Здесь

Она в глубокой заднице. Из всех рассмотренных ею вариантов тот, в котором у Олафа обнаруживаются человеческие эмоции, не рассматривался ею как возможный. Почему он должен был все испортить, став человеком? Вайолет уставилась в потолок, ее мысли панически расплылись. Одно дело убить кого-то, и совсем другое - убить кого-то после того, когда этот кто-то практически признался тебе в своей ревнивой и глубокой привязанности (она не думала об этом как о чем-то другом, о чем-то более глубоком, что стало бы для нее слишком тяжелым грузом). Разумеется, убийство кого-то после такого - наихудший вид предательства, ужаснейшее, проклятое страдание, совершаемое лишь худшими из худших. Она и вправду готова вступить в их ряды? Вайолет боролась с желанием посмотреть на спящего рядом с ней Олафа. Почему он решил довериться ей? Ее мутило от того, что ей удалось так легко его обмануть, заставив его почувствовать себя в безопасности. Она закрыла глаза, ощущая себя безнадежно потерянной. Она все равно это сделает. Ей придется. Она сможет это сделать. Она сделает это. Теперь все будет иначе, и нет никакого способа это предотвратить. Все изменится. Она знала, знала о его слабости. Ни одна из его угроз теперь не возымеет должного эффекта. Олаф хотел повернуться к ней, обнять ее, но каждый поступок, который может быть истолкован как доброта, теперь ощущался как признание. Как он может продолжать вести себя как глава дома, когда она знает о его привязанности? Он не думал об этом чувстве как о чем-то большем – это был мост, который он не был готов пересечь. Будь проклята его сентиментальность. Он должен был убить ее при первой же возможности. Вайолет не помнила, как заснула той ночью, но должно быть в какой-то момент она все же задремала - утро наступило слишком рано. Она тихонечко выскользнула из постели, натягивая платье через голову при бледных солнечных лучах рассвета, осветивших комнату. Платье было черное, траурно черное. Она знала, что Олаф станет упрекать ее за это. Он всегда говорил, что темные цвета подчеркивают не самые лучшие ее черты. Она оставила волосы распущенными. Пусть ругает. Все равно всему этому очень скоро придет конец. Было тихо, когда она вошла на кухню. Солнечный свет, пробившийся сквозь окно, казался слишком дерзким, как будто у него были дела поважнее, чем делиться своим светом в такой день. Даже постоянное щебетание птиц снаружи казалось насмешкой - их легкая трель была слишком громкой. Вайолет плотно скрестила руки на груди, поставив кипятить воду. У нее в запасе имелось несколько драгоценных минут, которые она могла посвятить себе, но вместо этого она поймала себя на желании послать все к черту, разбудить Олафа, встряхнув его за плечи, и потребовать, чтобы он полностью изложил перед ней свой план. В то же самое время она больше никогда не хотела его видеть; она не могла смотреть ему в глаза, зная, что он имеет моральное превосходство в их отношениях. Эта мысль была отвратительна. Вайолет уставилась в окно, прислонившись к столешнице, в то время как в чайнике нагревалась вода. Она должна вести себя как можно естественнее, чтобы Олаф не заподозрил неладное. Ее план был хорошо продуман и достаточно прост в исполнении. Все, чего она желала, так это воссоединения со своей семьей. Для нее уже слишком поздно продолжать свое обучение в школе, но она может обучаться дома. Вайолет подошла к кухонному столу, прихватив с собой последнюю библиотечную книгу, чтобы чем-то занять себя во время ожидания. Она уже ушла, когда он проснулся. События прошлой ночи казались далеким сном, который слишком быстро приобрел фокус. Может быть, она не догадалась, может быть, есть шанс, что она неверно истолковала его намерения, приняв их за эгоизм. Хотя и тогда она бы не ошиблась – его привязанность к ней имела те еще эгоистичные мотивы. Но все же не было ни малейшего шанса, что она ни о чем не догадалась. Олаф нахмурился, подумав о своей жене, знающей, что он не презирает ее. Еще хуже, она знала, что у него есть к ней чувства. Он застонал, потирая глаза. Даже малейший намек на доброту мог погубить его полностью, и вот он излагает все это перед ней. И ради чего? Ради ее симпатии? Его живот скрутило от этой мысли, болезненной от желания. Какая глупая непрактичная вещь - желание. Оно не могло изменить ни единого аспекта их положения к лучшему, не могло принести ему никакого дополнительного богатства