underdog

Режим позволяет просыпаться практически в одно и то же время. Когда Чонгук открывает глаза, за закрытыми жалюзи зачинается день. Он тянется к пульту на прикроватной тумбе и нажимает наугад, попадая на необходимую кнопку со второго раза. Пластиковые шторы медленно собираются в одном углу. Чонгук зарывается лицом в подушку, крепко стискивая её в объятиях. Потягивается и негромко мычит от сладости разливающейся по телу неги. Он встаёт и подходит к панорамному окну, растирая сонное и слегка опухшее лицо. Серый монолит неба поднимается выше, блекло-молочный свет рассеивается в облаках. Город просыпается быстро. Звуки работающих моторов, бряц колёс поездов, звон монет в портмоне и карманах, сотовая вибрация и гудки — всё это заползает в лабиринты улиц и в множество окон. А за окнами Чонгука слишком тихо. Он слишком высоко, чтобы всё это слышать. Чонгук растирает затёкшие мышцы шеи. Засматривается и лениво перебирает в голове предстоящие планы и встречи. Для поездки в ателье он сядет за руль сам и даже наденет вискозную рубашку в вычурных розово-фиолетовых цветах. Как ни крути, безумно приятную к телу. Её создателю несомненно польстит. С кухни доносится шум. Чонгук идёт туда и обнаруживает Юки в пижаме с мультяшными героями. Она сосредоточенно достаёт из подвесных шкафов керамические тарелки и ставит их на огромный стол посередине. Не замечает вошедшего брата, даже когда оборачивается к плите. — Доброе утро, — хрипло здоровается Чонгук и садится на барный стул. — О, чёрт, — пугается сестра, едва ли не роняя деревянную ложку, и дальше драматично стонет: — Я проснулась так рано, чтобы приготовить нам завтрак. Собиралась разбудить тебя, когда омлет будет уже готов, а гора грязной посуды вымыта. Но я облажалась. Чонгук прикрывает свою улыбку ладонью, локтём устраиваясь на прохладной столешнице. Бросает взгляд на сковороду, в которой что-то шкварчит, и принюхивается. — Ты положила туда бекон? — Да, а что? — Кажется, он сгорел. У Юки на лице отображается что-то наподобии комического немого испуга с этой упавшей челюстью и широко распахнутыми глазами, а звук, исходящий из её рта, напоминает скрип несмазанных петель. Чонгук больше не в силах сдерживаться и смеётся. Напоминает сцену из типичной американской комедии, но собственная и живая. Юки просто мастер кривляний. — Это всё равно вкусно, — подбадривает Чонгук сестру с набитым ртом. Сидящая напротив него Юки подносит вилку к губам и исподлобья жалит глазами. — Лучше заткнись. Чонгук затыкается и молча жуёт свой сельдерей до конца трапезы. Потом он готовит на две чашки кофе по-турецки и не жалеет молока для Юки. Он чувствует внимательный взгляд на себе. Поводит плечами, стараясь сбросить то, чего нет в действительности, по ощущениям это так, будто под кожей неумолимо зудят укусы жуков. Ему неловко. А это ровным счётом его семнадцатилетняя сестра и его обнажённая спина перед ней. Несколько опрометчиво с его стороны было не надеть футболку. — У тебя есть девушка, Гуки? Чонгук перестаёт сыпать сахар и замирает с ложкой в руке. Оборачивается и встречается с совершенно серьёзным выражением лица. — Нет. — Почему? Юки склоняет голову на бок. В её глазах блестит искреннее удивление. — Любая девушка была бы счастлива, — она запрокидывает голову и углубляется в рассматривание натяжного потолка. — Я представляю, как бы твоими фотографиями был забит её сотовый и она бы хвасталась своим подружкам, — Юки пробует свистнуть, но выходит неумело, и она тушуется, смутившись. Чонгук наблюдает всё это и не находит подходящих слов для ответа. Возможно, Юки права, а, возможно, нет. Было бы чудесно, если бы он смог сделать кого-то счастливым. Но для начала он должен стать сильнее. Он не прекращает сопротивляться омерзительному шепоту у себя над ухом. Юнги обвешивает его черными значками и не просит, а ломает и приказывает выполнять то, что потом мучает Чонгука в кошмарах. Ему думается, что ещё есть ради чего бороться и надеяться. Ради сестры и дружеских связей хотя бы. Возможно, он всё же победит. Фабрика и Юнги не отпустят, но быть может с чем-то примирятся и оставят его в покое. По крайней мере больше не будут заставлять делать плохие, очень плохие вещи. Чонгук чересчур увлекается, задумчиво кусая губу, и не обращает внимание на то, как Юки играется с его наручными часами, оставленными вчера на подоконнике. — И что, тебе совсем никто не нравится? — Ну, — тянет Чонгук, прокашлявшись, и отпивает небольшой глоток. Юки пачкает губы в молоке. Выглядит по-детски, сидя в ожидании с подобранной ногой и закушенной губой. В груди Чонгука проскальзывает теплота. Он вспоминает кое-кого с нежной, до сих пор неуверенной улыбкой. Признаваться в старых чувства близкому человеку оказывается не то чтобы сложно и всё же волнительно. Чонгук выдыхает: — Когда-то я был влюблён в Хвиин-нуну. — Юнги-оппа знал? Чонгук кивает. Юки сперва хмурит брови, наверняка задаваясь вопросом о реакции старшего, но другая, гораздо более голодно-любопытная, мысль перебивает. Сестра хитро щурит глаза. — А что сделала онни, когда узнала? — Она стала моим другом, — Чонгук пожимает плечами. — Думаю, это круче, чем… — Секс? — Да, — улыбается Чонгук. Он не против разговоров на темы вроде сексуальной жизни, симпатий и выпивки. Однажды ведь им придётся обсуждать по-настоящему отвратительные и безнравственные вещи. От этого осознания стенки желудка съёживаются. — Ну, а сейчас? — Юки нетерпеливо облизывает губы, всё ещё не до конца довольная ответами. Чонгук прячет свою таинственную улыбку за ладонью, отводя взгляд. Сейчас? Мысленно он прокрадывается в свою комнату. Медленно и осторожно открывает дверь шкафа, словно это чужое сокровище, и там среди дюжины рубашек отыскивает ту самую, вискозную с розово-фиолетовыми цветами, и прикусывает кожу указательного пальца, жадно прикасаясь к ней. Тэхён назвал бы его «животным» и одарил лукавым пронзительным взглядом. Сладко, соблазнительно, игриво. В его стиле, и потому совсем неясно. Чонгук решает не лгать и пока уходит от ответа, потому что образ человека расплывается и кажется совсем зыбким при столкновении с такими важными и глубокими вещами как чувства и отношения.

