underdog

В суматохе проходит около недели или чуть больше. Чонгук вязнет в бумагах и навалившихся вдруг разом делах. Пару раз выбирается из кабинета и наведывается вместе с Монбоком к некоторым должникам в трущобах. Рутина помогает концентрироваться на работе и не отвлекаться. Так Чонгуку кажется, что всё в норме и на время улеглись беспокойные ощущения. Но просто потому что ему хочется убегать от проблем, ещё не значит, что ничего не происходит. То ли по дурацкому стечению обстоятельств, то ли из-за непонятной закономерности, однако с каждым днём он всё меньше застаёт Юки. Для разговора, для объятий, для простого нахождения в квартире вместе. Сейчас она, в основном, проводит время с Юнги, интенсивно «погружаясь в среду». Хвиин заглядывает, когда у неё выдаётся свободная минутка. Уверенно стучит каблуками по кафельному полу, хитро щурит глаза и насильно оттаскивает от стола. Они лениво курят на открытой площадке тридцатого этажа, иногда она сама заводит разговор о сестре и осторожно и без деталей рассказывает о маленьких успехах Юки. Чонгук катает никотиновую горечь по нёбу и думает, что у неё действительно начинает получаться. Мысли и предположения становятся реальностью. Тот самый момент не запоминается. Но совершенно точно в тот день небо над городом тяжелое и монолитное, словно с минуты на минуту треснет и обрушится ливнем. Не первый день подряд Чонгук не высыпается. Монбок молчаливо таращится в зеркало заднего вида и наверняка видит кусок дерьма вместо привычного свежего и ухоженного господина. Костюм жмёт, тёмно-синяя подкладка прилегает чересчур плотно к ногам и натирает, а тонкая вертикальная полоска на брюках и пиджаке рябит. Чонгук трёт лицо руками, по привычке большим пальцем давит на другие и курит прямо в салоне, приоткрыв наполовину окно. Он извиняется перед Монбоком и ловит недоумённый взгляд. Усмехается и просит завернуть на конкретном повороте, потому что ему необходим чёрный кофе. Несколько часов уходит на обсуждения с китайским партнёром проекта по торговле машинами. В чонгуковом кабинете много доверенных и посвящённых в данную тему людей. Они мелькают, сменяют друг друга, постоянно что-то предлагают и аргументируют. Изнурительные прения вызывают головную боль. Чонгук разгоняет всех и остаётся вдвоём с Сокджином, у которого какой-то фантастический талант к терпеливому взаимодействию с людьми. За стаканами виски со льдом они болтают об особо крикливом петухе Йевоне, которому очень нравится стелиться перед боссом. Чонгук тихонько хохочет с удачной шутки Сокджина. Их прерывают неожиданно. Юнги открывает дверь без стука и не торопится проходить внутрь. Чонгук замечает взгляд, что быстро скользит между сидящим в кресле Сокджином и ним. — Прошу прощения, что прервал ваш разговор. Юнги закрывает за собой дверь и подходит к мини-бару. — Хорошим делом занимается, — благосклонно усмехается и гремит крышкой от фужера, которую кладёт на железную подставку. Перезвон стекла щипает Чонгука за заднюю часть шеи, и он садится ровно, будто пристыжённый. Хочется ещё и рукава распустить, закатанные в какой-то необходимый для того момент. Заодно и рубашку застегнуть на все пуговицы. Но Юнги не даёт шанса и резко оборачивается с напитком в руке, держа стакан пальцами за ободок. Чонгук старается держать лицо и для этого сосредотачивается на платиновом блестящем браслете, сделанном в виде цветов. В голове вспыхивает одно из сообщений сестры, в котором она спрашивала совета: что лучше — цветы или планеты? Чонгук выбрал первое. — Паршиво выглядишь, Мин Юнги, — поддевает Сокджин и подмигивает Чонгуку. Жест поддержки или приглашения принять участие? Юнги хмыкает и подходит к панорамному окну. Что-то за стеклом привлекает его внимание и он говорит, не отрывая глаз о этой вещи за окном: — Стараюсь не красть твоих воздыхателей. — А когда это ты пытался их красть? Юнги с улыбкой качает головой. — Ты прав, тебя мне никогда не переплюнуть, красавчик,— делает глоток и облизывает губы. Чонгук молчаливо следит за мужчинами, пока не прикусывает кожицу на губе. Он уже долго сверлит взглядом чужую спину. Внутри всё натягивается в ожидании чего-то. — Джини, ты не мог бы оставить нас с Чонгуком наедине? — мягко обращается Юнги, повернув голову к старшему в кабинете. Сокджин, бросив на Юнги быстрый взгляд, переводит его на младшего. Искристые тёплые глаза настойчиво передают Чонгуку многозначительные сигналы, по большей части неясные. Кажется, что Сокджин всё понимает, поэтому мягко улыбается Чонгуку и соглашается продолжить приятное времяпрепровождение и диалог позже. Он отвешивает ещё лёгонькую шутку о худощавом телосложении Юнги и кивает на прощание Чонгуку. Непринуждённость и спокойствие окончательно уходят вместе с ним. — Мы едем в червивый дом, — сообщает Юнги после щелчка двери и наконец отворачивается от окна. Тут же впивается в Чонгука глазами. — Ты должен быть там вместе с нами. Чонгук опускает голову. У него на руке одна из вздувшихся вен, и он принимается водить по ней шершавой подушечкой пальца, надавливая с силой. Совершенно точно речь идёт о Юки и её первом серьёзном задании. — Посвящение? — сипит Чонгук и прокашливается. — Да. Особое событие, как ты понимаешь. Юнги ставит пустой стакан у края стола и, упираясь руками в столешницу, нагибается ближе к младшему. — Она удивит тебя. Чонгук поднимает глаза и встречается взглядом со старшим. Нет никаких сомнений в том, что сейчас он на волоске от падения в яму.

