underdog

Страх. Они испытывают его при виде охранников за спиной и визитки, которую Чонгук протягивает им в руки. Он сообщает им, что долг должен быть выплачен до конца недели. С процентами, разумеется. Людей будто прошивает стальными иглами. Боль и отчаяние едва ли не рвут на части кожу их лиц. За одно мгновение они вспоминают, что они грёбаные должники Мин Юнги. Мин Юнги, что раздаёт шансы многим, даже очевидно безнадёжным кадрам. Порой это кажется неразумным, но Юнги будто нет дела до того, богат человек или беден. Долг есть долг. И его стоит выплачивать своевременно. Чонгук курит и ожидает машину под ржавым навесом. Всего в паре шагов ливень падает стеной на дома и улицы города. Воздух пропитан густой и тяжёлой влагой, а также запахами грязных трущоб. Не нужно быть умным, чтобы догонять: это другой мир, и Чонгуку сюда не проникнуть. В окружение тяжести, черноты и бедности. Но всё же у этих людей есть свои привилегии: например, возможность не творить собственными руками плохие вещи. Чонгук вздыхает и трёт виски. Неосторожно роняет пепел на свои белые кожаные туфли и шипит, стряхивая едва весомые кусочки. Он ждёт, пока водитель припаркует автомобиль, вытащит свою тушу весом в центнер из машины и выполнит ту работу, за которую ему платят его сучьи гроши. Щёлкает механизм, и широкополый тёмно-красный зонт нависает, словно грозовая кровавая туча, над головой Чонгука. Наконец-то ему предоставляют возможность сесть в машину. — Господин Чонгук, — тонко, почти сипло обращается водитель, — звонила госпожа Хвиин. Рука, ухватившись за открытую пассажирскую дверь, задерживается дольше положенного. На его пальцы капает дождевая вода, обжигает своим холодом его бледную и «грязную» кожу. Эту грязь он видит постоянно, но его уверяют, что он богоподобен и неуязвим. — Что там? — Госпожа сообщила, что ваша сестра прибыла из Гонконга и она ожидает вас на фабрике. Чонгук глубоко вбирает носом острый прохладный воздух и косится в сторону водителя. Взгляд его карих глаз стремится пронзить насквозь. Мужчина виновато вжимает голову в плечи. — Поехали, — выплёвывает Чонгук, сквозь зубы, словно прожёвывая горькую траву. Вздыхает и нагибается, чтобы нырнуть в сухой и тёплый салон. — Да, господин, — безропотно кланяется водитель, и через несколько минут комфортабельный автомобиль бизнес-класса мчится в сторону упомянутой фабрики.

—

Осталась ещё половина отведённого времени на красном. Это шумный и людный перекрёсток. Дождь уже прекратился. Через наполовину опущенное стекло Чонгук наблюдает за двумя девочками, на вид которым не больше тринадцати. Их кожа искрится юностью: она здорового чуть румяного цвета, упругая, мягко обволакивает собой мышцы. Девочки что-то бодро обсуждают и много смеются, громко и заливисто. Люди вокруг не слышат их, поглощённые своими смартфонами и наушниками. А ведь перед ними сама жизнь. Струится, клокочет, духмяно цветёт. Но для них жизнь сводится к изнурительному ежедневному труду, сексу по выходным или праздникам, пресной еде, пробкам, безликим высоткам, асфальту под ногами и изредка к серому чугунному небу. Пассивность охуенных масштабов и слепое принятие