—

В стенах ателье неизменно пахнет цветами, щепоткой стали и сухого мела. Над дверью висит колокольчик в форме синицы, он звенит и приглашает обратить на вошедших людей внимание. Потолок высокий и светлый, украшен классическими молдингами с геометрическими фигурами по всему периметру. Стены выкрашены в кофейно-молочный оттенок, на обоях хаотично разбросаны рисунки цветов. За стеклянной стойкой с пробниками тканей и фурнитуры встречает милая и улыбчивая девушка, младшая сотрудница, возможно, только прибывшая из колледжа и которая набирается опыта в общении и обхождении с клиентами. Несколько дальше, за ограждённым шторами проходом, находится закрытое помещение — мастерская, где днями кипит работа. Швеи усердно шьют и строчат, их столы завалены тканями, выкройками и мотками с нитками. По требованию управляющего между ними носятся несколько помощников и раздают указания. Можно слышать отдалённый топот обуви и ропот стальных механизмов швейных машин. Чонгук делает глубокий вдох, переступая порог ателье. Юки любопытно озирается по сторонам и оборачивается к брату, восторженно заявляя: — Здесь обалденно пахнет. С этим невозможно не согласится. Чонгук мягко улыбается в ответ и подталкивает сестру взглядом дальше, к сотруднице, которая, конечно, уже узнала в Чонгуке особого гостя. — Добро пожаловать, господин Чонгук. Приятно видеть вас с самого утра. Вкрадчивый нежный тон, как растопленный шоколад, растекается по животу проглотившего эти льстивые слова Чонгука. Он подмигивает в знак благодарности и, наклонив голову несколько вниз, чтобы его большие и сияющие карие глаза могли пронзить девушку насквозь, сладко говорит: — Дай угадаю: карамельное или фисташковое? — спрашивает Чонгук и сталкивается с удивлением на чужом лице. Облокотившись рукой на деревянную тумбу перед девушкой, он играет обольстительного джентльмена. Сегодня, сейчас, хотя бы на пару минут, всматриваясь в черты застенчиво улыбающейся девушки, ему хочется быть кем-то другим. Кем-то, кто смело ворует девичье невинное смущение и, возможно, сердце. — Мороженое, — поясняет с улыбкой. — Я имел в виду мороженое. — Клубничное! — громко отзывается Юки, крутясь где-то позади. Чонгук бросает взгляд через плечо и видит сестру. Осторожно, словно боясь разрезать своими неизящными и любопытными пальцами, она касается тканей, подвешенных и закрепленных краями к потолку. Они струятся и слегка развеваются, когда ветер проскальзывает под них. Юки мечтательно поджимает губы и улыбается. Так тепло, насколько можно быстро и бездонно влюбить в себя. Чонгук чувствует биение своего сердца и медленно моргает. Солнечные лучи прыгают между кудряшек сестры и целуют её открытые плечи. К реальности его возвращает голос, о котором он забыл. — Простите, господин Чонгук? — Так, что насчёт мороженого? Можешь выбрать любое, — Чонгук приподнимает брови и стреляет обворожительной улыбкой. — Ах, ну это совсем необязательно. — Это всего лишь мороженое. Ничего страшного не случится, если я угощу тебя. И, — он подаёт пальцами знак «наклониться к нему», и девушка, цепляясь руками за деревянный прилавок, как за последний оплот перед атакой Чонгукова шарма, аккуратно, но покладисто приближается к лицу напротив, — управляющему мы ничего не скажем. Это останется нашим секретом, да? Шепчет на таком близком расстояние, на той самой линии между губами, на которой обычно люди дышат горячим, нетерпеливым дыханием и тонут в глазах друг друга. Девушка кивает, околдованная. Чонгук усмехается триумфально. Он так давно не обольщал малознакомых людей, что почти забыл это тягучее ощущение внутри. — Не скажем что? Все присутствующие в зале оборачиваются на голос. Чонгук выпрямляется. Совсем рядом появлется человек, кто за считанные секунды умеет ловить в ловушки людей. — Господин Тэхён, — девушка пристыженно отскакивает и склоняется в поклоне, — я всего лишь поприветствовала господина Чонгука и его спутницу. — Спутницу? В звонком и всегда требовательном голосе проскальзывает нотка любопытства. Тэхён скрещивает руки на груди и безотлагательным жестом «удалиться» кивает младшей сотруднице. — Да, — прокашливается Чонгук, у которого горло не вовремя предательски сжимается в спазмах. — Я приехал вместе со своей младшей сестрой. Чонгук ободряюще улыбается и кивает сестре. Юки смотрит на брата глазами, полными доверия. Затем Чонгук вздыхает, встряхивая головой, и возвращается к Тэхёну. Он буквально обжигается о прищур магнетических строгих глаз и ухмыляется, ведь это всё так знакомо и приятно. Тэхён ничего не отвечает, углубляя взгляд в незнакомую фигуру позади Чонгука. Под этим напором щёки Юки розовеют и рот приоткрывается в немой просьбе. Чонгук быстро находится и отвлекает Тэхёна от сестры, которая ещё не знает, что всё в порядке и старшему свойственно такое пристальное и порой предвзятое, холодное поведение. — Шикарно выглядишь, хён. Впрочем, тебя уже должно тошнить от банальных комплиментов, — сообщает Чонгук с усмешкой. Он осматривает с ног до головы Тэхёна: пиджаки, рубашки, жилеты, береты, цвета, крой и ткани меняются из раза в раз, их бесчисленное количество, они вспыхивают в памяти и гаснут, но самое цепкое в том, как Тэхён элегантно сочетает и носит различную одежду; как его вкус выделяется среди других. Кто-то просто рождается для того, чтобы быть притягательным, и Чонгук давно понял, что Тэхён из таких. — Верно, тошнит, — хмыкает страший, не впечатлённый нисколечки, а потом вдруг его лицо удивлённо вытягивается. Он хитро щурит глаза, приспуская с переносицы очки с нежно-розовыми стёклами. — Неужто, паршивое утро и ты с закрытыми глазами рылся в шкафу? — Почему? — Как ещё объяснить то, что на тебе яркая вещь? Чонгук расплывается в улыбке и упирает руки в бока, нарочно подхватывая полы пиджака, чтобы открыть больше броского цвета, чтобы открыть больше себя под полупрозрачной тканью рубашки; а под ней лёгкое волнение и дрожь царапают живот и поясницу. Чонгук чувствует, как кожа частично покрывается мурашками, когда взгляд Тэхёна задерживается в районе груди. Засматривается, едва давая Чонгуку проглотить вязкую слюну. Игра взглядами заманчиво перекрывает воздух и лишает контроля. Тэхён первым возвращает назад своё самообладание и возмущённо брюзжит: — Что за манеры, Чон Чонгук? Первое, что ты должен был сделать, войдя сюда, это познакомить меня с твоей сестрой. Чонгук озадаченно хлопает глазами. Действительно, в этом и заключалась цель поездки в ателье. За пару секунд он берёт себя в руки, напуская на лицо спокойствие и сосредоточенность. Чонгук поворачивается боком к стоящим лицом к лицу Тэхёну и Юки и прокашливается. — Хён, познакомься, пожалуйста, с моей младшей сестрой, Юки, — Чонгук тянет раскрытую ладонь к Юки и одним уголком улыбается, говоря, что это вполне безопасно — подойти ближе. Она подчиняется, ступая медленно и нерешительно. — Юки, это Тэхён-хён. Чонгук делает паузу, чтобы одарить старшего глубоким и, как огонь, едким взглядом и подобрать подходящие слова. Отыскивая их в потайных уголках сознания, он растягивает губы в коварной улыбке: — Хён говорит всем своим клиентам, что никакой не волшебник. Но почему же тогда люди беспамятно влюбляются в его одежду? Тэхён хмыкает и спускается по двум ступеням, отделяющим основной зал от мастерской. Он поправляет очки и немного задирает нос. За непробиваемой титановой маской самодостаточности и талантом отталкивать от себя навязчивую и временами низкосортную лесть Тэхён прячет свои слабости. Чонгук знает об этом хорошо. Он гипнотизирует старшего глазами, пока в ответ его не жалят ледяным взглядом. Очевидно, что в Тэхёне разливается по венам тёплое молоко от чонгуковых слов; заметно, как кончики его ушей розовеют и именно потому, что ему чертовски нравится слышать такое и слышать это от Чонгука, его гнусавым низким голосом и приторно-сладкой интонацией. — Приятно познакомиться, Юки, — Тэхён настойчиво вплетает свои пальцы в чужие, пухлые и бархатные, и подносит тыльную сторону ладони к своим губам, обжигая девичью кожу поцелуем. Юки вздрагивает от неожиданности, но не отнимает руки и ошарашенно таращится на брата. — Да, мне тоже, — глухо и растерянно поддакивает сестра. Затем Тэхён поражает ещё сильнее, когда прикасается к шее и щекам Юки своими прохладными и ухоженными пальцами. Она цепенеет под прямым взглядом и из-за близости с незнакомым человеком. Вполне логично, что вторжение пробуждает неосознанный страх. — Не бойся, — шепчет Тэхён и продолжает осматривать девичье лицо. Чонгук наблюдает и не вмешивается. Что-то в обращении Тэхёна с Юки отличается от обращения Юнги. Возможно, ему легче это принять и не закипать, потому что знает — Тэхён никогда не вознамериться отобрать её. — Черты твоего лица мягче, чем у брата, а плавные, как волны, волосы наверняка достались от