sweet creatures

«Если захочешь свалить отсюда – пиши». Это сообщение приходит Донхеку одним туманным утром с незнакомого номера – номера, который давно должен быть забит в его список контактов, но почему-то все еще не. Он с неким подобием улыбки перезванивает, и на том конце Минхен курит. Горькие, крепкие – как обычно. У Донхека от этого дыма, наверное, сломались бы кости. Он его странным образом чувствует. Даже сейчас. – «Пиши» и «звони» – это немного разные понятия, – упрекает Минхен, но не злится ни капельки; тон у него мягкий, спокойный, почти дружелюбный. Наверное, как раз потому, что сегодня у него выходной. В выходные все люди немного добрее, чем обычно. – Не знаю, что ты имел в виду под «отсюда», но прямо сейчас я хочу свалить из собственного дома, – спокойно отвечает Донхек, параллельно уже натягивая кожанку. Через полчаса Минхен стоит под его домом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Донхек видит его из окна и специально тянет время, докуривает дольше, но с тихим смехом прячется за шторой, как только Минхен его замечает и устремляет в его сторону укоряющий взгляд. – А обязательно было заставлять меня ждать? – недовольно бросает он, когда Донхек, запыхавшийся после лестницы, вылетает на улицу и останавливается рядом. Минхен не злится – просто так говорит. – Сегодня мы пешком. – Я знаю, – кивает Донхек и выходит вперед. Он изучил эти улицы лучше, чем свой собственный дом, который помнит уже весьма скверно. Правда, на Чеджу почти всегда было очень солнечно и пахло соленой морской водой. Что ни вечер – то налипший на пятки песок, потому что Донхек так чертовски любил сбегать ото всех и прятаться, купаться прямо в одежде, выкручивать липнущую к коже мокрую футболку, смеяться в одиночестве и говорить со звездным небом, загадывать желания, валяться на берегу и опаздывать на ужин, позднее выслушивая упреки от матери. – О чем ты задумался? – спрашивает Минхен, когда Донхек едва ли не начинает переходить дорогу на красный. Вдали небо становится оранжевым, пока еще полупрозрачные сумерки неторопливо стелются по асфальту, прямо у их ног. – О доме, – отзывается Донхек и прячет руки в карманы. На светофоре медленно истекают секунды. – Хочешь вернуться туда? Донхек пробует обратить все в незначительный повседневный разговор. – Не уверен, – он смотрит на Минхена в ответ. – А ты? Минхен не успевает ответить, потому что движение в один момент замирает, и они снова куда-то идут, спешат, не оглядываются и чуть ли не спотыкаются на каждом шагу. Донхек внезапно хочет молочный коктейль, поэтому они забегают в кофейню, где играет Honne и странно пахнет какими-то сладкими травами. «I’m nothing by myself», – и Минхен мысленно соглашается, пока смотрит в спину Донхеку, счастливо и немного кокетливо обсуждающему что-то с бариста. Сейчас спонтанно и странно тянет на теплые песни о любви, которой у Минхена никогда не было. . Они в коридоре отеля. Красно-золотом, тихом, ночном. Донхек прячется за колонной, обклеенной виниловыми обоями, и тихо хохочет в ладонь. Минхен рассматривает одинаковые двери с разными номерами и надеется, что их здесь никто не найдет и не выбросит обратно на улицу. Проскользнуть мимо охраны оказалось удивительно легко – наверное, потому, что в местах вроде этого ее не бывает слишком много. Здесь почти никто не отдыхает. Как здесь можно отдохнуть, если каждую минуту боишься что-то сломать? – Ну, я же не виноват, что он забыл указать номер, – фыркает Донхек, поправляя волосы перед огромным зеркалом в коридоре. Он замирает и смотрит на Минхена, который опирается на стену за его спиной. – Может, ты в машине подождешь? Минхен отрицательно качает головой. – Не подожду. – А ты что, – Донхек усмехается, пряча руки в карманы, – переживаешь за меня? – Ну, это входит в мои обязанности, – спокойно отвечает Минхен, и они долго молчат, и молчание это не значит ничегошеньки. Просто молчание в кофейно-бежевых стенах дорогого отеля, молчание ночью позднего августа, молчание в карманах минхеновой кожанки, где кроме сигарет и измятых чеков уже совсем ничего не осталось. Где-то тихо отворяется дверь. Минхен быстро проскальзывает за ближайшую колонну и прижимается к ней лопатками, медленно бесшумно выдыхая. Прячется, как мальчишка, про себя считает донхековы шаги. Потом выглядывает укромно из-за угла и видит только чужую руку на его пояснице, а следом – плавно закрывающуюся дверь. Минхен чувствует себя как-то неправильно, но не придает этому особого значения. Наверное, все просто так, как должно быть. Он ждет в машине полтора часа и почти засыпает, когда у него звонит мобильник. – Приезжай утром, – говорит Донхек сквозь тяжелое, сорванное дыхание. – Не жди. – Понял, – спокойно чеканит Минхен и сбрасывает, прежде чем успевает услышать что-то еще. И следом до боли сильно бьет рукой по рулю. . Тэен свои правила устанавливает так, что Юно действительно приходится быть слепым и немым. Молчать, ничего не говорить, не видеть, как беспечно он пропускает звонки Юты, старательно намазывая на губы клюквенный тинт перед зеркалом. Юно ничегошеньки не видит, курит и специально отворачивается. Тэен ему залез под пиджак, въелся в самую кожу, там, аккурат на спине, и крадется февральским морозом вдоль позвонков. Что ему нужно? Ломать? Чинить? Ранить? Излечивать? – Клиент заждался, – предупреждает Юно, постукивая