или славы, и все же, оно все еще задевало его, напоминало о себе. Ему придется сделать что-нибудь отвратительное, чтобы замести следы. Олаф медленно сел, перекинув ноги через край кровати. Пол был холодным. Он посмотрел в окно, прищурившись от лившегося из него болезненно яркого света. Олаф встал с многострадальческим видом, прежде чем подготовить себя к спуску вниз. Вайолет на мгновение замерла, озадаченная тем, приготовить ли ему кофе или нет. Если она это сделает, то Олаф прочтет это как подтверждение и приглашение, но если она этого не сделает, то это будет выглядеть настолько странно, что выдаст все ее истинные мотивы. Наконец, она решила приготовить ему чашечку кофе, стараясь оставаться настолько неприметной, насколько это было возможно, не вызывая при этом никаких подозрений. Как только Олаф прибыл, Вайолет с головой погрузилась в книгу, чтобы не выглядеть слишком заинтересованной его присутствием и тем самым предотвращая любое неверное истолкование своих действий. Олаф нахмурился, войдя в кухню и увидев ее за столом. Ее волосы были распущены. На своем привычном месте стояла приготовленная для него чашка кофе. Его сердце слегка забилось. Во всяком случае, она не ненавидела его больше, чем прежде. Олаф проскользнул на свое место. Вайолет не подняла на него взгляд, слишком увлекшись своей книгой, впрочем, как и всегда. Он наклонился вперед, чтобы прочесть название на поразительно желтом твердом переплете, обрамленном листом защитного пластика, на котором было нацарапано «Пробуждение». Олаф откинулся на спинку стула, решив не начинать беседу первым. Лучше оставить мяч на ее поле и дать ей отреагировать так, как она отреагирует, чтобы не подставлять себя еще больше. Он сделал глоток кофе. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз переворачивала страницу? Вайолет не могла вспомнить, слишком сильно сосредоточившись на поддержании иллюзии безразличия и слишком нервничая, чтобы читать. Она ждала, пока Олаф не заговорит первым, чтобы признать странность, которую он сотворил, или чтобы стереть ее, очистив ее совесть. В любом случае, успокаивать его не входило в ее обязанности. Вайолет сделала еще один глоток кофе, пытаясь скрыть от него свою нервозность. В воздухе повисло неловкое, удушающее молчание. Как ему вести себя в данной ситуации? Он был прав, доброта лишь все усугубляет. И все же, он не мог не испытывать ревность к тому, как ее губы обернулись вокруг краев ее чашки. Он как бы невзначай прочистил горло, надеясь, что как только она обратит на него внимание, то что-нибудь да скажет, но Вайолет молчала, не подняв взгляд и даже не сменив позу. Олаф колебался - он должен был что-нибудь сказать, если это молчание продлиться еще дольше, то он взорвется. Ему нужно что-нибудь сказать, что-нибудь вежливое, но при этом следует подчеркнуть тот факт, что она стоит ниже его. Пытаясь вернуть свое хладнокровие, Олаф снова откашлялся: - Тебе не стоит носить черное. Так ты похожа на труп. Вайолет замерла, напряженно повернув к нему голову и медленно моргнув. - Верно. И тебе доброе утро. - Я просто пытаюсь быть полезным. Ты уже сирота, нет необходимости вдобавок выглядеть как вдова. Вайолет не ответила, не пошевелилась, лишь смотрела на него этими недоверчивыми глазами. Она медленно потянулась вперед, и, взяв со стола его чашку, перевернула ее так, что все ее содержимое растеклось по полу. Олаф застыл, не зная, что сказать. Вайолет осторожно поставила чашку на место и вернулась к чтению, не сказав больше ни слова. Он не имел ни малейшего гребаного понятия, какого черта ему теперь делать. Как ему на это отреагировать? - Да, что ж, - Олаф встал, неловко беря в руки свою чашку. – Я собираюсь налить себе еще кофе, так как мой… кажется… закончился. Она ничего не ответила. Смущенный, Олаф быстро встал, беря курс на кухню, но затем резко остановился. - Подожди, нет! Нет, - он громко опустил свою чашку обратно на стол. Вайолет подняла на него глаза. – Это все еще мой дом, а ты моя жена. Ты устроила весь этот беспорядок, и ты принесешь мне новый кофе. Понятно? Вайолет бросила на него невыразительный взгляд, прежде чем встать и все так же без эмоций взять чашку. - Да, сэр, - в ее тоне прозвучало отвращение, и дрожь пробежала по его спине. Олаф выпрямил осанку, наблюдая за тем, как она уходит. Как только дверь за ней захлопнулась, он неуверенно откинулся на спинку стула, подперев голову