sweet creatures

Мир в итоге сужается до четырех темно-серых стен – кажется, будто они мокрые от дождя, но здесь дождей не бывает. Прохладно и сыро, но удивительно уютно, что даже необъяснимо. Пахнет сигаретами и дешевыми женскими духами. У Минхена буквально чесотка от этого запаха. (Как же его сюда занесло?) У Минхена было многое: и жуткий опыт официанта, и коротание на первый взгляд безудержной молодости за прилавком сувенирного магазина, и раздача листовок, и волонтерство, и все-все-все, чего юная душа только может пожелать. Однако он ни разу не мог предположить, что в итоге окажется здесь, в полутемном сыром гараже, где среди гор неприметного пыльного хлама выделяется как-то предупреждающе ярко-красное широкое кресло. На нем сидит забравшись с ногами молодой парень и курит, и дым его дешевенькой сигареты отчего-то напоминает Минхену его юность в Ванкувере, на маленьких старых стадионах, на нескошенной колкой траве, на изрисованном белым мелом асфальте. Он был на вершине мира, а оказался здесь. Кто-то хлопает его по плечу. – Ты втянешься, – подбадривающе говорит ему тот, кого он уже знает – Юно, работающий здесь достаточно долго, чтобы знать все и про всех. – Тебе не повезло только, что ты летом пришел, таскаться придется практически беспрерывно и без выходных. – Ну, меня же не могли уволить по расписанию, – вздыхает Минхен. – Так когда я могу начать? Юно вместо ответа подзывает к себе сидящего в кресле парня. Тот тушит сигарету о подлокотник, бросает окурок прямо себе под ноги и нехотя встает, подходя к ним. Вблизи он еще более неприступен, что странно. Минхен даже немного боится того момента, когда им придется остаться наедине в тесной машине. – Что у тебя сегодня? – интересуется Юно и тянет вперед одну руку, большим пальцем стирая с нижнего века незнакомого парня отпечатавшуюся тушь. По Минхену проезжаются каким-то оценивающим взглядом. – Трое. – Поедешь с ним, – Юно кивает на Минхена. – Только слушай меня внимательно, Донхек, не вздумай его разыгрывать, как всех остальных. Донхек снова безмолвно его оценивает. Минхена начинает это раздражать. – А почему не с тобой? – спрашивает Донхек у Юно, даже не глядя на него. – У меня дела, – Юно отходит, открывает дверцу машины и приглашающе подмигивает Донхеку. – Будь умницей, детка. Видно, как Донхека раздражает это (наверняка уже привычное и повседневное) «детка»: прямо-таки выступает испариной на лбу, клеймит, жжется, зудит и мешает. Он молча и очень нехотя залезает в машину, демонстративно громко хлопая дверцей, и Минхен не сразу понимает, что ждут теперь только его. – С ним нужно быть строже, – советует напоследок Юно и быстро пихает в карман его пиджака маленькую сложенную вдвое бумажку, внешне напоминающую чек с заправки. – Там на обратной стороне мой номер, звони, если будут какие-то проблемы. Минхен благодарно кивает и отчего-то чувствует, что в машине его ждет ни что иное, как смертный приговор. За полуопущенным тонированным стеклом – глубокие и зоркие донхековы глаза. Он не выглядит как взрослый – больше напоминает какого-то демонического ребенка. Странно, но свою юность Минхен видит только так и никак иначе. Красивую и одновременно болезненно колкую. . Юно замирает на пороге, в проеме распахнутой настежь двери с пышным букетом бордовых пионов в руках. Ему кажется, что если сейчас вдруг он посмеет позвать тишину, она ответит ему и ответит весьма красноречиво: «Ты неудачник». Раз пощечина. «Он тебя не любит». Два пощечина. «Что у тебя есть на старой съемной квартире, кроме пачки рамена и последних двух сигарет?». Юно разувается и вдыхает полной грудью запах новизны, свежести, запах чужих денег. В этой квартире все пахнет роскошью, жемчужно-золотой и кисло-сладкой, как дорогое старое вино. Но стены давят Юно на виски. Не помогает даже окно на кухне, которое он распахивает настежь и в которое долго-долго смотрит далеко вниз, на машины и на прохожих, на