мамы, — анализирует, перебирая пряди меж пальцев, и не выдаёт ни одной конкретной эмоции. Тэхён внимательно изучает и глубоко в своих мыслях о чём-то договаривается с самим собой: он хмурит лоб и поджимает губы. — Ты красивая, — заключает в итоге. — Красивая, потому что в тебе много солнца и жизни. Юки округляет глаза, теперь в удивлении, но таки расслабляется: её плечи опускаются и она привычно сутулит их, лицо смягчается, а уголки губ дёргаются в попытке улыбнуться. — Если ты улыбнёшься мне, я не смогу устоять и влюблюсь в тебя, цветочек. Тэхён улыбается так же обезоруживающее тепло, как и когда Чонгук лежит рядом с ним на подушке. В комнате, где они вдвоём. Там они растворяются, их влажная кожа переливается в лучах пряного закатного солнца, тишина обнимает и нежность говорит с ними прикосновениями. Тогда, именно в те мгновения, Тэхён улыбается Чонгуку и тянется к губам, опухшим и раскрасневшимся, чтобы снова поцеловать. В груди жмёт от нехватки воздуха. Чонгук вспоминает совсем не кстати. Тэхён бросает быстрый взгляд на него и, наверняка, читает всё по жирно блестящим желанием и лаской глазам. Тут же осуждающе сужает свои. Брови заостряются и лицо принимает грозный вид. Он сердито кивает головой, но затем как ни в чём не бывало делится с Юки: — Мне кажется, что я уже придумал кое-что для тебя. Нужно это поскорей нарисовать. Хочешь взглянуть на итог? — Да, было бы здорово, — вдохновённо соглашается Юки и берёт старшего за руку. Вот так искусно и просто Тэхён развеял пугающее впечатление о себе. И теперь Юки идёт за старшим вглубь ателье. Чонгук плетётся за ними. Изобилие света вынуждает его поморщиться. Они выныривают из короткого коридора и попадают в небольшое помещение, где всё и рождается. Женщины и молодые ребята привычно заняты делом за инструментами и машинками. Помощники, как вороны, наступают с разных сторон, контролируя процесс, однако отвлекаются и косятся на вошедших. Тэхён проводит их в свой кабинет. Святая святых. — Дайте мне десять минут, — сообщает старший и усаживается за стол, мгновенно принимаясь за работу. Чонгук устраивается на тахте в глубине комнаты. Юки беспомощно вертит головой, но затем садится рядом с братом. — Думаешь, я ему понравилась? — наклонившись ближе, спрашивает Юки. Чонгук косится на неё. Она неуверенно жмёт пальцами юбку и кусает губу, наблюдая за Тэхёном, колдующим над листом с карандашом в руке. Чонгук ухмыляется и решает поделиться. — Когда мы впервые встретились с хёном, он сказал мне, что я выгляжу отстойно. В то время я таскал растянутые худи и заношенные кеды. Мне было плевать на образ и тем более на то, какое впечатление я могу производить. Мы часто ссорились, потому что я упрямился и плохо контролировал себя. Но однажды я понял, что хён искренне хотел мне помочь, когда пригласил на примерку моего первого костюма и буквально сделал из меня кого-то, кого я никогда прежде не видел в зеркале. Чонгук сглатывает. Во рту сухо, а в голове сумбурные картинки прошлого. Он заглядывает в глаза сестры, такие же звёздные и затягивающие на глубину, и широко улыбается. Он обнимает Юки за плечо. — Ты понравилась ему, и ты обязательно почувствуешь это. Юки берёт брата за руку и улыбается. Ещё несколько минут они обмениваются предположения о том, что рисует Тэхён. Старший прерывает их слишком громкие и бурные рассуждения. — Прекратите шуметь. Всё равно отгадать не получится. Чонгук прыскает в кулак. — Тогда просто покажи нам. Внезапно Тэхён откладывает карандаш в сторону и берёт лист бумаги в руки, поднимая вверх к свету лампы. Он раскачивает пружинистую спинку, сидя в своём кожаном кресле, и пристальным взглядом вгрызается во что-то в своём же рисунке. Чонгук может видеть лишь неявные очертания на другой стороне белого листа. — Юки, — зовёт Тэхён, не отрываясь от наброска, — Подойди сюда. Сестра рывком поднимается и подлетает к рабочему столу. Как только Тэхён показывает ей, она тут же визжит от восторга. Из её чувственного красивого рта вырывается множество междометий и слов благодарности. — Это очень, очень красиво, оппа! Я буду ждать столько, сколько придётся. Это, блин, того стоит. Сто процентов! Так звучат люди не стесняющиеся выражать свои эмоции. Похоже, что в ней её резиновый шар эмоций надувается до предела, гудит от перенапряжения и грозится вот-вот лопнуть, затопив кабинет. Она так счастлива, что Чонгука заботит лишь её улыбка. — Рад, что тебе нравится, — с усталым вздохом, но вполне удоволетворённо выдыхает Тэхён. Он откидывается на спинку кресла и устраивает локти на быльцах. Кое-кто использует момент, чтобы засмотреться на натянутую смуглую кожу и пульсирующие, узорчато вьющиеся под ней вены. Чонгук хочет провести пальцами линию вниз и вверх, медленно и томительно, чтобы его тепло и напор вынудили другого человека попросить остановиться и быть нежнее. Тэхён ловит его с поличным. — Юки, не могла бы ты сходить в мастерскую — это зелёная дверь справа от нас — и попросить кого-нибудь из одинаково глупо причёсанных парней передать мне рулон органзы? — Хорошо, — бодро звучит в ответ. Когда за Юки закрывается дверь, Тэхён беспощадно бьёт в Чонгука раздражением и укором. — Ты не можешь ходить по лезвию у всех на виду. Тем более при своей сестре. — Я контролирую себя, хён. — Нет, — Тэхён бьёт ладонью по деревянному быльцу и сжимает челюсти, на его щеках играют желваки. Чонгук наклоняет голову и вздымает брови вверх, играя в недоумение. Закидывает ногу так, чтобы колено смотрело в окно, а его широкая ладонь обхватила коленную чашечку. Ткань штанов расправляется и почти трещит. Другая ладонь вероломно ложится на опасное место — в самой близости от паха. Чонгуковы губы приоткрываются в голодном желании сказать что-то, но он молчит и только смотрит убийственно. Он прекрасно знает, чего добивается. Упрямо и пронзающее. Он ни на грамм не изменился в том, как дразнить Тэхёна. — Ты уверен, что это мне следует контролировать себя? — спрашивает Чонгук, подмечая каждый грузный вздох и колкий удар глазами. Под ним скрипит кожаная обивка. В Тэхёне — стойкость. Падает в его глазах. — Невоспитанный. Маленький. Ублюдок. Каждое слово надрывает непрочный шов и выпускает наружу всё больше остроты и соблазна. Чонгук наклоняет голову вниз и ядовито усмехается. — Почти как в старые добрые времена. Когда ты впервые коснулся меня. Да, хён? — Поражаюсь, как тебе хватает наглости играть со мной в игры, в которых ты позорно проигрываешь, Чонгуки. Тэхён снимает очки и показательно закусывает конец дужки. Открывается превосходный вид на то, как старший обводит языком часть пластиковой палки и не меняется в лице, даже не дрогнут его глаза. Чонгук надсадно вздыхает. — Ты жесток, хён. — А ты наивен и прост, — победно усмехается Тэхён. Это впивается ножом в сердце и прокручивается с маниакальным наслаждением. Чонгуку больно. Ему было бы не настолько паскудно проигрывать старшему в любой игре, будь тот серьёзен и откровенен до конца в своих чувствах к нему. Чонгук не глупый и читает взаимный интерес и, хочет думать, что они чувствуют одно и то же, когда они не в силах уже играть и поддаются желанию, ослабевая друг перед другом. И потом Тэхён неприменно лупит наотмашь, словно напоминая, что в их мире это ни к чему хорошему не приведёт. — Не раскисай, малыш. Тэхён встаёт и двигается прямо к Чонгуку, останавливается между его колен, одно из которых он самостоятельно опускает вниз. Наклоняется, чтобы стиснуть на подбородке свои пальцы. Тэхён гладит его щёки, нажимает на влажные мягкие губы и опаляюще шепчет: — Не могу смотреть в твои умоляющие не причинять тебе боль глаза. Разве я тот, кто является её причиной? — Нет, — без промедлений отвечает Чонгук. — Но ты её грёбаная часть. Чонгук знает, что звучит грубо и отвратительно, огрызаясь. Ко всему прочему, эта спонтанная откровенность ранит его гордость. Он резко хватает под чужой коленкой и сдавливает ткань чужих брюк так сильно, чтобы измять, впиться пальцами в кожу и, может повезёт, оставить синяк. Потому что Тэхён не единственная причина для боли и страданий. И да, это чёртово убеждение. Мобильный в кармане штанов вибрирует не к месту. Чонгук кривится от неприятного резкого ощущения и достаёт его. Тэхён отталкивает руку младшего, падает рядом с ним и нагло заглядывает в экран. А там сообщение от Юнги. «Жду тебя в галерее. Нужно поставить окончательную точку в деле с Хёнджуном. Приезжай один. Юки заберёт мой водитель» Чонгук чувствует на себе чужой, внимательный, всё понимающий взгляд и мрачнеет. Он запрокидывает голову на спинку и отрешённо таращится в потолок. В уголках глаз собирается солёная жгучая влага. Зажмуривается, не позволяя ей хлынуть наружу. Тэхён переплетает их пальцы, и Чонгук хватается за них, как за спасательный круг. Нужно ехать. Чонгук приказывает себе встать.