—

Вот был бы номер, если бы Чонгук ошибся с тем, что предположил ранее. Но нет. Всё очень реально и судьбоносно. Вслед за охранниками они входят в квартиру, которая больше напоминает помойку: обветшалая мебель, выцветшие обои и разящая прямо с порога вонь гнилой пищи. Чонгук не прикасается ни к чему, уворачиваясь от свисающих с потолка шелестящих ленточек, возможно, когда-то нарезанных в качестве украшения на праздник. Руки спрятаны в карманы, хотя их хочется прижать к носу и рту. Два пса и Юки встречают их в главной комнате, самой просторной и светлой благодаря большому окну. Сестра оборачивается. В первый раз за много дней Чонгук разглядывает лицо Юки: оно пронизано спокойствием и холодной сосредоточенностью. Волосы убраны в высокий хвост, а на руки надеты перчатки. Чонгука ошпаривает увиденное. Он неверяще таращится на Юнги — тот же не прикажет ей в первый же раз замарать ладони? — Юки, крошка, поясни брату, почему мы здесь. Интонация заговорщицкая, тёмная и недобрая. Юнги словно заклинание произносит, воздействуя на девушку гипнотически. Он обходит Юки со спины, ласково проезжаясь рукой по пояснице и устраивается возле окна. Дневной свет огибает его и возникшая темнота на его лице омрачает, обнажая наконец настоящее зловещее нутро. — Этот человек, — Юки указывает на сидящего на изодранном клетчатом диване мужчину с пышными усами. Рассказывает монотонно, без каких-либо эмоций, мёртвым и ледяным тоном: — решил познакомить поближе наших глубоко уважаемых друзей из полиции с нашими делами в порту. Чонгук припоминает новости, рассказанные несколько дней назад. О том, что некто настучал копам о складе в порту. После чего туда нагрянул рейд и накрыл хранение неотмытых бабок, хотя по заявленному фиктивному договору там должны были числиться стройматериалы. Весьма неприятная накладка вышла. Между челюстями мужчины зажата тряпка. Руки завязаны за спиной. Майка испачкана в коричневых засохших пятнах. Попытки достучаться мольбой и стонами потухают в безразличии. Всем плевать, но мужчина не прекращает. Псы нависают над ним, точно гарпии. Чонгук устраивается около входа, сбоку наблюдая за происходящим. Юки приседает на корточки и наклоняет голову. Некогда невинные и чистые губы кривятся в презрении. Пачкаются. Уродуются. — Скажите, мистер, — зло шепчет Юки, — вы знаете, что полагается за длинный язык? Остроконечный каблук наступает на голые пальцы стопы. Мужчина громко мычит в ответ, протестуя. На его пышных усах собираются капли слёз и соплей. Тело дрожит. Можно только представить, как внутри ломаются кости, и их острия прокалывают органы. Агония приближающегося конца. Страх и ужас на лице переступившего дорогу семье. Чонгук стискивает кулаки и вперивает взгляд в сестру. Сердцебиение разгоняется, клокочет кровь в жилах, температура повышается, и под руками точно так же, как и под коленками мокнет одежда. Истерика злорадно смеётся на задворках сознания. Её когти царапают что-то со зверским усердием, звук пронизывает тело и причиняет муку. Тихий смех вырывается наружу — это Юки потешается. Чонгук понимает, что это конец. — Преподайте урок нашему дорогому другу. Пусть у него больше никогда не получится сболтнуть лишнего, — отчеканивает Юки. Чонгук слышит в этом голосе чужого человека, бесчувственного и не знающего сострадания. Сестра отходит к окну, вставая рядом с Юнги. Окончательно становится понятно, какой она сделала выбор. Псы набрасываются на добычу. В чужой мольбе Чонгук различает просьбу, словно мужчина умоляет убить его. Но вместо этого псы отрезают ему язык и калечат ноги. Жить, чтобы не забывать ни на мгновение — семья ничего не прощает. Никому и никогда. Когда Чонгук всё же отрывает отрешённый взгляд от кровавой лужи на полу, он направляет его на стоящих в лучах света людей. Затянутых чернотой. Юки берёт Юнги за руку. Птица с белыми крыльями умирает внутри Чонгука. Часть его сердца погибает. Оказывается, разница существует: охуенно больно осознавать, что она отпустила его руку сама. — Вот и всё, Гуки, — с мягкой улыбкой вздыхает Юки. — Я стала частью семьи. Чонгук не чувствует, что