навесы лавок со свежими фруктами и цветами. Это напоминает Юно, что нужно поставить пионы в вазу. Пока он делает это, неясная тревога вновь закрадывается в его дурную голову. Можно ли купить чужую любовь? Можно ли сделать это таким способом? Оставляя цветы на пустующем обеденном столе, Юно отодвигает прозрачный стул и садится на самый его краешек, чтобы ни в коем случае ничего не сломать и не испачкать. Цветы красивые. Но дорогие и пафосные. Юно прекрасно знает, что Тэен любит простые ромашки. Но Юте он об этом не сказал. Звонок телефона, знакомое имя на экране – Юно должен отвечать всегда, даже если находится при смерти. Даже если будет конец света, он обязан ответить. – Ты сделал все, как я просил? – Юта не любит приветствий. Юно, будто сквозь тысячу маленьких иголок в горле, отзывается тихим и однозначным «Да». – Про записку не забыл? – Нет, – лжет Юно, доставая из кармана маленький листок, на котором он должен был записать четко продиктованные Ютой слова. Должен был, но не записал. Юта в трубке (само)довольно усмехается. – Так вы что, действительно дарите ему эти апартаменты? – А что, похоже на шутку? – саркастично отзывается Юта, и на фоне начинают слышаться чужие голоса, неразборчивые фразы. У Юно всегда было туго с японским. – Я вернусь из Токио только в понедельник вечером, так что ответственность за мой подарок полностью лежит на тебе. Бывай. Он отключается, и Юно больше ничего не успевает спросить. Он вздыхает и открывает галерею, где среди расписаний авиарейсов, графиков работы бутиков, супермаркетов и кофеен, снимков чеков/ярлыков/объявлений пестрит весенней солнечной яркостью одна-единственная фотография человека. Живого настоящего человека. Это Тэен. Цвет волос он меняет почти каждую неделю, но здесь они у него нежно-розовые. На фоне – парк, чьи-то дети, их коляски, игрушки, песочницы, вывалянное в дорожной пыли мороженое, сливочные пятна на футболках и громкая смесь плача и смеха, которую Юно может слышать до сих пор. Это было их первое свидание и последнее для того времени, когда Юно еще не знал, во что он ввязался. В девятнадцать Тэен устроился на первую работу и радостно рассказывал об этом всем своим знакомым – даже тем, кому и вовсе не было интересно. Он прикрывался должностью кассира в «Макдональдсе», почтальона, даже уборщика, и только один Юно своими одинокими вечерами думал и гадал, откуда же у него постоянно новые засосы и царапины на шее. Спросить он не мог. Не потому что стеснялся – просто они с Тэеном тогда еще были друг другу никем. Какое право Юно имел разбираться? В это воскресенье Тэену исполняется двадцать один. Сейчас волосы у него красные, он тощий, вечно голодный и какой-то затасканный. Будто бы вся эта юность его по почкам отпинала, места живого не оставив. Юно любит его именно за то, что, каким бы он ни был внешне, под оболочкой все равно всегда остается тот самый летний мальчик из парка, мальчик с розовыми волосами и рожком бананового мороженого в руке. Еще не сломленный, еще настоящий, по-прежнему оживающий на фотографии в стареньком айфоне Юно. Он достает карандаш, разравнивает листок для записки на столе и собирается писать все, что ему было приказано писать: что-то о «ты самый ценный для меня, малыш», «люблю тебя» и прочую ванильную ересь, которая не стоит ни единого тэенового взгляда. Вот подарки у Юты дорогие, а слова дешевые. Юно пытается прикинуть, насколько плохо он поступит, если посмеет заменить их своими – может, и не дорогими, но честными и точными. Ему хочется курить. Как странно, что записка рядом с чужим букетом пионов все равно его, даже если стены этой квартиры грозятся заклеймить его как предателя и преграду на пути других к их фальшивому счастью. Но Тэен не любит Юту. Тэен никого не любит. Такой уж он человек. Как странно, что Юно по-прежнему пишет от сердца, даже если сердца этого остался ничтожный, выжженный гневом и (не)заслуженным одиночеством