—

Городская галерея служит для Юнги место для побега. Здесь, в окружении шедевров искусства, он обдумывает и решает сложные вопросы, тяжким грузом опавшие на него, как осенние жухлые листья на мокрый асфальт, и переводит дух вдалеке от суматохи. Он находит покой в смешении и переливах цветов и композиционных сюжетах. В галереии не существует ни времени, ни конкретного места, ни знакомых лиц. Нет обязанностей и долга, нет чёрных мозолей на сердце и нет тяжести. Как и всем, оказывпется, что Юнги тоже нужна своя Аркадия*. Чонгук заходит через большие парадные двери и сразу направляется в зал, посвящённый эпохи барокко — любимый зал Юнги. Он находит старшего на одной из деревянных лавок, расставленных в середине зала. Подходит практически бесшумно, несмотря на плитку на полу. Носки туфель упираются в ножку, а глаза — в Юнги. У старшего немного вздёрнут подбородок, сосредоточенный взгляд направлен перед собой, нога закинута на другую, пальцы обхватили замком колено. Юнги сутулится и слегка размахивает ногой. Он не сразу реагирует на появление младшего, но, заметив, предлагает присесть. Чонгук кивает и садится. Ладони держит перед собой, разминая суставы. Такое неприятное ощущение плывёт от плеча к плечу, через лёгкие, сдавливая их, и ударяет камнями по сердцу. У него нет ни сил, ни желания вступать в этот разговор, об окончании которого он уже догадывается. Звук громкого выдоха подсказывает Чонгуку, что на его детские страхи всем плевать. Юнги отворачивает голову от картины Караваджо*, всматривается во что-то на лице Чонгука и внезапно тянет руку к его лицу. Он защипывает двумя пальцами мочку уха. Не сильно, словно играя и лаская. — Твой отец учил тебя быть мужчиной, как и мой меня, — начинает Юнги тихим и хриплым голосом, чтобы не крошить младшего в пыль прямым и сухим приказом. Наверное, хочет подготовить. Чонгук усмехается про себя — Юнги всё ещё нянчится с ним. — Они были друзьями, не кровными братьями, и они вместе добились успеха. Наследие, которое они нам оставили, иногда очень трудное и пугающее. Я знаю. Но это наш с тобой долг — продолжать их дело. Юнги играется с серьгой в чонгуковом ухе. Его прикосновения обжигают холодом, как и слова. — Время взрослеть давным-давном настало, малыш Чонгуки. Чонгук стискивает кулаки, направляет взгляд на старшего и натыкается на отвесную скалу, которой Юнги стал. В его глазах плещется огонь, не страстный и жгучий, но всепоглощающий и разумный. Его власти достаточно, чтобы маленький Чонгук ощутил себя ещё меньше, слабее и жальче. Секундная стрелка на наручных часах рвано бежит вперёд. Юнги косится на циферблат и убирает руку с напряжённой шеи Чонгука. Ничего от него не скрыть, и, казалось бы, когда Чонгук спокоен и сдержан, Юнги всё равно всё видит и понимает. Бороться с чонгуковыми слабостями ему уже надоело, и, похоже, сегодня он опять его сломает, как и пару месяцев назад. Чонгук следит за тем, как старший смахивает со лба выбеленные пряди, как стряхивает с брюк невидимый слой пыли, осевший от продолжительного сидения, как продолжительно молчит. А потом одним предложением уничтожает всё для Чонгука. — Сегодня идеальный день для того, чтобы покончить с предателем, — Юнги наклоняет голову, всматриваясь в чонгуковы глаза. — Ты знаешь, что нужно делать. Чонгуково дыхание обрывается на мгновение. На нём всё ещё рубашка в розово-фиолетовых цветах. Она мерзко липнет к телу. Отголоски ласкового, приятного, как персиковый нектар, утра задвигает назад невиданная лютая сила. По её длинным когтям сочится отрава. Она ловит кайф, терзая сердце Чонгука. — Почему ты не прикажешь своим псам? — Чонгук не узнаёт собственный голос: глухой и хриплый, будто он вопил во всё горло и сорвал его к чёртям. Юнги устало вздыхает и встаёт на ноги. — Потому что я приказываю тебе. Его ладонь ложится таким образом, чтобы большой палец умело попал на хрупкую ключицу. Юнги надавливает, когда его губы презренно кривятся от вида наливающихся влажным блеском глаз Чонгука. — Монбок отвезёт тебя на ферму. Туда, где души кричат и молят о пощаде. В личную преисподнюю.

—

Целую вечность Чонгук собирается с мыслями. Он очень долго переодевается, расхаживает из угла в угол в своём кабинете, выкуривает половину пачки и залпом осушает бокал с виски. Травяной привкус на языке и горечь в желудке не отвлекают от беспорядочно слепящих картинок в голове. Его почти тошнит в сеточную урну возле стола. Машина подбирает Чонгука у здания фабрики. По счастливой случайности Хвиин звонит в тот момент, когда чёрная красавица мчит за город и приближается к неизбежному. — Чонгук? — осторожно спрашивает Хвиин. Чонгук сглатывается словно горсть песка. В его горле высыхает море и превращается в пустыню. — Слышишь меня? — Нуна… — Я с тобой, — шепчет она и замолкает. Её голос дрожит. Что тут ещё сказать? Хвиин шумит своими волосами. Её каблуки стучат. Вероятно, она не в состоянии сидеть на месте и потому сейчас расхаживает по комнате. Она просит младшего тем голосом, которым объясняла ему не единожды, как следует быстро и ловко перезаряжать оружие и снимать с предохранителя — уравновешенным и строгим: — Пистолет это будет или нож — всего одно движение, и всё закончится. У Чонгука раздуваются ноздри. Он старается держаться и не заплакать в трубку. — И не смотри ему в глаза. Чонгук кивает, но не придерживается совета. По неосторожности он заглядывает в глаза своей жертве.

—

Ему сносит крышу. Перед ним привязанный к стулу мужчина. Мелкая бечёвка вгрызается в кожу на шее, она вся пропитана кровью. На открытых участках, испещрённых ранами и тёмно-фиолетовыми гематомами, пот лоснится под говнисто-жёлтой лампочкой. Рот завязан, а веки так распухли, что виднеются лишь щелочки глаз. Мужчина сидит и дожидается своей участи. Искромсанная одежда висит, местами испачканная грязью и кровью. Её запах мешается с животными экскриментами и забивает нос и рот. Дышать невозможно. Мужчина мычит. Не затыкается ни на секунду. «Умоляю!» «Пощадите!» Виски сжимает кровяное давление, сердцебиение скачет так быстро, чтобы разорвать на куски сердце. Дабы убить самого Чонгука и не дать ему отнять жизнь другого. — Господин. Один из псов протягивает в одной руке перчатки, а в другой — нож. Чонгук слышал, как между собой они называют его «овечья нога». С простым лезвием и обухом напоминающим копыто. Чонгук берёт его и отворачивается, чтобы натянуть на потные ладони кожаные перчатки. Монбок, стоящий у дверей, не отводит глаз от Чонгука. И лучше бы им не встречаться взглядами. Но когда это происходит, Чонгук читает в глубине маленьких чёрных глазок поддержку и ни толики осуждения, даже наоборот сумасбродное упоение своим господином. Так, словно Чонгук взобрался на вершину мира. Но, чёрт возьми, это нож в его руке, он утяжеляет ладонь, а позади в двух метрах — скулящий, избитый и обречённый человек, которого нужно прирезать как скотину. — Наденьте на него маску, — приказывает Чонгук жёстким властным тоном. Он слышит себя отстранённо, будто через два или три покрывающих его тело пакета. На брыкающегося Хёнджуна натягивают маску свиньи. — Заткните его! — срывается Чонгук. Чужие умоляющие крики поднимают с глубинных недр старую-добрую истерику, затолканную туда в надежде больше не проникаться ею. Однажды Чонгук уже испытал её и едва не сдох, отказываясь от еды и сна, пока она дробила его кости, жрала его душу и морила кошмарами. И вот она снова здесь. Мужчину лупят по почкам и печени, пару раз хлещут в живот. Горячая кровь течёт из ран ещё живого и хрипящего человека, окрашивает и пятнает перчатки нескольких псов. Её стряхивают на землю, усыпанную сеном, и оно тоже марается. Чонгук оборачивается. Лицом к лицу. Свиная маска напротив бледного, как хлопковая простыня, лица. У него действительно срывает крышу, когда он с криком вонзает нож в живот мужчины. Он злится на этого человека, потому что его заставили сделать это с ним. Бьёт, бьёт, бьёт. Чонгук не останавливается. Он орёт так запредельно, что скот в дальних загонах заходится в беспокойных звуках и гремит копытами и рогами о стальные перегородки. Двое псов насильно оттаскивают его от мяса. Его держат под руки — он не в состоянии стоять без чужой помощи. Монбок моментально подлетает к ним: нагибается, спрашивает о чём-то, тараторит, просит прийти в себя. Но Чонгук ничего не слышит. Только гул собственного крика и шум, напоминающий треск опор линии электропередач. Из окаменевшей руки вынимают «овечью ногу». Ладонь непроизвольно тянется к лицу, прикасается и размазывает подсыхающие брызги. Чонгук задыхается в запахе крови и в истерике, которая полностью овладевает его сознанием. Рыдания рассыпаются бисеринами по щекам. Псы c бесстрастными лицами выводят Чонгука за двери фермы. Его увозят в загородный дом Юнги, где хозяин дома лично принимает в объятия неадекватно трясущееся тело и уводит с глаз охранников и прислуги. Юнги зовёт Хвиин. Вместе они раздевают Чонгука, моют под тёплым согревающим душем и отводят в гостевую спальню. Уктывают в одеяла и укладывают в постель. В рот пихают целый блистер седативного. Чонгук видит обрывками. Всё ярко-пёстро мигает и плывёт, словно очертания предметов и фигур — это рисунки акварельными карандашами и они размыты водой. Пытаясь успокоить младшего, Хвиин напевает что-то и гладит по влажным волосам любовно и чутко. Чонгук приоткрывает глаза на миг, чтобы увидеть, как старший наблюдает издалека с сигаретой во рту. Чонгук падает в тревожные сны под мерно звучащий голос Хвиин. Он погружается в темноту и холод.