дышит. Ему невмоготу выдохнуть ни слова. Отрезанный язык валяется на полу. Мужчина бьётся в конвульсиях и рыданиях, он стенает и не умолкает. Почему, чёрт возьми, только Чонгук слышит его? — Ты не рад? — неподдельно поражается сестра. — Нет, — хрипит Чонгук. Юки отпускает чужую ладонь и, стуча каблуками, подходит ближе к брату. — Твоя слабость делает тебя ничтожным, — жёстко выплёвывает сестра. Внезапно её пальцы тянутся к щеке Чонгука. — Но мы справимся с этим. Нежность в её голосе кажется притворной и гадкой. Чонгук хочет оттолкнуть её. — Ты должен понять одно — важна лишь семья, — с этими словами Юки начинает свой монолог, вливая в Чонгука не иначе как яд: — Я постоянно говорила себе, что это мой долг — стать частью фабрики. Вещи, плохие и страшные, неважно, они всегда будут окружать нас. Но если близкие люди будут рядом, мне насрать, в каком дерьме мне придётся испачкаться. Лишь семья и верность ей сделают меня непобедимой. Приняв это, я перестала бояться и убегать. Почему ты не можешь? Действительно. Почему, Чонгук? Мотая головой из стороны в сторону, ничего не изменить. Однако Чонгук не верит и глупо продолжает мотать ею. Юки пытается словить его руки, чтобы утащить за собой в темноту. Он отпихивает её и несётся прочь из этой квартиры. Прочь ото всех. Всё, что он может чувствовать, — это неконтролируемая паника, разрастающаяся в груди.

—

Стакана за стаканом. Бутылка сменяется другой. Названия на этикетках с замысловатым шрифтом даже не стараются отложиться в голове. Он не запоминает ни цвет вывески при входе в бар, ни имя бармена, который по собственному желанию с радушной улыбкой представляется и единожды пробует спросить, всё ли у Чонгука в порядке. Нихуя у него не в порядке. Чонгук салютует полупустой рюмкой и выпивает залпом. Натуженно он трёт ладонью губы до красноты и ощутимой рези. Ёбанный шум в голове не унимается. Несмотря на расслабленное тело, под кожей и костями всё отчаянно ноет и пульсирует. Его словно пропускают через тёрку, с нарочитой медлительностью трут его в мелкие клочья. Чонгук кусает себя за палец, чтобы почувствовать что-то другое. Однако боль от укуса не перекрывает внутренний крик. Когда глотать обжигающее и дорогостоящее говно становится почти невозможно, Чонгук поднимается на ноги. Расплачивается с большим процентом на чаевые. В бумажнике остаётся наличными не больше, чем на пачку сигарет, но как-то насрать. Преодолевая шатания, хватаясь за первые попавшиеся под руку предметы мебели или людей, он тащится к выходу и отмахивается от предложений вызывать такси для него. Чонгук грузно заваливается в машину и долго таращится на человека на другой стороне улицы. Тот в ободранной одежде и кутается в попавшие ему по счастливой случайности вещи. Чонгук видит себя рядом с этим человеком, брошенным и одиноким. Завёрнутым в подраное одеяло и с чумазым лицом. Этот бездомный отчего-то протягивает ему кусок сухого хлеба и улыбается частично дырками на месте предполагаемых зубов. Чонгук тоскливо усмехается своему жалкому самоутещению. На пассажирском сидении периодически мигает сотовый. Бесчисленное количество пропущенных и сообщений от разных людей. Чаще среди всех мелькает имя Юки. Впечатления ещё слишком свежие и острые. То, как она давила подошвой чужие пальцы, как усмехнулась, как равнодушно звучал её голос, приказывая покалечить человека, и как её пальцы вплелись в пальцы Юнги. Она сказала, что выбрала семью и ради неё готова на всё. Чонгук обессиленно падает головой на свои руки. Лоб прямиком утыкается в автомобильный гудок. Вой разносится по округе и звучит около тридцати секунд. Пока Чонгук не раздражается и не поднимает голову. — В жопу всё, — выдыхает раздавлено. Он рыдает, зарываясь в свои ладони. Отключается без сил. Ни одна живая душа не стучит в стекло, чтобы разбудить и поинтересоваться о причине такого ночлега или, возможно, предложить помощь. Как на зло, не попадается даже ни один патрульный отряд, чтобы потребовать объяснений от нарушителя порядка. Ему снится разлом в земле, что превращается в чёрную непроглядную бездну. И Чонгук падает в неё.