вызывают грёбаное уныние. — Господин? Неуверенный голос водителя отвлекает Чонгука от рассматривания двух конфеток. На них он успевает заметить розовые чокеры с вставками пластиковых больших розовых сердец. Ну что за прелесть? Едва ли не выворачивает наизнанку. — Что? — безэмоционально отзывается Чонгук. — Эм... — неуверенно кашляет, — Вы когда-нибудь представляли себе, что ваша жизнь могла бы быть другой? Ну, например, если бы кто-то посмел отнять у вас всё хорошее. Ваши статус, власть и уважение. Даже ваши мечты и чувства. Что было бы тогда, как думаете? Чонгук глотает сказанное и просто охуевает. Он прикидывает, откуда у Монбока в его, по всей видимости, заплывшей жиром и глупостями голове вопросы по метафизике или другой философской ерунде. Любопытно, этот же налёт мешает ему вести себя тактично со своим боссом? Хотя, это же Монбок — его инфантильные черты говорят сами за себя. Чонгук поджимает губы и холодно отвечает: — Мысли о другой жизни — пустая трата времени. Есть то, что есть. Как хорошее, так и плохое, — останавливается и бросает взгляд на свои ладони. — Если человеку что-то не нравится, это его проблемы. Водитель озадаченно хмурит брови. Чонгук наблюдает в зеркало заднего вида за его почти детской непосредственностью и удивлением. — Господин Чонгук, а вы чувствуете, что вы в чём-нибудь нуждаетесь или чем-то обделены? Защитой или деньгами? — Нет, придурок, — Чонгук зло сжимает челюсти и шумно выдыхает через нос. — Ты же не думаешь, что существует сладкая жизнь и уж тем более рай на земле? — Простите, — виновато блеет в ответ бедняга Монбок. Презрение вызывает отторжение, и Чонгук отворачивает голову, чтобы увидеть, как те самые двенадцати- или тринадцатилетние девочки в своих ультракоротких шортиках с бахромой, переходя дорогу, одаривают его неестественным и пугающим взглядом. Таким, в котором они шепчут ему бесчестно и откровенно: «Ты поиграешь со мной, папочка?». Ухмылка режет новые невидимые шрамы на лице. Гадкая и греховная. Этот мир просто желает утонуть в бесстыдстве и жестокости. — Знаешь, Монбок, — между прочим жирно выделяет Чонгук, скучающее смотря на проплывающие мимо зданий, — ты один из тех, кто разочаровал меня. — Чем же, господин? — абсолютно растерянно восклицает водитель, крепко сжимая руль ладонями. Он кусает нижнюю губу от непонимания и дышит часто и загнанно. Чонгук устало моргает и вздыхает в ответ. — Ты мог отказаться от мира, в котором мы просто, блять, подыхаем, а не живём. Мог выбрать альтернативную возможность. С твоими показателями ты мог бы найти себе место в службе охраны или стать личным телохранителем, мог бы обеспечивать своих жену и ребёнка честным заработком. Но ты предпочёл избивать людей за бабки и не спрашивать ни о чём. И поэтому ты жирный и безмозглый придурок. — Господин… — Монбок пробует отреагировать на самые унизительные и болезненные слова в его жизни, но беспомощно замолкает. Чонгук вновь смотрит в зеркало, ждёт прямого попадания взглядом, и, дождавшись, жёстко проговаривает: — У тебя был шанс, а ты его проебал. Дальнейший путь проходит в тишине, в которой Чонгук удручённо раздумывает о надвигающейся встрече.