—

В ярком свечении софитов Чонгук разлепляет веки. Нерасторопно моргает, превозмогая резь в глазах. Он вертит головой из стороны в сторону, пытаясь понять, где он и что происходит. Боль в шее выстреливает. Ощущения чересчур яркие. Чонгук хочет надавить пальцами на позвонки и теплом ладони растереть мышцы, но ему что-то усиленно мешает. Опускает голову и ужасается: его запястья и голени скованы массивными цепями. Они прибиты к деревянным половицам. Ему никак не сдвинуться с места. Размыкая губы, он не издаёт ни звука. Лишь безвольно ловит ртом воздух, что закупоривает горло и лёгкие своей густой металлической крошкой и стойким запахом пота и тухлой плоти. Чонгук задыхается, как выброшенная на берег рыба, и хлопает глазами, ища спасения в любой мелочи вокруг. — Леди и джентльмены, в заключительной части нашей программы мы рады продемонстрировать вам гордость нашего театра. Сейчас вы сможете насладиться поистине фееричным выступлением. Торжественный голос конферансье доносится со всех сторон и ниоткуда. Чонгука прошивает тревога: искры страха поджигают и взрывают надежду на освобождение. — Разрешите представить вам гвоздь нашей программы — «Свиная трапеза». Чонгук слышит. Поросячий визг и скрежет заточенных копыт. Они наступают. Показываются из-за благородных велюровых кулис. Их рты наполнены слюной, она капает с клыков на пол и явственно прожигает дыры в дереве. Бешеные тёмно-алые склеры и подрагивающие в предвкушении наживы зрачки. Вонь. От их жирных туш исходит запах тухлятины. Температура резко понижается за отметку нуля. Пар вырывается изо рта. Прежде чем свиньи набросятся, им должны подать сигнал. Откуда-то Чонгук знает об этом. Вдруг свет загорается над одним рядом. Лица людей проступают в темноте пустого зала. Чонгук распахивает глаза широко. Он видит хорошо и оттого мучительно. Видит сидящих в одну линию Хвиин, Юки и Тэхёна, а возглавляет их человек в центре — Юнги. Смех уродливой ведьмы заползает в уши, доносится из ниоткуда и отовсюду. Чонгук морщится от боли. В этом замкнутом пространстве, в этом поедающем нутро ужасе он не может ни плакать, ни смеяться, ни даже говорить. Щёлчок двух пальцев. Сигнал. Расположенный позади Чонгука экран мгновенно зажигается. Титры с отсчётом от пяти оглушающе пищат. Цепи на шеях адских демонов гремят и спадают. Они несутся на Чонгука и за мгновение валят под тяжестью своих тел. Топчут. Рвут. Грызут. В попытке спрятать лицо от клыков и копыт Чонгук вертит головой из стороны в сторону, скребя подбородком по половице. Зверская боль пронзает его левый глаз, и он не может его открыть. Вскоре замутнённый взгляд застывает на предмете вдалеке — Чонгук разглядывает собственный вырванный глаз. Из зала доносятся аплодисменты. Самое блядское, что Чонгук не умирает, а чувствует происходящее каждым миллиметром своего тела. Кто-то просто не позволяет ему высвободиться. Человек в центре ещё раз щёлкает пальцами.