—

Пробуждение заслуживает того, чтобы кто-нибудь раскрошил его кувалдой. Потому что Чонгук стонет и просыпается от воя сирены кареты скорой помощи, что проносится по улице. Ему с трудом удаётся разлепить опухшие веки. Резь настолько пекущая и несносная, что сравнима с впрыснутым в глаза луковым соком. Из-за того, что он уснул в сидячей позе, его ноги затекли и теперь болезненно сигнализируют о необходимости срочной смены положения. Чонгук утирает потёки слюны в уголках губ. С едва открытыми глазами-щелочками, прикрывая лицо ладонью, он осматривает окрестность. Понимая, что он провёл ночь возле бара, Чонгук выдыхает надсадно и откидывает голову на подголовник. Он чувствует дерьмовое дыхание изо рта, кривит губы и принимается растирать глаза и веки. Головная боль не щадит и стучит болью в ушах и висках. Взгляд цепляется за валяющийся на пассажирском сидении смартфон. Несколько минут Чонгук сверлит его взглядом. В голове мелькает множество мыслей, связанных со вчерашним происшествием и его трусливым побегом. Воображение рисует разгневанное лицо Юнги — этого вполне достаточно, чтобы посочувствовать самому себе. Тем не менее Чонгуку придётся выслушать нотации и принять наказание. Юки же, безусловно, предложит свою поддержку и красные от слёз глаза в качестве доказательства небывалого волнения за брата. Чёрт. Упоминания сестры вонзаются в открытую глубокую рану. Сердце мучительно сжимается, наливается кровью и ударяет в грудь, точно камнем в потресканную фарфоровую вазу. Чонгуку больно и тошно. Если бы он мог обратиться кому-нибудь, он бы нагло попросил забрать у него боль и отчаяние, с которыми у него практически не осталось сил бороться. Несмотря на его выходку, ему нужно возвращаться. Глаза рыщут в поисках любой зацепки, чтобы оттянуть момент. Неожиданно Чонгук находит. На биллборде с рекламой духов Chanel. Чонгук бросает взгляд на приборную панель — часы мигают зелёным 8:41. Он заводит двигатель и выезжает на шумную улицу. Ему едва удаётся отыскать место для парковки. Чонгук заходит в аптеку, пустующую в ту минуту. Он выбирает первую попавшуюся зубную пасту и щётку, а также просит упаковку успокоительного, расплачивается секретной картой и уворачивается от пристального взгляда провизора. Возможно, мужчина в очках обеспокоен внешним видом клиента в помятой одежде, от которого разит перегаром. Но Чонгук только кивает в знак благодарности и быстро уносит ноги из светлого, пахнущего травами и лекарствами, места. Уже в машине он душит внутри себя приступ истерики. Старается успокоиться, медленно вдыхая и выдыхая. Он доезжает до кофейни с милым названием «Сладкая радуга», где заказывает себе крепкий чёрный чай. Пока его готовит приветливая девушка-бариста, Чонгук прячется в уборной. На него косятся незнакомцы, но, сталкиваясь с холодным пустым взглядом в отражении, они тут же отворачиваются и спешат выйти или пройти дальше. Чонгук чистит зубы около пяти минут. Отвратный запах мешается с мятной свежестью, бьёт в носоглотку и зудит. Въевшийся в одежду аромат Чонгук надеется перебить сигаретами. Сперва он решает проверить квартиру Тэхёна, где не застаёт старшего. Затем он едет в ателье. Он пишет лаконичное «Задняя дверь» и вынимает ключ зажигания. Тэхён выходит через две минуты. Пару мгновений они просто смотрят друг на друга и молчат. Чонгук ощущает дрожь в ладонях и хочет заплакать, уткнувшись лицом в шею старшего. У него даже успевает собраться влага в глазах. Но когда он замечает искусственную, неестественную бледность щёк и плохо скрытые очками мешки под глазами, Чонгук цепенеет. Его бьёт осознание и вина. Эгоисты всегда такие мудаки. Пальцы Тэхёна держатся за дверь и, вообще, он на половину туловища скрывается за ней, словно защищаясь от гуляющего в подворотне ветра и Чонгука. — Хён? — умоляющее зовёт младший. Тэхён стискивает челюсти так крепко, что на его щеках проступают жилы, которые могли бы быть отравленными червями под смуглой кожей. Он выдыхает и отвечает тихо, но сурово: — Надеюсь, тебе сейчас очень хреново, Чон Чонгук, потому что ты полностью заслужил это. Старший не приглашает его, а с раздражением отталкивает дверь так, что та грохает об выступающую часть стены. Чонгук хватается за ручку, едва успев. Он влетает следом за Тэхёном в его кабинет. — Прежде чем ты откроешь свой рот, я скажу тебе, что этот поступок навсегда останется на твоей совести и пусть она тебя сожрёт, — Тэхён рычит и предупреждающе выставляет палец. Пытаясь успокоиться, он расхаживает около стола, что завален различными швейными материалами, бумагой и образцами с тканями. Внутрь комнаты заливаются нежно-персиковые лучи рассветного солнца, придавая помещению прелестный тёплый вид. Тэхён ходит в свечение этих лучей и заставляет чонгуково сердце сжиматься от красоты и желания сдаться старшему. Чонгук стоит с опущенными руками. Бессильный