—

Юки* — семнадцать. Исполнилось два месяца назад. Тот факт, что Юнги «призвал» её, вполне логичен, ведь то же самое произошло с Чонгуком в своё время. Вопреки неизбежному, в груди стягивает запредельно, словно резиновые верёвки врезаются в чувствительное мясо и режут его мучительно медленно. Дышать всё больнее, и кровавые сгустки подступают к горлу. Чонгук мнёт пальцами свою густую бровь и бесцельно таращится на носки ботинок, на коврик под ногами, на пятна сухой грязи на нём. Волнение перед встречей с младшей сестрой окутывает его сознание. Оно трепетное и ласковое, совсем чуть-чуть выбивающее из колеи и образа уравновешенного и сосредоточенного парня. Однако последующий неизбежный разговор с Юнги о включении Юки в систему вынуждает Чонгука нервно кусать губу. Волнение перетекает в чувство тревоги. В задумчивости он наматывает круги большим пальцем вокруг других, особо сильно нажимая на суставы. Так, словно желает стереть встревоженность. Погрузившись в свои переживания, Чонгук пропускает момент, когда Монбок зовёт его и сообщает о том, что они на месте. Водитель сопровождает до парадных дверей и, как любая пешка на шахматной доске, легко скрывается из виду, оставаясь за дверями и имея завидный шанс не знать о многих обременяющих вещах. Перед ним знакомая высотка с громадными зеркальными стёклами и мёртвым хайтек-дизайном внутри. Юнги назвал это место «фабрикой», потому что на её конвейерах создаются решения всех человеческих проблем. А что такое проблемы для людей? Это деньги. Всего две вещи нужны, чтобы исправно контролировать и искусно управлять чем-то таким же безнравственными и мерзостным, как бабки, — это железные яйца и разум. К счастью или нет, но Юнги не обделён этими качествами. — Господин Чонгук, — милая девушка на рецепции спохватывается и подскакивает на своих лаковых каблучках. — Госпожа Хвиин просила зайти вас к ней, как только вы прибудете. Чонгук кивает и мягко улыбается в ответ. Язык прирос к нёбу, говорить не получается. Он проходит мимо парней из охраны, их глиняные лица дополняют холодный неживой интерьер. Подходит к лифту и нажимает на кнопку вызова. Приходится ждать. За наконец закрывшимися дверями Чонгук громко выдыхает через рот. Следя глазами за сменяющимся светом на кнопках этажей, он чувствует, как под рубашкой проступает пот. Он разминает плечи круговыми движениями и нисколечко не успокаивается. Неспешными и осторожными шагами Чонгук добирается до кабинета Хвиин. Замечает приоткрытую дверь и инстинктивно решает остановиться, ведь ему открывается возможность услышать что-нибудь важное. — Ведь это не было неожиданностью для меня, онни. Я была готова к тому, что однажды оппа заберёт меня. Это голос Юки. Низкий и с бархатной хрипотцой, отдалённо напоминающий мамин. Чонгук крепко стискивает челюсти и прирастает к стене, практически вжимаясь в неё телом. — Проведя в Гонконге много лет вдали от семейных дел, ты не имела возможности изучить непростую работу фабрики, но теперь настало время посвятить тебя в это. По сдержанной и выверенной интонации Хвиин Чонгук понимает, что девушка говорит эти слова для настроя на правильную волну. Своё истинное отношение к этому она, скорее всего, скрывает за улыбкой и внешним спокойствием и позволяет себе выплеснуть свои соображения лишь наедине с Юнги. Её прекрасные магнетически тёмные глаза обладают талантом смотреть пронзительно и глубоко, временами так тепло, а мгновениями — выдирающее, словно она копается в душе ложкой. Она без страха, с терпимостью и непоколебимостью глядит на своего мужчину и усмиряет, если положение кричит об этом, особенно, когда Юнги переходит границу и практически купается в море чужих страданий. — Чонгуки было всего шестнадцать, когда он начал работать, – подмечает Юки. — Верно, но он воспитывался в непосредственной близости Юнги. Под его надзором. К тому же, ты — девушка. — Не ожидала, что ты, онни, используешь эти чёртовы двойные стандарты, — с нажимом подчеркнула Юки. Холод в её голосе и обида совершенно оправданы, но вызывают усмешку, как у любого взрослого, кто понимает, какой может быть жизнь за золотыми окнами с оковами на стенах. Небольшая пауза оседает в комнате. Чонгук прислушивается к едва уловимому дыханию оттуда. — Юки, — спокойно и мягко обращается Хвиин, — я всего лишь хочу сказать, что подходы к вашему вступлению, погружению в мир фабрики, а также подготовка к принятию ответственности разнятся. Это вполне логично. Разве не так? — Да, думаю, ты права, — тихо и, кажется, уже смирённо вторит Юки. — Но я бы не хотела, чтобы ты и, конечно же, Юнги-оппа считали меня незрелым ребёнком, который абсолютно не понимает важность и ответственность возлагаемого на него доверия. Возможно, Хвиин нежно улыбается сейчас, глядя на покорную сговорчивость и в тоже время твёрдость, присущие характеру Юки. Она подмечает с лаской и теплотой: — Ты гораздо сообразительнее, чем в твоём возрасте был твой брат. Юки прыскает. Слышится её шумный и слегка смущённый смех. — Я соскучилась по нему, онни, безумно, — честно признается она Хвиин. — Уверена, он тоже. Чонгук прикрывает глаза и прячет руки в карманы штанов. Внутри что-то трещит, рокочет и бурлит. Последние слова Юки, вложенные в них капли тоски и любви, со скребком проходятся по особо уязвимым и чутким местам. Они заставляют вспомнить, пробудить ноющую боль. Они напоминают о детстве и доме, в котором навеки останутся жить их родители. О месте, где хранятся их запах, их улыбки и голоса. О месте, которое Чонгук никогда не получит обратно и о котором никогда не сможет забыть. В гребаной памяти они продолжают жить улыбчивыми и готовыми защищать своих детей от всех бед. Эти воспоминания каждый раз причиняют осязаемую боль. Чонгук резко распахивает глаза, не выдерживая пытки воспоминаниями. Он старается избавиться от наваждения: разминает шею наклонами головы и поправляет заломившийся уголок воротника, что давил ему в шею. С решимостью поскорее обнять младшую сестру он входит в кабинет.