—

Чонгук просыпается с воплем. Пальцы вонзаются в скользкие атласные простыни. Белый потолок надвигается. Лихорадочно дыша и дрожа, он вспоминает свои ощущения и мысли о небе, которое тоже падало на него, пока он лежал в густой траве. Казалось тогда, что небу было тяжело удерживать огромные пушистые облака, оно в любую секунду могло уронить их вниз. Прямо на маленького Чонгука. Но страх умереть не выползал наружу. Чонгук был спокоен, потому что облака казались мягкими, как вата. В темноте одному страшно увидеть этот серый потолок вместо падающего неба. Чонгук кашляет и вжимается головой в подушку, зажмуриваясь. Требуется пара минут, чтобы убедить себя — всё стоит и не собирается раздавить его. Глубокое дыхание успокаивает. Дурной мираж исчезает. Жуть медленно отпускает его, прорываясь в сознание отдельными вспышками. Кошмар был слишком реален. Чонгук садится в кровати. Ощупывает свои вспотевшие грудь и живот, приподнимает край одеяла и обнаруживает себя полностью обнажённым. Но крови больше нет. Ни запаха, ни брызг, ни пятен. Осмотревшись, Чонгук приходит к заключению, что он в доме Юнги и Хвиин. Головокружение и слабость безжалостно атакуют организм. Дрожь в конечностях не затихает, а сухость дерёт горло. Липкость на теле хочется стереть, и Чонгук использует простыню в качестве полотенца. Кое-как ему удаётся подняться на ноги. Укутанный, он выходит в коридор. У двери предусмотрительно дежурят двое охранников, знакомых ему. — Господин Чонгук! — подпрыгивает один со стула, что в отличии от другого внаглую не втыкает в экран смартфона. Мужчина шлёпает напарника по предплечью, что-то гневно шипя в его сторону. — Как вы себя чувствуете? Уверены, что вам не нужна помощь? Мясистая и мозолистая рука уже приближается к плечу, но Чонгук отказывается от помощи, заверяя, что способен передвигаться сам. — Возможно, вам лучше остаться в постели? — учтиво уточняет охранник. — Где сейчас Юнги-хён? — интересуется в ответ Чонгук. Мужчины слегка озадаченно переглядываются: один чешет затылок и идиотски жмёт плечами, а другой закатывает глаза, будто осуждает первого за какую-то понятную лишь им тупость, и лезет в карман брюк. — Вот ваш мобильный, — говорит и протягивает устройство. Чонгук берёт его. Металлический корпус холодит ладонь. Его тяжесть мысленно отбрасывает назад, когда чонгукова ладонь крепко стискивала в руке нож. Чонгук неосознанно роняет телефон на пол. Мужчины хватаются и едва ли не сбивают друг друга с ног, пытаясь поднять сотовый. — Хозяин также просил передать вам, что ему жаль, так как он не может находиться рядом с вами. И ещё он приказал сопроводить вас в гардероб, а после, если вы пожелаете, распорядиться о еде. Чонгук кивает и, претерпевая уколы головной боли и грёбаную дрожь, не спеша следует за мужчинами по длинному коридору второго этажа. Первым делом он принимает душ и окончательно избавляется от испарины. Одежду приготовили до его прихода и аккуратно разложили на тахте. Чонгук улыбается однобоко, подмечая флакон с духами, который положили на середину подушки, как какой-то хрустальный трофей. Чонгук понимает, что обо всём позаботилась Хвиин. Духи его любимого бренда, и она, безусловно, знает об этом. Он надевает чёрное нижнее бельё, приятный к телу лонгслив и джинсы, шнурует армейские ботинки и найденной на столе трюмо расчёской приводит в порядок лохматые волосы. Чонгук ведёт ладонями по кофте вниз, наслаждаясь ощущениями комфорта и свободы в движениях. Чонгук редко надевает что-то, помимо тривиальных костюмов, а сейчас он почти похож на двадцатилетнего юношу-студента, у которого нет ничего, но есть мечты в красках и большое, громко стучащее сердце. Хвиин просто волшебница, и Чонгуку очень хочется сейчас обнять и поцеловать её. На приятной ноте он покидает комнату и в сопровождении спускается на первый этаж, на кухню. Там они обнаруживают колдующую над куском вырезки тётушку в милом фартухе с яблочками. Она ловко орудует ножом: машет, и рубит, и бодро подпевает себе. Чонгука опять бросает в воспоминания, утаскивает за собой громадная волна-маверик. Он снова оказывается под крышей фермы. Перед ним выпотрошенное тело в маске свиньи. Кровь капает из резиновых отверстий. Голова покоится на одном боку. Тело больше не сопротивляется, ноги разбросаны по диагоналям, а пальцы рефлекторно сжаты в кулаки. Бездыханный. Убитый Чонгуком. По локоть его руки забрызганы кровью. Ладони немеют из-за перетягивающей ткани закатанных рукавов, но не только поэтому, а ещё и оттого, что он натворил. Собственное сердцебиение звучит откуда-то сверху, дыхания не слышно. Ужас окольцовывает жгутом, разъедает черепную коробку. Истерика подкрадывается кошкой и запрыгивает на плечо. Она вкрадчиво шепчет, что он её пленник. Последнее, что помнит Чонгук, — это то, как его затолкали в салон автомобиля. Из глубины доносится голос. Он возвращает в рельность. — Господин Чонгуки, вы посмели потревожить сердце пожилой женщины. Вы так напугали всех. Господин Юнги и госпожа Хвиин не отходили от вас, пока вас лихорадило, — щебечет тётушка, помешивая что-то на плите, что-то, что шкварчит. — Простите, Роза, что вынудил вас волноваться. Чонгук говорит бесцветно. Ему бы хотелось сейчас проникнуться сожалением и загладить вину перед добродушной женщиной, что всегда кормит его вкусной едой и болтает, глядя с теплотой. Но открытая коллекция картинок из ада в его голове завладевает мыслями и чувствами. Его щёки бледнеют, губы пересыхают от частого дыхания, а грудная клетка разрывается от нещадного биения сердца. Чонгуку нехорошо, и он хочет убежать. От воспоминаний, в первую очередь. — Ой, прекратите сейчас же! — возмущается женщина и угрожающе машет вилкой. — Мне станет легче только, когда вы отведаете мою великолепную фарфалле*. Пальчики откусите, — смеётся она звонко и заразительно. Чонгук заставляет себя улыбнуться в ответ. Время тянется жвачкой, пока он запихивает в себя ароматную томатную пасту. Он борется с рвотным позывом и почти не жуёт, но глотает, чтобы не расстраивать Розу. Доедает и относит посуду в раковину, слушая протесты женщины. Он всё равно её моет и после благодарит тётушку за прекрасное блюдо. Чонгук идёт к парадным дверям и просит одного из водителей отвезти домой. В машине он жмётся ближе к окну и наблюдает за проплывающим мимо, успокаивающим пейзажем. Высокий пышный лес обступает дорогу с двух сторон. Верхушки деревьев пылают в жёлто-оранжевых сумерках уходящего дня. Чонгук думает о Юки и вспоминает родителей. Теплота ладони мамы будто вновь ощутимо колет на запястье. Её понимающая и принимающая всю боль маленького плачущего из-за разбитого магнитофона Чонгука улыбка всегда развеивала грусть. Так было тогда. Гримаса, которую сейчас воображение дорисовывает на лице мамы, выражает ошеломление и следующие за ней отвращение и разочарование. Её сын — убийца. Это разбивает ей сердце. Мама опускает голову, она плачет беззвучно, потому что уже мертва. Чонгук чувствует себя немощным перед напирающими слезами и зажмуривается. В наказание за то, что он совершил, Чонгук со всей мочи щипает себя за шею. Это лишь порыв причинить себе заслуженный вред. Помилования он не получит. Никто, ни он сам не простит его никогда. Отныне на его шее две петли, не считая всех остальных мелких ниточек, методично натирающих кожу. И они всё туже затягиваются. На подъезде к даунтауну Чонгук перестаёт глядеть в окно. До высотки, в которой он обитает, около десяти минут езды. Несмотря на то что тишина расшивает, говорить не хочется. Но имя Юнги высвечивается на мобильном. Конечно, ему доложили. Несколько секунд Чонгук гипнотизирует экран и, вздохнув, проводит большим пальцем по разблокировке. — Как себя чувствуешь? Голос Юнги на другом конце заёбанный. Чонгук прикидывает, сколько дерьма доставили сперва он и его истерика старшему, а после, возможно, Юнги был вынужден уехать и разгребать другое дерьмо на фабрике. — Я в норме. Смутно помню, что было, — врёт Чонгук. — Но спасибо, что вы с нуной были рядом. И извини, что я... проебался. Юнги негромко кашляет. Иногда он затягивается чересчур глубоко, и горечь никотина скребёт его горло; а возможно, он пытается скрыть укол раздражения из-за соплей младшего. — Ты выполнил задание, и я горжусь тобой, — спокойно говорит Юнги и добавляет, чуть помолчав: — Ничего просто не даётся. Сильные птицы перелетают высокие стены, а слабые разбиваются. Чонгук усмехается, играясь с пепельницей на двери. Если изъясняться языком старшего, то Чонгук ещё не определил: сильная он птица или слабая? Интуитивный трепет, как слабый голос, подсказывает, что в скором времени это выяснится. — Что ты сказал Юки? — спрашивает Чонгук и не знает, что его может ожидать дома, например, зарёванное лицо и содрогания. — Что твоё задание заключалось в убийстве человека. Я не стал скрывать от неё, Чонгук, и думаю, ты понимаешь почему. Потому что ты — уёбок, хён. Бессердечный и расчётливый. Но это только проносится в чонгуковой голове. Словно старый заржавелый поезд оставляет за собой грохот колёс, что ударяет гулким эхом по сердцу. Чонгук злится, но причину понимает: Юки должна знать, должна привыкнуть рано или поздно к черным меткам на своих руках и руках других и стать той, кто не будет противиться, а примет, ведь это часть её жизни. — Для той, кто впервые сталкивается с таким в действительности, а не в кино или в книге, она держится хорошо, — делится Юнги, в его низком, магнетически приковывающем голосе слышна гордость. — Она умница, — поддакивает Чонгук, хмыкая носом. — Завтра я хочу провести с ней время. А через время возьму её на дело в червивый дом. Хочу, чтобы она увидела всё своими глазами. «Червивым домом» Юнги называет бедные районы города. Трущобы, которые он редко посещает лично, вместо себя посылая по разным поручениям подручных, в том числе своих псов и Чонгука. И, как это было когда-то с младшим, на первое дело Юнги повёз его как раз в один из «червивых домов» и показал, как временами необходимо доходчиво объяснять людям, что они задолжали. С помощью правильных слов и чужих тяжёлых кулаков в кастетах. Чонгуковы пальцы застревают в узком отверстии пепельницы, когда он забывает об осторожности и она автоматически захлопывается. Больно. Пронзающе. Но это не идёт в сравнение с ожогом на сердце. Как если бы прикуриватель раскалили докрасна и воткнули в открытую рану. Примерно так, только с сердцем. Чонгук прикусывает губу, чтобы не замычать, вытаскивает пальцы и тихо, насколько это возможно, выдыхает шум боли. Чёрт возьми, любое мгновение, любой день может стать переломным. Когда это произойдёт, Чонгук думает, что сломается. — Сообщаю тебе, потому что обещал делиться всеми планами, касающимися Юки. Что ж, Юнги никогда не лжёт и своё слово держит, в этом Чонгук давным-давно убедился. — Ясно. — Тэхён целый день катал Юки по городу и показывал красивые места. Я не просил его об этом, если тебе интересно. Юнги шуршит какими-то бумагами на фоне, наверное теряя интерес к беседе, но обрубить на месте не решается. Упоминание Тэхёна должно было приободрить младшего. Чонгук хорошо читает того Юнги, который испытывает по отношению к нему сложные, многогранные чувства: тихие и заботливые, как старший брат, и строгие и неумолимые, как его босс. Вероятнее всего, что Юнги просто позволяет Чонгуку читать себя, чтобы младший чувствовал не только его силу, но и поддержку. — Он спрашивал о тебе. Но ты знаешь Тэхёна — тебе придётся первым его набрать, чтобы поговорить. Чонгук тоскливо улыбается, думая о брезгливых жестах хёна, тоскливой линии его рта и осуждающих взглядах. Как жутко он не любит общественный транспорт, где микробы, скопление людей и духота. Юки непременно потянула его именно в метро или на автобус, кататься на которых любила в детстве. Кто-то просто не смог отказать или переступил через принцип. Стоит ли говорить, что Чонгук хотел бы оказаться там? Вместе с ними. Поедать мороженное и слушать пульсацию улицы, чужие голоса, шелест листьев, звон монет, смех детей и всё остальное, завораживающее и такое натуральное, прекрасное. Веки наливаются усталостью. Чонгук внезапно хочет уснуть и проспать сутки. — Я устал, хён. — Отдохни тогда. До связи. Юнги кладёт трубку, когда лифт уже поднимает Чонгука на нужный этаж. Испытывая титаническую слабость во всём теле, он хватается за перила, прислоняя голову и лопатки к зеркальной поверхности стенки. Голова гудит и рой мыслей выкачивает остатки последних сил. Так сложно утихомирить волнение внутри себя, взять короткий тайм-аут на сон и переждать некоторое время, дать улечься непримиримым чувствам; так сложно быть сильным, когда нет сил. Чонгук облизывает губы — те пекут и приводят в чувства. Кодовый замок мерзко пищит пару секунд. Квартира встречает сумраком и тишиной. Чонгук решает, что Юки уже спит. Разувается и идёт к комнате сестры, дабы убедиться. Дверь оказывается неплотно прикрыта. Он осторожно толкает её внутрь и сразу же наталкивается на неспящую и сидящую в кресле под тусклым светом торшера Юки. На мгновение Чонгуку мерещится, что он видит перед собой маму и её обеспокоенные глаза.