и подавленный. Остаётся лишь наблюдать и ждать, пока старший остановится и позволит ему обнять себя. Тэхён вдруг спотыкается о какую-то вещицу на полу, матерится сгоряча и отпихивает её от себя. Сам не свой, он упирает руки в бока и глубоко и тяжело дышит. — Юки прорыдала всю ночь на руках у Хвиин, — раздаётся низкий голос Тэхёна. Звучит изнемождённо и горько. — Юнги разъезжал вместе с ребятами по барам и больницам, а ты просто не брал трубку и напивался бог знает где. К концу предложения старший переходит на вымученный шёпот. А потом пробивает Чонгука полным слёз взглядом. — Могло случится что угодно. Чонгук смотрит на него и распадается: заламывает брови и выставляет руки, чтобы не прикоснуться, но мысленно схватиться. — Я не мог, хён, — отзывается Чонгук и жмёт плечами. Он снова принимается мотать головой. — Это было невыносимо — смотреть на неё и понимать, что она убивает себя. Ту Юки, которую воспитывали наши родители. Добрую, чистую, жизнерадостную. Тэхён разворачивается к Чонгуку. — Такое ощущение, что всё было решено заранее, — продолжает Чонгук. — Просто должен был наступить подходящий момент. Она не сопротивлялась и легко сделала то, что от неё требовал долг. Чонгук слышит скрипящую боль в своём голосе. Такой он убогий и слабый. Он утыкается глазами в потолок. Сдерживается как может. Тем временем Тэхён снимает очки и ловко бросает их на стол. Смаргивает солёную пелену, что секунды назад жирно блестела в его глазах. — И она оказалась абсолютно права, хён. Я — слабак и неудачник. — Замолчи! — резко отрезает старший, а затем чуть тише добавляет: — Просто помолчи. Когда Чонгук чувствует аромат чужих духов, чувствует тепло рук на своей спине, чувствует мягкость чёрной футболки, чувствует опору в виде плеча, на которое он опускает свой подбородок, чувствует линии, что выводит старший на спине, успокаивающе шепча на ухо ласковые слова, он выдыхает. Когда Чонгук чувствует Тэхёна, ему становится чуточку легче. Он может дышать и ухватиться пальцами за чужую талию. — Ты никого не потерял, Чонгук, — говорит Тэхён и зарывается пальцами в густые тёмные волосы, жёсткие и жирноватые после долгой трудной ночи. — Возможно, тебе будет неприятно это слышать, но позже, я думаю, ты поймёшь, что далеко не все твои желания должны совпадать с желаниями других. Юки сделала свой выбор. Тебе сложно понять его, потому что ты думаешь иначе. Но что, если в её поступке есть смысл? Что, если она показывает тебе, что сопротивляться — это больше не выход? Чонгук вслушивается, но, кажется, не понимает, а, возможно, не хочет понимать. Он осторожно и с опаской отстраняется, чтобы взглянуть на старшего. Его поражает спокойствие в глазах Тэхёна. — Ты же знаешь, хён, прекрасно знаешь, единственное, что представляет собой фабрика — это мир жестокости и силы. Это мир, построенный нашими отцами, Юнги и моим, он принадлежит им. Они делали то, что считали нужным и важным. Но, чёрт возьми, почему я и моя сестра должны продолжать их дело? Я никогда этого не хотел. — Чонгук, ты не слушаешь, — с нажимом, но всё же мягко наступает Тэхён. Его ладони обхватывают щёки Чонгука, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Так уж сложилось, что ты и Юнги связаны. Он чтёт своё прошлое и никогда не отпустит ни тебя, ни твою сестру. Чонгук с трудом сглатывает. Слова врезаются в него стальными прутьями. — Нет, — шепчет в ответ Чонгук. По щекам катятся слёзы. Наверняка Тэхён чувствует влагу на своих пальцах, но рук не отнимает. Его тепло безвозмездно продолжает согревать и не отпускать Чонгука, словно ещё не утрачен шанс. На что? На то, чтобы переубедить его? — Нет, нет, нет, — повторяет Чонгук как заведённый. Он замолкает, когда безрассудная дикая мысль прорезает его голову на два сечения, как отрезок на бумаге. Внезапно его осеняет, и он с вылупленными глазами пылко озвучивает: — Давай сбежим? В Чонгуке зажигается надежда. Наступает его черёд хвататься за чужие щёки и шею, уповая на внимания и снисхождение, необходимое ему понимание. — Просто бросим всё, заберём Юки и уедем. Скроемся. Исчезнем. Забудем о фабрике, о долге, об ужасах, которые мы творим. — Чонгук, — пытается дозваться старший. — Ведь это выход, да? — Чонгук. — Мы всё продумаем. Юнги не сможет нас найти. — Чонгук! — Тэхён срывается на крик. Хлёсткий звук пощёчины звенит эхом в голове. Тэхён ударил его. В ответ младший отказывается осознавать, просто таращит глаза на человека, в котором, казалось, он нащупал покой и взаимность, к кому сердце жадно тянется во спасение, но от него брезгливо отворачиваются и растаптывают. Ему нужно знать причину. — Почему? — это всё, что он в состоянии прохрипеть. — Почему нет? Он впивается глазами в старшего и ждёт, чувствуя, как горячо пульсирует место удара. Тэхён обречённо вздыхает и отцепляет от себя чонгуковы руки. — Я не могу согласиться на