—

Её руки льнут к нему. Обхватывают. Сжимают одновременно нежно и сильно. Запах сандалового масла и жасмина ударяет в нос. Чонгук крепко держит сестру в объятиях. Он утыкается в пышные кудрявые волосы и вдыхает полной грудью. Аромат парфюма, что Юки нанесла во впадинки за ушами и который впитали длинные пряди, сладкий и приятный. Воображение рисует просторное поле с цветами и каплями утренней росы на листьях. Одна из тонких бретелек ситцевого платья, так подходящего ей фиалкового цвета, соскальзывает с плеча, когда руки Чонгука неосторожно задевают её. Прижимают ещё ближе, чтобы почувствовать его настоящую и теплую, живую Юки. Юки смеётся звонко. Ей щекотно. Она с широкой улыбкой и всё же возмущённо бормочет в плечо и стучит каблуками по глянцевому полу. — Гуки! — Ещё секунду, — шепчет Чонгук с закрытыми глазами. Сестра успокаивается в руках брата и обмякает. — Отныне мы вместе, — Юки выдыхает горячим обжигающим потоком на грудь так, что Чонгук чувствует проникающее через слой тканей тепло. Он отпускает её, чтобы разглядеть лицо сестры. Юки чиста и непорочна. Вишнёвый тинт на её губах смотрится иррационально, неподходяще. Лицо обрамляют по-прежнему лохматые красивые локоны. Глаза лоснятся так же, как и у него, только свечение мягкое и абрикосовое, бледно-оранжевое, в отличии от чонгукового холодного и колко-синего. Бархатистая на ощупь, как шёлковое покрывало, кожа деформируется от жёстко давящих пальцев, но Чонгук не может убрать их. Он слышит, как гулко бьётся его сердце, стрекочет и гремит. Дрожь, словно дрель, сверлит кости и дробит. Он страшно рад и страшно боится отпустить её. Казалось бы, они виделись полгода назад, однако, в отличие от других посещений, теперь сестра останется, работать вместе с ним. — Как ты? — спрашивает Чонгук, переплетая свои пальцы с пальцами сестры. Юки забавно морщит нос и её щёки немного надуваются. Она просто прекрасна. — Жутко голодна и жду с нетерпением, когда ты мне всё-всё здесь покажешь. — Ох, как я мог забыть? — картинно удивляется Чонгук, лукаво ухмыляясь. — Ведь моя малышка Юки способна уплетать за десятерых. — Конечно, — уверенно соглашается. — Но будь осторожен, оппа, в скором времени Юнги-оппа оценит мои старания, и тогда я стану намного сильнее тебя. Громкий и резкий звук за окном отвлекает девушек. Звонкий стук железа о стекло, наверное, это чистильщики окон. Девочки кратко переговариваются между собой и эмоционально выражают удивление. Чонгук сохраняет молчание. Лишь внутри он позволяет себе заорать, с набитой в животе горечью, что отравляет его кровь. От всего бессилия, которым в действительности переполнено его существо. Чонгук будто бы видит будущее Юки, и в нём она одерживает победу над ним. Пока ещё смутно, зыбко и неуверенно, однако это проскальзывает в её глазах, в её словах и даже в её чистой непорочной красоте. Именно так Юки и отличается от него. Её амбиции и