—

Беспокойство мгновенно пронзает грудь. Чонгук торопливо проходит внутрь, ударяясь ногой о раскрытую крышку чемодана, ещё не убранного в шкаф. Чонгук шипит и стискивает челюсти. Из-за усталости, переживаний и тревоги любая крохотная вещица способна затуманить рассудок гневом и спровоцировать на то, о чём он может легко пожалеть позже. Но он кое-как сдерживается. Густой и едкий сумрак комнаты, тени, что расползлись от контура, где заканчивается свечение лампы, раздражают его. Он хлопает по выключателю. Только при хорошем освещении Чонгук замечает небольшой бардак: на кровати — одежда ворохом, у окна — тарелки и стаканы, по полу разбросаны фантики и упаковки сладостей. Чонгук хмурится, а затем переводит взгляд на сестру. Юки пугающе глядит в одну точку, не двигаясь. — Тэхён-оппа купил всё это, — Юки указывает пальцем на кровать. Она звучит тихо и далеко, как человек под гипнозом. — Я не выпрашивала и даже не просила примерить, но он настоял. Сказал, что это и куча шоколада помогут мне почувствовать себя лучше. После этих слов Юки решает оторвать глаза отчего-то незначительного и валяющегося на полу и взглянуть на брата. Если бы удар был этим взглядом, Чонгук ощутил бы, как его сердце нещадно закололо. Большие и чистые глаза Юки по-прежнему блестят, но этот блеск мутный и печальный. — Юки, — на выдохе зовёт Чонгук. Он хочет обнять и просто не говорить ни о чём. Сестра отрицательно машет головой, опуская и пряча глаза. Её тонкие красивые пальцы напряжённо обхватывают деревянные быльца. — Онни рассказала мне, как всё было. Чонгук отходит к окну. За толстым прочным стеклом порхают и мигают светлячки — на самом деле, это тёплый свет окон чужих домов, вывесок и фонарей. Чонгук наклоняет голову и думает, что прыгнул бы в их сосредоточение. А потом усмехается, понимая, насколько это безрассудная, отчаянная идея. — Она сказала, тебе было очень плохо. Чонгук стискивает веки. — Тебя всего трясло, и ты даже не осознавал, где находишься. Молит остановиться. — Ты не хотел. Ни в этот раз, ни в тот, но это был приказ. У тебя не было выбора. В отражении стекла Чонгук видит, как Юки встаёт и идёт к нему. Он вздрагивает, чувствуя тепло её прикосновения. Юки прижимается к его спине. Ладони нежно скользят по рёбрам и соединяются в замок под грудью. Дыхание нагревает хлопок — невидимый ожог прорезается на коже под ним. Больно и приятно. Смятение в чувствах и в душе — это всё, что имеет Чонгук. — Поделись со мной, Гуки. Отдай мне часть своей боли, — шепчет жалобно, зарываясь носом в кофту. — Моя боль должна причинять боль лишь мне одному, Юки. — Не говори так! — она сильнее стискивает руки, выражая своё несогласие. — Ты думаешь, что я маленькая и меня следует оберегать. Но я теперь здесь, а значит тоже буду выполнять вещи, которые не всегда мне будут нравиться. Разве мы не должны делиться трудностями, чтобы пережить их вместе? Чонгук улыбается с грустью. Выходит какая-то жалкая улыбка. Его ладони накрывают её. Теплота непривычно кусает чонгуковы, прохладные и дрожащие. Её поддержка окутывает сердце светом, греет, умиротворяет. В благодарность он хочет оттянуть момент, когда придётся разделять с ней ужасы. — Это не то, о чём можно просто сказать «нравиться» или «не нравиться», — поясняет Чонгук, гладя пальцы сестры. — После такого всё меняется. — Я знаю! — повышает голос Юки. Сердится. — Почему ты продолжаешь обращаться со мной, как с ребёнком? Чонгук умышленно расцепляет её руки и оборачивается. Сейчас он хочет прозвучать предельно ясно и чётко, возможно даже грубо и жестоко. — Ты и есть ребёнок. — Замолчи! — её лицо кривится от обиды и боли. Чонгук вовремя ловит её ладони за предплечья, одной из она неосознанно намеревалась ударить брата. — Выслушай меня, — серьёзность в просьбе немного отрезвляет Юки и она замолкает. Чонгук вздыхает надсадно, он слишком-слишком устал, но тем не менее он признаётся: — Твоё сердце ещё такое чистое, там нет грязи и оно всё ещё наполнено радостью и жизнью. Мне тяжело смириться с тем, что рано или поздно это изменится. Ведь я не хочу этого. — А ты подумал, чего хочу я? — спокойно спрашивает Юки и впивается в него взглядом, злости или обиды там больше нет. — Я хочу, чтобы мы были семьёй: ты, я, Юнги-оппа, Хвиин-онни и Тэхён-оппа. Настоящей и крепкой семьёй. Были теми, кто бы доверял, заботился и защищал друг друга. Поэтому ты должен перестать противиться и дать мне помочь тебе, потому что я не собираюсь тебя осуждать. Я хочу, чтобы ты был в порядке. Юки выпутывается из чонгукова захвата и отступает. Она не сводит глаз, пронзает ими. Пара фантиков, на которые она не глядя наступает, шелестят. Свет с потолка касается её молочной кожи, придавая мягкой желтизны, и освещает пышные кудрявые волосы, делая шоколадный цвет пряным. Губы влажные, покусанные и тёмные. Она прекрасна и ускользает от него, как ускользала бы нимфа. — Завтра я поеду в дом Юнги-оппы и Хвиин-онни. Я проведу с ними время. Возможно, мы посмотрим какой-то спектакль в записи. Мне кажется, это отличная возможность получше узнать оппу и мир вокруг него. Скорее всего, я останусь у них на ночь. Сестра не настаивает на том, чтобы принять её сторону, лишь внимательно следит без улыбки, что-то для себя решая. Её взгляд пронзительный и понимающий, словно она улавливает в глазах Чонгука именно то, с чем он живёт уже долго — бессилие. Через минуту улыбка возвращается на место. Юки нежно целует Чонгука в щеку, а затем грозно пинает в спину и отправляет отдыхать. Чонгук долго ворочается в кровати. Тревожные мысли мучают его, пока организм не сдаётся и отключается от изнеможения.

