его колец на предплечьях - Шастун метит ее всю, сжимает в ладонях округлые бедра, заставляя сильнее прогибаться в спине. Ее болезненные укусы клеймят его спину, когда толстовка слетает на пол, и с губ срывается стон от резкого толчка внутри. Ее космос шепчет ультрамариновыми вспышками «я не Маша, делай со мной все, что хочешь». Шрапнели Мартовой на вкус - сплав кислотного железа, медовая горечь ее губ способна сводить с ума, и поцелуи не прекращаются, пока Шаст сжимает ее запястья над головой и вдавливает в диван, наслаждаясь податливым телом. Каждый ее новый стон вытесняет из него приторность Маши, что вязким сиропом вводилась внутривенно насильно, как оказалось. И от нежности в сексе, правильной ее любви теперь воротит, просто потому что... Потому что трахать пропащую малышку с эфирными гласными в имени Н а с т я - крышесносно, у нее на запястьях горят багровые полумесяцы от его пальцев, и коленки дрожат, стоит прикусить мочку уха, опаляя рваным дыханием шею. Молчание отталкивается от балконных стен лоджии: Настя ежится от промозглого октября, Шастун притягивает ее ближе к себе, положив подбородок на светлую макушку. Помешательство на Мартовой прочно застревает в горле маковым ядом вместе с никотиновой накипью, ни вдохнуть, ни выдохнуть. - Это ты? - фотка двухлетней давности случайно попадается на глаза, и Шастун едва узнает в тощей угловатой девчонке Настю. - Мне было семнадцать, - Мартовой бы спрятать свое покалеченное нутро от лишних глаз, но поздно. Заламывает пальцы за спиной и взгляд отводит. - Знаешь, как это бывает, когда говорят, что ты не дотягиваешь. Когда недостаточно хорош для кого-то. Мальчик, который мне нравился, всегда лишь смеялся и выбирал других. Лощенных, стройных. А у меня все дошло до пищевого расстройства, я прятала еду по пакетам и сумкам, говорила, что уже поела или вовсе не хочу. Хорошо, что отец взялся за меня, и я смогла, более менее, жить нормально. Если это можно назвать нормально. Улыбается ломанно, переминаясь с ноги на ногу, режет Шастуна в лоскуты, оставаясь в сквозняках его ледяных вен. - Дура ты, Мартова, - он готов целовать ее парафиновые веки, очертить карту маленьких родинок, попробовав колотый лед на острых ключицах (куда ты тянешь меня, а Насть?) На утро она выставляет Шастуна за дверь вместе с вещами, ссылаясь на то, что сейчас к ней приедет мать. Собирает себя по частям, рассматривая ущерб, принесенный тем, от кого бы стоило держаться подальше: мазохизм до запредельной отметки, господи, лиловые гематомы на шее, груди, запястьях от его колец, что не отвертеться. Шастуна в ней, блять, до краев, и на попятную идти поздно. Он с изумрудным крошевом во взгляде весь в ней перманентной ненавистью до хруста лопаток (как жаль, Маш, что ты так вовремя съебала в Воронеж). Кому: Сивая У тебя есть вечером планы? Кстати, как прошел приезд мамы?

Кому: Каланча из 14 Совсем забыла, что мама живет в Ницце. До Москвы ей нет никакого дела, как и до своей дочери.

Кому: Каланча из 14 Вечером срочно нужно отвезти кота в ветеринарку. Кажется, у него отравление.