это. Тэхён делает паузу, мучительно длинную, в течении которой Чонгук рассыпается по кусочкам. Старший прячет глаза и продолжает с интонацией смиренного, принявшего свою судьбу человека: — Юнги помог мне, когда я был на волоске. Он тот, кто поверил в нищего проходимца. Именно благодаря ему я стою сейчас в этой мастерской, о которой всегда мечтал, где занимаюсь тем, что люблю, и пытаюсь достучаться до человека, который мне небезразличен, чтобы помочь ему. В очередной раз Чонгук мотает головой. Он более не желает слышать ни слова. Выставляет руку вперёд в знак протеста и с силой стискивает челюсти, чтобы не заорать в лицо старшему. От разрывающей обиды и не менее жестокой и свирепой боли. — Чонгук, — попытка схватить за руку отсекается отталкиванием. — Не трогай. — Прошу, позволь мне обнять тебя, — просит Тэхён. Это отсылает в приятные мгновения, когда они были наедине, когда Чонгук издевательски замедлялся и дразнил, а Тэхён просил сладко, почти раболепно и умоляюще и откровенно таял в его руках. Но сейчас Чонгуку не до игр и не до чувств, которые он закрывает в ящике, дабы не мешались. Сейчас боль превозмогает чувство привязанности. Затуманивая рассудок, отбирая возможность мыслить здраво. Поэтому Чонгук не сдерживается и выплёвывает: — Иди к чёрту. Никогда до этого мгновения он не связывал и не желал связывать Тэхёна с такими отвратительными и разрушительными вещами, как злоба и гнев. Но теперь они заполняют его сознание, и причиной их пробуждения является Тэхён. Чернота затягивает его громко стучащее сердце. Ему противно и запредельно больно находится рядом со старшим. Он хлопает дверью. Так громко, что впору бы разбиться зеркалу или одной из статуэток на полках. Тэхён не бежит останавливать его. Прежний Чонгук солгал бы, если бы сказал, что не хотел бы этого. Но нынешний Чонгук поразительно легко делает шаги прочь из ателье. Стоит ему выйти на улицу, колкий порывистый ветер встречает его. Чонгук прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Не с первого раза у него получается закурить. Однако с первой же затяжкой он ощущает, что тонет. Под толщиной непробиваемого стекла он задыхается. Кричит от бессилия и страха, пока его рот, глотка и лёгкие заполняются холодной, тёмной, по-настоящему мёртвой водой. В агонии вспоминаются образы родителей. Любовь их едва горит, мерцает в окружении полной темноты и затухает, как затухают звёзды. Чонгук садится в машину. На дороге впереди валяется труп кошки, развороченный и грязный. Чонгук смотрит и ничего не чувствует.

—

Тишина на кладбище отличается от любой другой. Об этом с заверением сообщит большое количество людей. По обыкновению она оседает на плечах грузом и затягивает в желудке некий тяжёлый узел. В пору цветения деревьев и цветов ветер, играя с листвой и бутонами, превращает шум в мирный покладистый шелест, а в холода голые ветви сталкиваются и глухо стучат друг о друга. Здесь тихо и мирно. Кладбище — то самое место, что уравнивает между собой усопших: здесь нет ни бедных, ни богатых, ни молодых, ни старых. Незнакомые имена привлекают внимание и мысли сами закручиваются, точно шестерёнки, — и вот уже воображение подбрасывает варианты с возможной жизнью молодого парня или пожилой женщины. Пожалуй, среди многообразия постаментов, памятников и надгробий Чонгук ощущал бы себя вполне нормально, если бы не имена родителей на могилах. Он стоит между двух надгробий одинаковой прямоугольной формы. Его туфли погружаются в рыхлую влажную землю. Высеченные на камне имена прокручиваются на петле в его голове. Глаза бегают от мамы к папе. Чонгук зовёт их, но камни лишь молчат в ответ. Крохотная птица с перламутрово-синими крыльями садится сверху надгробия, маминого. Чонгук удивлённо таращится и от расползающейся в груди досады поджимает губы. Птица запевает, её пение такое же красивое, как и мамин голос. Внезапно она срывается и прежде чем улететь, подхватывает с могилы отца травинку, возможно, что-то съестное. Чонгук скалит стиснутые челюсти, в глазницах режет. Так хочется, хочется, чтобы они жили и были рядом. Но он один. Иногда так случается, верно? Он нервно крутит шеей и опускает голову вниз. На нём всё ещё белая рубашка в пятнах, тёмно-синий костюм в белую тонкую полоску, он не снимает его уже больше суток, хотя его стоило бы сжечь, облив керосином. Чонгук пережил в нём слишком много потрясений и разочарований, чтобы сохранить ему жизнь. Солнце выбивается из-за объёмных волокнистых облаков. Всё равнинное поле кладбища разрезают полосы тени и света. Чонгук попадает под одну из тёмных. Он рад, что здесь нет фотографий, иначе ему бы захотелось вышибить себе мозги. Улыбка близких людей тыкала бы ему в само сердце, где Чонгук собрал так много плохого и гадкого. Нет, он не плачет, но шмыгает и утирает капли соплей под носом. Он старался как мог. Боролся с