стремления — это то, что Юнги так долго надеялся получить от Чонгука. Даже если продолжает хлопать по щеке и улыбаться своей ледяной улыбкой, теперь Мин Юнги есть на кого уповать — на малышку Юки. Ему нужно достойное наследие. Кажется, оно обретает форму и силу внутри хрупкой и крепкой детки. Зубы скрипят от силы, с которой Чонгук сжимает свои челюсти. — Чонгук, — Хвиин негромко, но требовательно обращается к нему, и он поворачивает голову, рассеянно всматривается в стоящую позади стола фигуру. Чёрный брючный костюм и визитная карточка в виде красной помады, что делает губы желанными и соблазнительными, превращают Хвиин в богиню, под стать своему молчаливому, но карательному богу Мин Юнги. Чонгук помнит, как впервые захотел её: тогда ему только исполнилось восемнадцать, он был голоден к вещам и чудесам окружающего его мира, как и все люди в этом возрасте. Однажды Хвиин странно улыбнулась ему — в своей манере, как выяснилось позже, — очаровала парой слов о невоспитанности ходить с запачканными ботинками и отряхнула пиджак от осевшей крошки пыли на плечах. Она смотрела на него с теплотой, непринуждённо и иронично, как на неотёсанного и миловидного мальчишку, а он готов был проглотить язык и, весь сжавшись и растворившись в своей робости, не выговорил ни слова. Хвиин была первой женщиной, которая завоевала его внимание, о которой он мечтал душными ночами под одеялом и которая помогла ему повзрослеть. Хвиин показала ему, как можно балансировать на грани ненависти и любви. Чонгук бросает пристальный взгляд и кивает в благодарность. — Спасибо, что присмотрела за Юки, нуна. Хвиин скрещивает руки на груди и добродушно улыбается в ответ. — Теперь я буду приглядывать за вами обоими, крошки. От этого обращения перехватывает дыхание. Внутри сладко щекочет былое чувство. Сестра под боком смеётся, принимая это за шутку, а Чонгук разглядывает во вкрадчивом взгляде остроту и игривость. Хвиин смотрит на него пронзительно, дразнится, напоминая о былом. Ведь те чувства совсем не были чем-то болезненным и горьким. Они попросту преобразовались во что-то иное, дорогое и крепкое. Затем Хвиин переводит тему: — Тебе придётся хорошенько постараться, Юки, чтобы твой брат смог выдержать хотя бы час без нытья, когда ты его потащишь гулять по городу, — и улыбается широко. Хвиин замолкает и опускает глаза к стационарному телефону, задумчиво облизывая уголок губ. Её лицо вытягивается и черты остреют. В пальцах она сдавливает ручку паркер. Вздыхает. — Юнги уже ждёт вас в студии, — произносит остранённо, но чётко. Чонгук знает, что её дело – сообщить. Дорогая и качественная одежда внезапно прибавляет в килограммах, и Чонгуку кажется, что она вдавливает его в пол. Он напрягается всем телом, но спустя мгновение смаргивает пелену оцепенения и с мягкостью берёт Юки под локоть. Глаза сестры загораются ярко-яркими искорками и плечи приподнимаются в воодушевлении.