кусочек. «Если бы я мог, я бы вернул нам то лето». . – Так откуда ты такой? – Донхек впервые за восемь минут их поездки открывает рот, да и то старается звучать не особо заинтересованным – наоборот, он как будто делает одолжение. Минхен даже хочет усмехнуться и спросить: «Такой – это какой?», но понимает, что играться у него сейчас не получится. Он поворачивает на перекрестке, одновременно с этим открывая окно, чтобы наконец покурить. – Из Канады, – отвечает он только после первой затяжки. Донхек непонимающе вскидывает брови. – И что ты здесь забыл? – Под «здесь» ты подразумеваешь Сеул или должность телохранителя проституток? – Минхен усмехается, периодически сверяясь с навигатором, чтобы ни в коем случае не проехать нужный поворот. – Я подразумеваю «как же ты сумел так отчаяться, что в итоге оказался в нашем гараже», – не без сарказма объясняет Донхек. – Конечно Сеул. – Ну, сначала я съехал от родителей в Ванкувере, потом решил поехать учиться в Тэджон, потом в Тэджон меня не приняли, и пришлось мчаться в Сеул, – он тихо прокашливается, стряхивая пепел в окно, пока они стоят на светофоре. – На третьем курсе меня исключили за не самую хорошую успеваемость и драку с преподавателем. Дальше продолжать? – Я бы послушал, но мы уже приехали, – отвечает Донхек, и он действительно прав: блестящий черный линкольн останавливается аккурат напротив входа в дорогой отель, где посетителей выжидает улыбчивый швейцар. Донхек тянется на заднее сидение, где все это время беспризорно лежала его темно-бежевая кожанка, и накидывает ее на плечи; затем опускает зеркало и бегло поправляет волосы. – Как я выгляжу? Он поворачивается к Минхену и смотрит на него выжидающе. – Э-э-э… нормально? Донхек только недовольно цокает языком. – Юно-хен сказал бы «великолепно». И выходит из машины. А Минхен уже мысленно продолжает незаконченную ранее мысль: «Поступать заново я не захотел – вместо этого решил найти работу, потому что все привезенные из Канады деньги потратил на то, чтобы снять жилье. Меня подставляли и выгоняли из-за кражи, выписывали штрафы, грозились убить. Я напивался, сидел на наркотиках, трахался, дрался, и в итоге… я здесь. Самым сумбурным и неясным мне образом, но я здесь». «Вот как-то так». . Донхек возвращается часа через четыре, глубокой ночью, когда Минхен успевает уже два раза подремать, почитать книгу, сходить за кофе и порешать судоку на телефоне; он ни капельки не растрепанный, макияж на нем выглядит абсолютно свежим, и только жуткая усталость в его глазах выдает то, чем он на самом деле занимался. – Что ж ты на ночь не остался? – усмехается Минхен, наблюдая за тем, как Донхек во второй раз за день бросает свою кожанку на заднее сидение, предварительно достав из кармана сложенную вдвое стопку мятых купюр. – За ночь платить надо, – отвечает Донхек, пересчитывая купюры. – Домой вези, адрес забит. И Минхен тянется к навигатору. . – Сюрприз? – удивленно переспрашивает Тэен, садясь в машину и пристегиваясь. – Для меня? – Чему ты так удивляешься? – усмехается Юно, бросив быстрый взгляд на свои наручные часы, прежде чем завести машину. – Да, сюрприз. От Юты. – А, – Тэен будто бы даже тускнеет, и в его глазах вновь читается это привычное и сухое: «Как же мне надоело». Юно выруливает на проезжую часть и позволяет себе мимолетную слабость в виде якобы случайного соприкосновения своего предплечья с голым тэеновым. – Прости. Тебя, наверное, уже достало то, что он постоянно тебя в это втягивает. – Это моя работа, – только пожимает плечами Юно. Пока они едут, Тэен без конца смотрит в окно и периодически от нервов кусает ногти; потом, не замечая, кожу вокруг ногтей, и так до тех пор, пока на одном из пальцев не выступает кровь. Тем временем они уже останавливаются возле новенькой многоэтажки, где Тэена уже больше трех месяцев ждут его новенькие апартаменты, и Юно пытается вспомнить, куда он дел ключи. Уже тянется к бардачку, но