Кому: Сивая Мартова, блять. У тебя нет никакого кота. Будь готова в десять, заеду после Главкино. Кальянный смог оседает на дне легких, Настя удобно устраивает голову на плече Шастуна, пока они зависают в фиолетовых огнях квартирника с командой Имровизации. Его рука свободно исследует бедро, как бы случайно задевая внутреннюю его сторону, и Настя задыхается от близости, от касаний и того, как смех Шаста дробится на миллионы частиц. Говорят, Москва слезам не верит, ломает только - Маша в Воронеже скулит, растирая соль по щекам, потому что Антон, вроде как, бросает ее. Ждет только для того, чтобы самолично в слух сказать ей, курок спустить и оставить. Мартова же выгорает в неоне, в его руках - без карамельной химозности, без мозгоебств. - Может тебе и вправду кота подарить? - Отлично, буду спать с ним. Даже готовить ради него научусь, - Настя язвит, обводит руками его напряженный живот, и мышцы невольно сокращаются от её прохладных пальцев. - Зараза ты, Мартова, мелкая зараза. - Больше никаких засосов, я танцевать не могу из-за тебя, - Настя вспарывает глотку никотиносодержащим, касается его колец, перебирает браслеты на запястьях. - А я ничего не могу из-за тебя, - Антон простужен ее мартовским вирусом, обнимает до хруста в тазобедренных косточках. Сумбурные поцелуи заглушают реальность, девочка - словить кайфа на халяву - опиумом в крови Шаста, смеется и говорит, что любовь у них больная. Ноябрь вскрывается первым колючим снегопадом, Мартовой пора бы бросить курить, только вот легкие просиживать сигаретами - ебучая религия, не отказаться. Последние два дня Шастун пропадает на работе, а Настя нервно теребит последнюю сигарету в пачке, стоя в подъезде. Закуривает все-таки, сжимая фильтр меж пальцев. Вернувшаяся Маша как снег за шиворот, у Насти с кончиков пальцев стираются остатки закатного счастья. - Все куришь? - Маша увереннее вздергивает подбородок вверх и сжимает кулачки в карманах теплого пальто. Мартовой совсем не хочется спрашивать «за каким хуем вернулась?», она никотиновый туман выдыхает колечками и молчит. - Антон не сказал, что у нас будет ребенок? Можешь больше не стараться, не ластиться к нему как потаскуха. Он тебя не любит. - Как и я его, - внутри Насти обрывают люминесцентные провода, льют жидкую ртуть в венозные линии. Больно. - Ты права, мы просто трахались. Выдох. Настя мерзнет на балконе, искоса смотрит на диван, где они совсем недавно засыпали с Шастом под кино, и срывается в немом шепоте (я просто хочу быть нужной).

Пьяный, пьяный, пьяный дождь, пробирает дрожь (по коже) Ты же в эти небеса больше не придешь (о боже) Неосознанный туман палит, как огонь (походу) Пьяный, гордый паренёк проебал любовь.

Заблудшая среди тембра его и шуток Настя давится чистым джином в стакане и захлебывается в привычном никотине. Москва смеется над ней так громко, что уши закладывает, а рука лишь сильнее сжимает собранный рюкзак. Настя обязательно освоит искусство фальшивого смеха, подлатает разъебанное в щепки сердце и будет жить. Кота заведет, в конце концов. Шасту она не оставляет целое «ничего» после себя, странные две недели их недолюбви до охрипшего голоса и содранных в кровь костяшек. Маша привычно готовит ужин на его кухне, будто так и должно быть, будто правильно, только, сука, внутри Антона пусто. От слова совсем. Пачка выкуривается на автомате, когда телефон отдает глухой вибрацией с ее номером спустя дня три. - Хотела тебя поздравить, раз ты будешь отцом. Сам не сознаешься же. Девчонка топит боль на дне литровой бутылки, прислонившись лбом к холодному окну такси. - Насть, подожди, не говори ничего. Я облажался, - Шаст мерит шагами лестничную площадку, запуская пятерню в русые волосы. - Просто Маша и беременность эта, я не знал, как сказать... Ты решила сама все, решила уйти. Это я теряю тебя, без права выбора. Я так проебался, Насть. Глубокая затяжка вызывает першение в горле, но Шастун не обращает внимания, делая новую. Нервно перебирает браслеты на правой руке и ненавидит себя, Мартову. Особенно ее, потому что ушла по-тихому. - Знаешь, говорят зима будет очень холодной, - полушепотом говорит Мартова, глядя на сменяющиеся пейзажи полуночно-мертвой Москвы. - Ты пьяный океаном, я космосом... Это я к тому, что мне пиздецки везет не на тех людей. Меня не учили любить, я не умею. Но мне хотелось дать тебе это, попробовать «вместе», как у всех. Хотела бы я знать, как это — л ю б и т ь, потому что, если бы я поняла это раньше, Шаст, я была бы девочкой со счастливым концом. Обрывки ее слов и короткие гудки ломают Антону хребет, бьют под дых, что хочется орать во всю глотку. - Какая ты сука, Мартова. Моей любви хватило бы для нас двоих.