—

Кроме бабок и ебучего спокойствия, в кармане брюк Мин Юнги отыщется причуда. Ему нравятся театр и представления. Он никогда не комментирует ни во времени выступления, ни после. Но что-то в его сосредоточенном и внимательном взгляде оживает и почти горит огнём, когда он неотрывно следит за происходящим на сцене. Его пальцы стискивают то, что попадётся под руку, а иногда Юнги роняет слёзы, не вытирая щёки и позволяя дорожкам высохнуть. «У неё не было сердца,» — это то, что единожды Юнги прошептал в конце спектакля, рассказывающего о судьбе одинокой женщины, что бросила ребёнка на зимнем поле. Чонгук ошеломлённо таращился на профиль старшего и не нашёлся для ответа. Он знал, что мать Юнги не бросала сына — она просто притворялась той, которая его желала, хотя это было ложью. Из студии временами доносится гул разбивающейся посуды или горький плач, бывает и серебристый детский смех, и обрывки монологов, и песни. Это на большом цифровом экране транслируются записи театральных пьес. Юнги покупает лицензированные копии и смотрит, когда ему это нужно. Сегодня ему это тоже нужно. Чонгук открывает дверь без стука. Входит первым и бегло оглядывается: в комнате не менее троих. Затем пропускает за собой Юки, крепко держа её тонкое запястье. Возле стены, где расположены кожаные диванчики, разгорается до того блекло горевший жёлтый свет настенного светильника. Один из охранников Юнги ухмыляется вошедшим гостям. Остальные не особо долго притворяются, что заинтересованы просмотром старомодного драматического дерьма, и обращают свои взгляды на Юки и лишь потом на Чонгука. — Что за красотка? — по похабно искривлённым губам Чонгук читает у того, что сидит ближе всех к двери. Чонгук вонзает беспощадный злой взгляд. Острец затыкается и, как самый примерный и вышколенный ученик, подбирает разбросанные сосиски-ноги. Юнги сидит в своём кресле в центре комнаты и даже не думает отрываться от экрана. Он поглощён сценой, в которой взрослая женщина драит деревянный пол. Её руки алеют от жёсткой щетины и трения. Кадры с ближнего плана демонстрируют её лицо: оно пропитано отчаянием и в то же время отталкивающей пустотой. Юнги наверняка понимает и чувствует глубже в том, что видит. Когда Чонгук всё же решается раскрыть рот, его перебивают. — Эм, Босс, — зовёт второй охранник и делает это так беспардонно и бестолково, что Чонгук кривится. Стоящая чуть за его спиной Юки немеет в нетерпении и предвкушении знакомства вживую, смотрит только на фигуру в кресле. — К нам на вечеринку пожаловали гости. — Господин Чонгук решил порадовать нас своим визитом, — тут же добавляет третий, у которого хватает мозгов подбирать выражения. Звуки, что лились из колонок, смолкают. Юнги поворачивается в своём бежевом кресле. Свет зажигается и над его головой. На бледном лице не читаются никакие эмоции. Чонгук глотает ком в горле и здоровается, неотрывно смотрят на лицо впереди. — Здравствуй, хён. — Я думал, что успею досмотреть до вашего прихода. Искусственный голубоватый свет экрана падает на часть его лица и ладонь, придавая коже снежный оттенок. Очень холодный. Всё остальное — его тщедушное костлявое тело — спрятано за тканью тёмно-зелёного костюма и чёрной рубашки. Юнги берёт со стола пульт и выключает экран. Поворачивает голову к парням из личной охраны и кивает. Те незамедлительно встают и лениво двигаются к двери. Похотливые улыбочки, шуточки и косые взгляды на сестру, ебаные подмигивания так, будто принимают Юки за новую подстилку Чонгука. Своим поведением эти идиоты оскорбляют её. Чонгук импульсивно сатанеет и сквозь зубы, чтобы не громко, цедит: — Уёбывайте. — Успокойся, — просит Юнги. Он, кажется, слышит Чонгука без труда. Его голос по обычаю звучит как переливы водопада — умиротворённо и мирно. Точно таким же голосом он отдаёт приказ разобраться с должниками или пристрелить человека. Юнги встаёт с кресла, когда они остаются втроём в комнате. — Юки, — зовёт