—

Он резко распахивает глаза, когда солнце уже в зените. Морщится от назойливого луча, бьющего прямо в глаз, и переворачивается на спину. Скидывает с себя простыню, позволяя липкой горячей коже дышать. Жар внутри бунтует зверски глодным нутром. Чонгук лежит, уставившись на тёмное пятно на потолке — оно выглядит как сердце с неровными линиями, скорее всего это что-то из мебели отбрасывает тень. Сознание нерасторопно растворяет картинки сна, в котором его голову отсекли на гильотине, а палач до последней секунды нависал над ним в окровавленной маске свиньи. Чонгук усердно массирует виски и ноющие глаза. Вздохи выходят тяжёлыми и сухими, как если бы в них присутствовали гранулы песка. Рука тянется к краю кровати, пальцы интуитивно нащупывают и сгребают махровую ткань халата, но вдруг Чонгук замирает и хмурит брови. Тишина в квартире настораживает, и он, забывая о халате, идёт в сторону кухни. Он не находит Юки ни в одной из комнат, но обнаруживает жёлтый стикер на холодильнике и фруктовый салат в холодильнике. «Съешь салат, я очень старалась и даже не порезала ни один палец :)» Понимая, что сестра уехала к Юнги, Чонгук всё равно решает проверить мессенджер. Юки прислала ему тучу односложных фраз с забавными стикерами. Выясняется, что её забрали рано утром, она не хотела будить его, ещё раз напомнила о салате и в следующем предложении обещала поколотить, если не съест. Палец с нажимом проводит по последнему сообщению, в котором она пообещала написать или позвонить позже. Чонгук улыбается, пока его сердце переполняет тепло, оно слегка щекотливое и нетерпеливое, как и любовь. Однако Чонгук рад, что Юки проявляет заботу и помнит о нём. Конкретных дел на сегодня у него не прописано в напоминалке, поэтому он набирает Монбока и освобождает того от работы, а сам едет на фабрику, где до вечера разбирается с накопившимися бумагами. Когда небосвод окрашивает тёмно-синим и спектральными оттенками красного и оранжевого, Чонгук откидывается на спинку кресла и пишет в чат о заёбанном состоянии. А потом очень легко соглашается на предложение Хвиин встретиться в парке. В воздухе висит аромат свежести прошедшего пару часов назад дождя. Асфальт переливается приятным блеском и его тёмный насыщенный цвет радует глаза, в беспорядочно рассыпанных по земле лужах отражается вечернее солнце и свет витрин. Небо высокое и бархатное, цвета настолько красивые, что в груди надувается какое-то светлое ощущение. Чонгук бросает авто на парковке офисного здания и прогуливается до центрального входа в парк, наслаждаясь уличным шумом и погодой. Белая рубашка, заправленная в брюки, пристаёт к пояснице из-за пота, но ласковый ветер проскальзывает под одежду и щекочет, остужая. В руке стиснут пакет из МакДональдса. Он опаздывает и добирается до знакомого места, когда двое уже сидят на лавке. Чонгук улыбается во всю ширь. Остаётся незамеченным, поэтому подкрадывается и пугает, как пугали бы друг друга ребята в детстве. — Боже! — вскрикивает Тэхён, почти роняя из рук свою бейсболку. Хвиин же просто судорожно дёргается в сторону от нависшей над её головой чонгуковой пятерни. — Ты, мелкий засранец, позволяешь себе опаздывать и, ко всему прочему, ещё пугать удумал! Чонгук тихонько посмеивается, закусывая губу и тем самым обнажая дёсна. Всего лишь коварная шалость — и на него сыплются такие привычные и приятные упрёки хёна. — Я глубоко раскаиваюсь в своём поведении, — лукавит Чонгук и строит гримасу «сожаления», кривя губы и заламывая брови. Осуждающий прищур глаз нисколечко не выказывает одобрения и веры в сказанное. — Тэхён прав, — соглашается Хвиин, глядя на усаживающегося между ними младшего. В её ухмылке не найти ничего ядовитого, зато это достаточно очаровательно. — Ты действительно мелкий засранец. Про себя Чонгук смеётся так громко, как будто его похвалили за сконструированный самолётик. Но это из-за того, что за последние дни его преследовало и мучило много ужасного, а сейчас он в компании друзей и может расслабиться, отбросив плохое. Чонгук раскрывает пакет, достаёт оттуда наггетсы, соус и большую порцию картошки фри и передаёт это в чужие руки. Хвиин подносит картонную коробку к носу и вдыхает запах офигительно вкусных и вредных наггетсов, а потом блаженно стонет. — Но я готова простить тебя. — А вот я не настолько уступчивый! — сообщает Тэхён всё ещё непримиримым и строгим тоном, хотя безропотно держит соус в руке. Чонгук косится на старшего и сталкивается с его острыми карими глазами. Желание укусить его за ухо растёт, пока они играют в гляделки, но нога Хвиин, что пихает по коленке, разрывает эту напряженную и тягучую игру. Какое-то время они едят молча. Чонгук наблюдает за проходящими мимо людьми и за детьми, что резвятся в детской зоне. Смех, как река, льётся и напоминает о чём-то хорошем, что ещё пока продолжает существовать в этом мире. — Юки увлечена всем, что связано с фабрикой и Юнги в частности, — делится Хвиин, вытирая уголки губ салфеткой. Она говорит спокойно. В отличии от реакции Чонгука, который сжимает больше нужного пальцами несчастную картофелину, ломая её по полам. — Её глаза сверкают. Не знаю, но, наверное, она по-другому борется со страхом, и в этом её сила — она не боится того, что будет, когда она переступит черту. Чонгук слышит, но не горит желанием отвечать. Устремляя взгляд на красную качельку в виде лошадки и на раскачивающегося на ней мальчика. Он где-то там, вместе с ним. — Понимаю, что это нелегко, но тебе придётся смириться с тем, что она в деле, — подводит итог Хвиин и в знак своей поддержки опускает ладонь на чонгукову, раскрытую и беззащитную. — Она поделилась со мной, когда мы гуляли в тот день, — звучит низкий голос Тэхёна. — Сказала, что для неё важна лишь семья, а это все мы. И что готова жертвовать всем ради неё. Хвиин понимающе мычит и теребит свободной рукой пуговицу на вельветовом пиджаке, тёмно-лиловом, как сердцевина фиалки. Чонгук опускает глаза на переплетение своих пальцев с пальцами нуны и где-то в глубине сердца находит согласие на всё то, что говорят ему друзья. Но всё это не так просто. Слишком для него, чтобы моргнуть и распахнуть глаза уже принявшим неизбежное человеком. Резкий порыв ветра набегает, и под предлогом, что ему холодно, Чонгук переплетает пальцы с пальцами Тэхёна. Теперь он держит их обоих. Их тепло согревает. — Ей всего 17, а проницательности гораздо больше, чем у некоторых, — иронично подмечает Тэхён, намекая на одного упрямца. Это развеивает атмосферу угнетения, потому что вызывает улыбку. — Я всегда верю в лучшее, — озвучивает свою позицию Хвиин, которая действительно придерживается этого девиза. — Всё будет в порядке. — Ага, — хмыкает Чонгук, задумчиво кусая губу и безучастно смотря на разломанные палки под кроной дерева напротив них. Это становится первым и последним, что произносит Чонгук касательно темы сестры. Возможно, думает Чонгук, ему всё-таки будет гораздо легче, имей он поддержку друзей. Дело не только в Юки, это глубже — дело в самом Чонгуке и его борьбе с системой. Это изнуряет. Так ли она необходима? Пока он не понимает. Время течёт. Чуть больше часа они проводят за разговорами, смеются и шутят. Юки успевает прислать сообщение между смехом и перерывами на отдых от него. Пишет, что всё же останется у старших. В принципе, это было понятно ещё вчера. Хвиин вынуждена уйти первой. Она целует на прощание и обещает Чонгуку позаботиться о сестре. Чонгук кивает и улыбается в ответ. И вот их остаётся двое. Глаза пересекаются. Чонгук озвучивает общее желание. Нестерпимое и сладкое. — Поехали? — Куда? — К тебе, хён. Взгляд Тэхёна соскальзывает на влажные приоткрытые губы Чонгука. Задерживается. В этот раз старший опрометчиво выдаёт себя первым. Прячется, отворачивая голову в противоположную сторону. Чонгук хитро ухмыляется и поддаётся порыву, зарываясь пальцами в тэхёновы мягкие волосы на затылке. Тэхён заметно напрягается и стискивает пальцами клетчатую ткань на бедре. — Ты едешь на своей, я на своей, — ставит условие Тэхён. Его голос предательски дрожит. Чонгук закусывает кожицу за щекой. Его пьянит томительная близость и прикосновения, тепло старшего. Он легонько царапает чувствительное место возле ключицы. Его ладонь блуждает и гладит тэхёнову кожу. Невозбранно. Нахально. Дразняще. — Как скажешь, — облизывает губы и вкрадчиво шепчет: — Кто первый доберётся, тому приз. Чонгук приезжает первым. Ничего удивительного: ему нравится гнать тогда, когда стоит. На его победу Тэхён цокает языком и закатывает глаза, отпуская наспех придуманную шутку. Они поднимаются на третий этаж элитного малоэтажного комплекса, вокруг которого высажено много декоративных деревьев и кустарников. Старший останавливается у двери и внезапно оборачивается. Чонгуковы брови озадаченно прыгают вверх. С минуту Тэхён стоит молча и просто проедает взглядом. Его рука тянется к первой пуговице на застёгнутой рубашке младшего, поддевает на палец крючком и оттягивает. Чонгук ловит направленность взгляда и усмехается. — Для тебя я сниму её медленно, хён, — шепчет Чонгук и перехватывает чужое запястье. Напряжение, как и томительность, раззадоривают. Такое ощущение, словно густое горячее желание витает в воздухе — оно обволакивает и сдавливает. — Какой же ты нетерпеливый, — со вздохом говорит Тэхён и вытаскивает руку из обжигающего захвата. Он снимает кепку, взъерошивая волосы, и заглядывает в большие и красивые глаза Чонгука. Хмыкает с многозначительной улыбкой. — Ещё столько всего существует до секса, гораздо интимнее, но ты продолжаешь спешить. Чонгук вздёргивает бровь, удивлённый нечестным ходом. — Я выиграл пари, хён. Мне положен приз, и я хочу, чтобы ты заткнулся и слушал меня, — рычит Чонгук, прижимаясь всем телом к старшему и требовательно сжимая ладони на плечах. — Малыш, — тянет с ухмылкой Тэхён, — тебе просто нравится играть в сильного и упрямого мальчика, но на самом деле ты готов подчиняться. Чонгук не сдерживает за плотно сомкнутыми губами стона, когда ладонь Тэхёна замирает в опасной близости. Ещё на бедре, но совсем близко к паху. Исступлённо дыша носом, Чонгук ожидаемо теряется в ощущениях. Эмоции захлёстывают, он и не принимает во внимание того значения, которое является очень важным — Тэхён совсем не имел в виду лишь их игры. Дверь гулко хлопает. Стоит зайти в квартиру, чувствуется её прохлада и свежесть. Но вскоре становится так жарко, словно их заперли в печи. Ночь напитывается звуками их голосов, а горячее несдержанное дыхание наполняет комнату до краёв. Они растворяются в ощущениях, в поцелуях и прикосновениях. Чонгук не помнит, как засыпает, но спит крепко в чужих объятиях, не видя никаких снов.