темнотой, в которой по-прежнему бродит. Не понимая людей, что брали долги и не выплачивали их, что предавали, шли на опасный риск, ругая тех же людей, что растрачивали свои драгоценные моменты и не жили, Чонгук сопротивлялся злу и пытался держаться от него как можно дальше. Но, в итоге, он стоит у могил своих родителей и чувствует пустоту внутри себя. В каком-то смысле хорошо, что они не видят своего сына таким, растоптанным и слабым. Хвиин появляется тогда, когда Чонгук уже не может стискивать кулаки из-за боли. — Тэхён звонил мне, — голос доносится сзади, совсем близко. Стук её каблуков тут не слышен, поэтому Чонгук слегка вздрагивает от неожиданности. — Он попросил меня проследить, чтобы ты не натворил новых дел. Чонгук хмыкает. Как мило с его стороны. — То, как ты поступил, нельзя даже назвать глупостью. Ты наплевал на всех. Юки с ума сходила, как и мы, Чонгук. Ты мог хотя бы позвонить, сообщить, что жив. В выдохах между словами слышно напряжение, это как та грань, отделяющая натянутую резинку от порванной, за мгновение до. Тон упрекающий и в то же время взволнованный. Хвиин контролирует себя, но прошедшая ночь, видимо, стала непростым испытанием ещё для одного человека. Её рука хватается за рукав его пиджака и нетерпеливо дёргает. Чонгук поворачивает к ней голову. Хвиин меняется в выражении лица: уголки губ опадают и рот слегка приоткрывается, будто кто-то известил о дурной новости. — Что с тобой? — спрашивает, будто видит насквозь. Проницательность работает просто чудесно и исправно. Чонгук усмехается, закусив губу. Ему становится смешно, дико смешно. Он гогочет и различает в карих глазах нуны испуг и опасение. Беспокойство. Голое и первозданно чистое. — Хорошо, что ты не притащила их сюда, — прокашлявшись, Чонгук утирает выступившие слёзы. — А то я бы вскрылся ножом, который хён вечно носит с собой. Хвиин напрягается. Её плечи прыгают едва заметно вверх, и она прячет ладони в карманы тренча, сжимаясь и желая, вероятно, избавиться от мурашек. Чонгук делает глубокий вдох через нос и понимает, что нужно действовать. Необъяснимое веселье сменяют невозмутимость и серьёзность. — Я хочу спросить тебя, и мне нужно, чтобы ты ответила честно. — О чём? — недоумевает Хвиин. Она хмурится и губы её отвлекают. Чонгук задерживает взгляд на них. Перед ним его подруга, которую он никогда не смог бы сделать счастливой, но которая всегда была рядом с ним. — Знаешь, нуна, ты очень красивая, — отвлекающий манёвр и обманчивая нежная чонгукова улыбка, а потом он стирает все эмоции с лица и оставляет лишь вопрос, мучающий его последний час или последние годы? Он тихо спрашивает: — Что мне делать? Хвиин хмурит лоб. — Я не понимаю. Что ты имеешь в виду? Чонгук вздыхает. Кажется, ему на грудь свалилось глиняная плита. Тяжело. — Я потерял сестру. Человек, который мне нравится, не разделил со мной возможность, что показалась мне спасительной в то мгновение. И теперь я полностью раздавлен и не знаю, что мне делать. Помоги мне, нуна. Скажи, как бы ты поступила на моём месте. Солнечный луч обрушивается на их фигуры чересчур ярким ослепительным светом, и они щурятся от резкой смены. Но тот гаснет так же стремительно быстро, как и зажёгся. Хвиин долго высматривает что-то на лице младшего, а затем её плечи расслабленно округляются. Она отвечает и пускает в Чонгука стрелы, которыми являются пронзающие, но очевидные вещи, именно те, от которых Чонгук долго убегал: — Я бы наконец остановилась, Чонгук, — сглатывает и заправляет за ухо мешающиеся пряди волос. — Стоит прекратить сопротивляться, если ты не хочешь окончательно потерять своих близких. Единственное ценное в нашей жизни. Чонгук устремляет взгляд на большое дерево, растущее вдалеке на холме. Оно многолетнее, с размашистыми ветвями и с густо-зелёной листвой. Шумит и переливается в порыве дыхания ветра. Приятный и ласковый цвет радует глаза. Чонгук проникается облегчением. Возможно, ему просто нужно было услышать позволение на то, чтобы сдаться. Он осторожно кивает в ответ. Ладонь Хвиин мягко прикасается к чонгуковой щеке. — Мы не в силах разорваться на части, чтобы угодить миру, людям и собственным прихотям. Нам приходится делать выбор, с которым мы миримся. Мы стараемся находить хорошее, когда порой плохого слишком много. Нам чертовски везёт, что рядом с нами оказываются люди, которые дорожат нами. Именно так мы и выживаем. Губы Хвиин дрожат, и она растягивает их в улыбке. Блеск в глазах сгущается. — Ладно, — выдыхает Чонгук. Ладно. Улыбается широко-широко, сухая и нежная кожица растрескивается. Он слизывает металлический вкус крови с губ. По другой щеке скатывается слеза. Она разбивается о воротник рубашки. Значит, умри, прошлое. Ты ничтожно. Чонгук закрывает глаза и выдыхает всю тяжесть, накопленную временем. Возможно, вместе с ней он выдыхает и остаточные крупицы настоящего себя.