руками. Все должно было быть совсем не так. Он чувствовал скованность мышц, испуг, неуверенность в себе. Его тошнило от этого чувства. Вне всякого сомнения, она была самой худшей вещью, которая когда-либо с ним происходила. Вайолет снова оказалась рядом с ним, бесшумно поставив перед ним чашку. Олаф старался не смотреть на нее, но не смог долго бороться с желанием. Она проскользнула на свое место, встречая его взгляд. Он должен был что-то сделать, что-то сказать. Он не мог оставить все как есть. - Ты чертовски раздражаешь. Вайолет подняла бровь, совсем не удивившись его словам. - А ты само очарование. - Я имею в виду, что мне нравится твое лицо, но только не те звуки, которые от него исходят. Ты просто. Ты до абсурдности раздражающая. Просто полностью и невероятно раздражающая. Куда бы я не посмотрел, ты всегда прямо там, делаешь всякое дерьмо, отвлекаешь меня от работы или выливаешь мой кофе на пол, и клянусь, я мог бы убить тебя за это. - Не останавливайся, я уже падаю в обморок, - ответила Вайолет, попивая кофе. - Но проблема в том, что я тебя не ненавижу. Я должен тебя ненавидеть, но я не ненавижу тебя и даже не знаю, почему. Она снова молча встретила его взгляд. - Ты просто… - Олаф раздраженно всплеснул руками, - ты самая неуловимая вещь, с которой я когда-либо сталкивался, и, возможно, я нахожу забавным эту вечную погоню. Но потом тебе вдруг захотелось все испортить, заставив меня больше заботиться о поимке, чем о погоне, и теперь все пошло наперекосяк, и это твоя вина, - он сердито скрестил руки на груди, откинувшись назад. Вайолет тихонько кивнула: - Ладно. Возможно нам стоит обратиться к семейному консультанту. Ты мог бы объяснить ему, что все, чего ты хотел, так это соблазнить ребенка, которого ты обманом женил на себе, но вместо этого у тебя появились к ней чувства. Я уверена, что тебя там пожалеют. Олаф поднял руку: - Это несправедливо. Это лишь половина истории и ты это знаешь. - Разве вторая половина делает первую менее ужасной? - Я никогда не отрицал, что являюсь VIP-персоной в адском списке, но все, о чем я сейчас говорю, так это о том, что все было намного проще, пока ты все не испортила. - Напомни-ка еще раз, как я разрушила твой ох-какой-гениальный заговор. - Ты, - Олаф замолчал, подбирая правильные слова, - оказалась мягче, чем я ожидал. Вайолет медленно моргнула: - Так… ты ненавидишь меня, потому что?.. - Нет, я не ненавижу тебя, в этом-то и проблема, - Олаф снова взмахнул рукой. - Логично, что я должен ненавидеть тебя каждой частичкой своего тела, и ты должна ненавидеть меня, и вот чем все это обернулось. Но я не ненавижу тебя, потому что внезапно ты стала… менее ненавистной. - И как мне это удалось? – ее тон был раздражающе спокоен. - Будучи умной, дерзкой и совершенно непостижимой. И теперь это мешает мне жить, поэтому я просто хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя за это. - Но ты не ненавидишь меня? - Нет. Вайолет кивнула: - Ладно, - и снова, ее тон был настолько спокоен, что он готов был закричать. - Ладно? И это все, что ты можешь мне сказать? Она пожала плечами: - Тебе нравится твоя жена. Не волнуйся, я никому не расскажу. Его внутренности загорелись всеобъемлющим пламенем. - И это все? Тебя это совсем не волнует? Вайолет нерешительно подняла взгляд, выказывая тем самым первый намек на то, что может быть расстроена из-за этой ситуации. Она попыталась сформулировать ответ: - Я… не думаю, что это обязательно должно все изменить. - Как ты можешь говорить так, будто это не ты все испортила? - Хорошо, во-первых, это вряд ли моя вина. Ты сам признался, что я делаю все возможное, чтобы свести тебя с ума. Если тебе это нравится, то это твои трудности. Во-вторых, я не знаю, просто… - она пожала плечами, - полагаю, я никогда тебя не понимала, так что это просто что-то еще, чего я не понимаю и не могу изменить. - Но ты не… - Нет, - она медленно покачала головой. – Я не могу. Он молча посмотрел на свою чашку. На какое-то время между ними повисла тяжелая тишина. - Не могу решить, поцеловать ли тебя за кофе или наказать за наглость. - Не нужно было называть меня старой девой. Вайолет сделала глоток из своей чашки. Олаф ухмыльнулся, глядя на девушку. - Когда-нибудь я научусь не недооценивать тебя, - он произнес это как тост, поднимая свою чашку. - Удачи, - Вайолет чокнулась об его чашку своей чашкой, и тончайший звон разнесся по всей комнате.