он и переводит взгляд своих бездонных карих глаз на сестру. — Эти парни обижают ненарочно, внутри у них доброе сердце. Они делают это по глупости своей, потому что много им знать не нужно. Как защищать меня, тебя, твоего брата и только. Юки делает шаг из-за спины Чонгука. Её нежные яблочки щёк розовеют. Она, словно губка, впитывает каждое произнесённое слово. Ещё не проронив ни звука, она благоговеет перед ним. — Ты выросла. — Да, — робко соглашается. — Вижу, ты надела платье, что я подарил, — Юнги склоняет голову, пристально смотрит. — Мне нравится. Чонгук понятия не имел об этом. Юки же неосознанно тянет руку к платью и затем к своим пушистым волосам, скользит по изгибу шеи и смазано улыбается — смущается. Стучат набойки на туфлях Юнги. Он подходит ближе. — Обнимешь меня? — спрашивает и протягивает ладонь к Юки. Поза и интонация напоминают Чонгуку картинки, которые он воображал в своей голове, пока читал странный рассказ о предателе. Это почти как тот млеющий радостью от прощения Учителя за кражу монет Иуда, что приближает своё существо и свои испачканные во лжи губы к святому и непорочно чистому лику Христа, как «убивает» за любовь свою к Сыну Божьему*. Юнги так обманчив, что невозможно угадать, о чём он думает или что собирается предпринять. Вместо словесного ответа Юки ныряет в протянутые объятия. Чонгук видит, как Юнги зарывается носом в пряди тёмных волос, как ладонь с узловатыми пальцами касается поясницы и прижимает к себе, как он прикрывает глаза, вдыхая её аромат. — Добро пожаловать домой, Юки, — говорит Юнги, остранившись немного. — Я так рада наконец-то оказаться рядом с тобой и Гуки. — Я рад не меньше. Никакой улыбки или восторга в его голосе. Но Юки это будто бы и не нужно. Она светится за двоих или даже за троих. У Юнги то и дело бегают глаза по лицу Юки, её аккуратным и подчёркнутым косметикой чертам лица. Чонгук наблюдает с близкого от них расстояния и ощущает себя глухим для них, недоступным, словно за стеклянной стеной. Наконец Юнги выпускает её из цепкого замка рук, указывая взглядом на Чонгука, одеревеневшего и молчаливого. — Твой брат похоже все слова растерял. Но ему простительно сегодня. Юки одаривает Чонгука широкой и радостной улыбкой, закусив губу, прямо как в детстве, когда получала похвалу или шоколад в подарок. Это помогает Чонгуку оттаять и криво улыбнуться в ответ. — Надеюсь, с твоим появлением в его квартире перестанут гнить растения. Мы все огорчаемся из-за этого. Юнги неожиданно углубляет взгляд в чонгуковы глаза, зная, что тот боится таких его действий, ведь не умеет увиливать и обманывать, даже если хочет. В итоге Чонгук потупливает взгляд. Аллегории и метафоризация, которыми умело орудует Юнги, когда хочет донести важную информацию, дерут ссадины в душе Чонгука. Они садятся на один из диванчиков. Рядом друг с другом. Юки складывает ладони лодочкой на коленях и моргает своими большими, как звёзды, яркими глазами. Юнги расстёгивает пуговицы на пиджаке и откидывается на спинку. — Спрашивай, о чём хочешь. Юки заинтересованно смотрит на домашний кинотеатр. — Ты любишь театр? Юнги кивает. — А я могу как-нибудь посмотреть с тобой? Юнги кивает. Чонгук понимает, что отныне его сестре будет многое дозволено. И, в первую очередь, она будет проводить с Юнги много времени. Влюбляя в себя ещё больнее и глубже, он будет заботиться о том, чтобы она покорялась ему по собственной воле. Нет. Не принуждая и не вынуждая. Ласково и осторожно. В том, как Юнги смотрит на неё, проскальзывает ни тень вожделения, а почти идеальное, не испачканное желание сделать её своей. — Я догадываюсь, о чём ты молчишь, Чонгук. Младший напрягается всем телом, слыша обращение к себе. Юнги вздыхает и косится на него. В руке он крутит перстень с небольшим камнем бирюзы. Подарок Хвиин. — Мы вместе займёмся внедрением Юки в жизнь фабрики. Всё будет под твоим контролем и ничего не ускользнёт, если ты не будешь забывать то, о