—

— Здесь жмёт? Тэхён медленно проводит пальцами по внутренней части бедра и запрокидывает голову назад, чтобы посмотреть на лицо. Глаза напоминают барьерное стекло, совсем по-другому приглашающие или скорее позволяющие; просто бесподобны и красивы отблески сладко-горькой покорности в них. Лучшее, что мог бы получить от него Чонгук. Сейчас он может чувствовать тепло чужой ладони, что сжимает хрустящую новую ткань брюк, и наблюдать за старшим. За его попытками принять Чонгука таким, каким он стал. Ведь ему больше ничего не остаётся. Чонгук усмехается собственному отражению в зеркале, вскидывая бровь. — Чуть выше, — шепчет, отвечая откровенным прямым взглядом. Руки спрятаны в карманы. Гладкая подкладка вынуждает кожу нагреваться и потеть. Как знать, быть может всему виной небольшое помещение примерочной с закрытым окном и Тэхён на корточках возле его ног. Пальцы старшего поднимаются выше и зажимают шов близко от горячей точки. Чонгук шумно выдыхает через рот. Намеренно, чтобы Тэхён услышал его. — Да, оно. Кончик языка утыкается в уголок и ведёт дальше по верхней губе. Чонгук хочет, чтобы старший сам сделал следующий шаг. Вопреки невысказанному желанию Тэхён поднимается на ноги. Двое оказываются близко друг к другу. В былые времена Чонгук ощутил бы, как тонет в глазах напротив, но сейчас он лишь нетерпелив и хочет по-быстрому, грубо и властно. — Мне нравилось твоё лицо с той высоты, — глумится, закусив губу. Тэхён невозмутимо смотрит в ответ и молчит. — Перепихнёмся? — широкая завлекающая улыбка. Чонгук не стесняется дышать горячо в бледное лицо старшего. Грязь внутри него, глубоко, теперь её очень много. Тэхён отступает назад, уворачиваясь от тянущихся к талии рук. Он подходит к вешалке и снимает с плечиков тёмно-бордовый пиджак. Возвращается и протягивает его в руки Чонгуку. — Юнги не станет ждать, пока мы с тобой потрахаемся, — звучит твёрдо, губ всё ещё не тронула ни улыбка, ни её подобие. Чонгук наклоняет голову и разъедает взглядом. Пытливо. Он ждёт иного ответа. Тэхён вздыхает и самостоятельно набрасывает на плечи младшего одежду поверх белой рубашки. — Вечером, — он встречается взглядом с Чонгуком в зеркале, — останемся вдвоём, забудем всё. Младший хмыкает, ухмыльнувшись. — Даже охуенный трах с тобой не поможет забыть о дерьме вокруг. Жёстко. Ударом ножа в сердце. Чонгук доволён, когда замечает перекошенное лицо старшего, испугавшееся и утратившее нечто хорошее, но лишь на мгновение. Затем Тэхён овладевает собой и принимает прежний вид. Старший долго всматривается в чонгуково лицо и бесцветно говорит: — У тебя что-то на лбу. Чонгук касается около брови, нащупывая что-то и следом сдирает высохшую каплю крови. Она крошится в его пальцах. Несколько часов назад он был на ферме и, кажется, кое-что пропустил, пока приводил себя в порядок. Чонгук усмехается. Юки была рядом с ним и её руки также были запачканы кровью, как и его. Юнги курил сигарету и выдыхал дым кольцами. Семья была с ним, и только это имеет значение. — Салфетки не найдётся? — спрашивает Чонгук, растирая крошку и завороженно глядя на пальцы. Тэхён удаляется в другую комнату. Пока его нет, Чонгук скучает и осматривает помещение. Взгляд натыкается на один манекен в углу комнаты. Чонгук подходит. Что-то влечёт его прямо к этому пластмассовому человеку. Безликая, без особенной формы губ, без оттенка глаз и зрачка, застывшая в одной позе фигура. Без мыслей и чувств. Чонгук всматривается. Его посещает удивительная мысль — перед ним зеркало, и он попросту видит самого себя. Смех рвётся наружу. На лице злая и тёмная гримаса. Чонгук тычет пальцем в грудь манекена и произносит с улыбкой на лице: — Я чувствую себя просто превосходно.

конец