замечает, как Тэен подносит безымянный палец к губам, слизывая кровь. – Дай сюда, – вздыхает он, и Тэен покорно протягивает ему дрожащую, почти детскую ладошку. В бардачке ключей не оказывается, зато оказывается аптечка, которая за все это время Юно пригодилась только единожды, когда одна из новеньких девочек упала на каблуках и разбила колени. В коробке под пластиковой белой крышкой оказываются ватные диски, перекись, антисептик, упаковка пластырей, пластинка каких-то странных таблеток и несколько презервативов. Тэен тут же вытаскивает один и заинтересованно рассматривает, вертя его двумя пальцами. – Ребристые, – усмехается. – Это ты для личного использования или заботишься о непредусмотрительных клиентах? Юно не отвечает (скорее всего, специально, но он и сам не может понять) и старательно заклеивает его палец пластырем. – Ясно, – вздыхает Тэен и бросает презерватив обратно в аптечку. . В пустой, громко молчаливой прихожей полутьма – маленький мокрый котенок, несмело сворачивающийся клубком у Юно на плече. Свободной рукой он кладет ключи на комод и включает свет, другой – продолжает закрывать Тэену глаза. Тэен сам хватается пальцами за его ладонь, как только слышит щелчок выключателя. – Сюрприз, – получается у Юно не слишком жизнерадостно, но он, подходя ближе и практически выдыхая Тэену в затылок, на одно ничтожное мгновение хочет верить, что этот большой, дорогой и страшный подарок – от него. – С днем рождения. Тэен как будто даже затаивает дыхание. Делает нерешительный шаг вперед, затем – еще один, и останавливается, когда по обе стороны от него оказываются закрытые двери. Одна – на кухню, другая – в спальню. Он оборачивается и смотрит на Юно непонимающе. – Юта купил мне эту квартиру? «Но не купил тебя, правда ведь?» – Да, – Юно кивает, как будто признается в каком-то преступлении. Потом он осторожно обходит Тэена и открывает дверь, ведущую на кухню. – Проходи. Тэен, скользя по натертому до блеска полу своими белыми носочками, смотрит по сторонам восторженно, как ребенок. Он подходит к букету пионов на столе и долго-долго смотрит на него, явно не решаясь прикоснуться. Юно замирает в дверях и просто запоминает Тэена таким – повседневным, уютным, даже без единой капли макияжа примечательным и ярким. Тэен читает записку и делает вид, что смысл ему понятен. – А почерк-то твой, – говорит он как будто самому себе и бросает бумажку обратно на стол. Затем подходит к окну и распахивает его настежь. Закуривает. – Ты еще не смотрел остальные комнаты, – напоминает Юно, подходя ближе и останавливаясь рядом с ним. Тэен вдруг вытаскивает сигарету изо рта, оборачивается и прижимается к его губам своими – недолго, но крепко – и следом выпускает в лицо Юно облако светло-серого дыма. – Прости, – вздыхает он и отворачивается, делая новую, на этот раз какую-то судорожную затяжку. – Не знаю, что на меня нашло. – Ничего, – с ледяным спокойствием отвечает Юно, шумно сглатывая и отводя взгляд. Странно горько, как будто вновь ожили давно умершие чувства. . В спальне персиковое солнце, что пробивается сквозь полупрозрачные шторы, убрано до кристальной чистоты и очень, очень тепло. Тэен падает на кровать, улыбается в потолок почти счастливо, почти правильно, почти по-детски. Юно снова идет за ним невидимой тенью, едва ли не спотыкается на пороге, скользит взглядом по стенам, и что-то у него внутри так болит-болит-болит, буквально ноет натянутой струной старенькой виолончели. – Юта прилетает завтра вечером, – Юно не хочется прерывать всю эту атмосферу, когда они оба, хоть и молча, делают вид, что эти апартаменты – только их, купленные ими, не подаренные никем; не хочется, но приходится, потому что это все еще его работа. – Думаю, он захочет увидеть тебя здесь. Тэен рассматривает пластырь, приклеенный Юно, на своем безымянном пальце. – А я никуда и не денусь, – и следом он смотрит на Юно как-то странно осуждающе. – Он ведь любит меня.