чём мы говорили ранее, — делает паузу, ограждая самое важное и выделяя его голосом: — О преданности семье и отдаче делу. Тон твёрдый и вдавливающий. Последними словами Юнги даёт понять, что старый-новый разговор о чонгуковых пробелах в работе и сложностях с принятием некоторых вещей он помнит и не даст забыть младшему, а также о том, что тот пожалеет, если облажается. Затем Юнги смягчается. — Юки — твоя младшая сестра. Твоя семья. Она такая же сестра мне и Хвиин. Я позабочусь об её безопасности и о том, чтобы здесь она чувствовала себя хорошо. Чонгук знает, что позаботится. Для семьи Юнги ничего и никогда не жалеет. — Ну, что-то ты совсем скис. Чонгук прочищает горло, переступая с ноги на ногу, так как те затекли, и решительно сообщает: — Я не подведу, хён. Как жаль, что Юки не смотрит на него сейчас, когда чонгуковы глаза так искренне желают отыскать её, родные и любимые. Несколько мгновение виснет тишина. После неё Юнги поднимается и учтиво предлагает свою ладонь Юки. Она вкладывает свою в его и оправляет подол платья, поднимаясь. Её каблуки, как и его набойки, звонко бряцают. Чонгук чувствует себя так, как будто хочет унести отсюда ноги. Подальше от спрессовывающего его многотонного давления антуража и всепоглощающих глаз Юнги, подальше от любых звуков и голосов. В свою спальню или хотя бы на улицу. Юнги подводит Юки к нему и бережно передаёт в руки. — Поезжайте домой и отдохните. Выпуская его пальцы, Юки слишком громко и откровенно хватается за возможность и говорит с уверенностью: — Я тоже не подведу тебя, оппа, и сделаю всё возможное, и не нужно меня щадить или опекать сверх меры. Я прекрасно понимаю, что иногда мы должны сталкиваться с неприятными вещами. Так что всё в порядке. Я справлюсь. Отверженность и отдача, которые слышны в голосе Юки, наверняка несказанно радуют Юнги. Впервые за весь разговор он улыбается подобием тёплой улыбки, а потом наклоняется и сухими губами целует Юки в висок. Она вздрагивает от прикосновения и снова краснеет. — Идите. Почти ебанное благословление. Чонгук злится. Не из-за поцелуя, а из-за того, что, кажется, начинает проигрывать старшему свою сестру. — Чонгук, — вдруг зовёт Юнги. Брат и сестра замирают на пороге. Чонгук чувствует горячее покалывание на коже, оно исходит от Юки. Замок из пальцев, который соединяет их физически, такой знакомый и правильно необходимый. Сестра крепко и честно держит его, прямо как в детстве, когда он водил её в парк или брал с собой в магазин. Ему бы хотелось верить, что она никогда не выберет кого-то другого, кроме него. — Завтра отвези Юки в ателье, — Юнги гремит фарфоровым графином, наливает себе янтарный виски и через плечо усыпляет бдительность своим обаянием: — Уверен, она порадует Тэхёна и он что-нибудь непременно сошьёт для нашей прелестной крошки. Непроизвольно пальцы Юки дёргаются, будто коснулось их что-то ледяное или жутко горячее. Наверняка сладкое обращение оседает в её животе и медленно плавится, впитываясь. Если бы не скверное настроение, Чонгук бы ухмыльнулся. В ателье ему всегда рады. Однако вместо этого он просто соглашается и закрывает за ними дверь.

—

С появлением Юки тусклые стены в квартире Чонгука приобретают цвет, словно солнце наконец-то оживляет их своим светом. Воздух наполняется жизнью, как мечталось об этом ранее. Юки занимает свободную гостевую, которая становится бывшей пустующей гостевой. Пока она погружена в распаковку одежды, изучение интерьера и расставление вещей, Чонгук тихо наблюдает за её спиной. Она болтает с братом, громко и забавно рассказывая истории о собранных ею книгах и безделушках, улыбается и шутит сама над собой. Сердце Чонгука сжимается. — Я люблю тебя. Шепчет едва слышно. Но Юки переспрашивает и Чонгук отмахивается предложением поужинать лапшой и креветками. Будет ли существовать разница между болью, если у него её отберут или если она по собственной воле отпустит его руку? Что будет больнее?