указательным пальцем по циферблату наручных часов. Тэен снова смотрит на него в отражении. – Не кури в моей квартире. Осуждение у него получается совсем робкое, как будто он вовсе и не против. Юно не знает, как в ответ тактично попросить Тэена не целовать его; ни в этой квартире, ни в их стареньком гараже, ни где-то на улице в пустом переулке, нигде. Это чревато последствиями, а Юно не любит последствий; и когда былое внезапно возвращается колким ветром (и бьет по лицу беспощадно) он тоже не любит. Идиот, неужели так трудно сказать? – Я готов, – изрекает Тэен, выключая одинокую лампочку над зеркалом. Комната сразу погружается в закатную полутьму. Тэен мимо проносится ветром, и Юно не успевает понять, как они уже оказываются в машине. И все вокруг в тумане. Неоновые огни вывесок и светофоров плывут перед глазами. Юно будто под тяжелыми наркотиками, потому что видит все это, слышит дурацкую попсу по радио и чувствует, как в какой-то момент Тэен кладет голову ему на плечо. Дрим-поп. И все вокруг сразу ватно-облачное, розовое и сахарное. В салоне пахнет ликером и карамельным сиропом. Юно не думает, что он пьян; руки на руле и ноги на педалях – все нормально. – Ты не скажешь Юте спасибо за подарок? – Скажу, – Тэен тихо мычит. – Только когда он вернется. Снова зеленый; машина трогается с места. Юно усмехается. Не хватает ему в этом всем какого-то драматизма, что ли. Хоть его и навалом. – Он вернулся вчера. И Тэен снова, как тем самым летом, вздыхает спокойно и беззаботно, как будто его ничего не тревожит, как будто ему плевать, что он может умереть завтра, или через неделю, или прямо сейчас; прямо сейчас если Юно вдруг резко свернет направо и сорвется в пропасть (в реку) с моста. А Тэену плевать. Он не думает на минуты вперед. Впрочем, сегодня Юно умирать не хочется. . Мотель на окраине в лучших традициях бедных штатов. И все, что Тэен делает в итоге – сидит напротив Юно за тесным обеденным столиком, на котором нет ничего кроме стеклянной пепельницы и позавчерашней утренней газеты. На нем ярко-красная повседневная (почти домашняя) футболка, а волосы его небрежно растрепаны. Самым удивительным образом он пахнет ранней весной и первыми цветами; он пахнет дешевым кондиционером для белья и сигаретами Юно. Хоть Тэен и сам курит, но почему-то терпеть не может, когда это делают другие. Но Юно так беспечно выпускает дым ему в лицо мутно-серым облаком, что даже странно становится; и хочется задать много-много вопросов. Тэен вертит в руке полупустую пепельницу и неправдоподобно улыбается, чтобы заставить Юно поверить, будто у него все хорошо. Потом он встает и идет на балкон, якобы с целью проветриться, но на самом деле ему в который раз за вечер звонит Юта. В который раз за вечер Тэен так неоправданно странно предает самого себя и свое прошлое. Юно бы сказал, что его он предает тоже, но не имеет права. Они друг другу никто. А если люди смотрят друг на друга так, как смотрят они, и еще целуются иногда, это ведь не имеет никакого значения, правда? Тэен тихо хрипит в трубку что-то похожее на бесконечную благодарность. Юно так стыдно-стыдно, что им двоим всегда приходилось и приходится притворяться. А еще он старается не подслушивать, но позже, когда Тэен лежит на скрипящей кровати полуголый и мокрый, его безжизненный взгляд в потолок просто ломает Юно на части. Они, все они только трахают Тэена, но не любят. А Юно даже не позволяет себе его поцеловать, потому что думает, что это значило бы слишком много для них двоих; Юно даже не позволяет себе прикоснуться к нему, но воспоминания собирает так старательно, будто кроме них в мире и вовсе ничего нет. И если они исчезнут, то мир исчезнет тоже. – Закажем пиццу? – предлагает Юно, неуклюже падая рядом. Кровать действительно неудобная. – Только гавайскую, – тэенова категоричность даже пугает. – Ты же знаешь, что я терпеть ее не могу, – вздыхает Юно, но все равно тянется к мобильнику. . Они пьют в дешевых барах, останавливаются в мотелях, смотрят фильмы и играют в настольные игры, читают стихи вслух, пьют холодное пиво, задерживаются допоздна, а потом уже не спят до самого утра, как подростки, которым впервые в голову стукнуло осознание того, что можно попытаться так тайно и беспечно делать все, что хочется. Юно катает Тэена в тележке по супермаркету, потому что Тэен маленький, совсем как ребенок, и почти не растет (нет, правда, иногда он будто растворяется и может случайно спрятаться за тоненьким деревом – тихо и без единого звука, так, что у Юно едва ли не останавливается сердце). Тэен забрасывает себя сырными чипсами, банками газировки, сомнительными шоколадками; они даже не съедят это все и, скорее всего, выбросят, но какая разница, пока Юно живет в этом космическом осознании того, что Тэен тратит почти все свои чертовы деньги и абсолютно все свое время только рядом с ним. Он смотрит укоризненно, но все равно кладет в тележку любимые сигареты Юно. Юно думает недолго и возвращает их на полку. Тэен счастливо улыбается. . Все действительно хорошо всегда, кроме тех моментов, когда Тэену нужно работать. Юно за рулем от нервов почти подкидывает на месте – он отвозит человек шесть-семь за день, но с Тэеном всегда сложно и больно. Юно поправляет ему волосы, руками разглаживает воротник свободной рубашки, случайно задевая кончиками пальцев голую шею, и Тэен вздрагивает так, будто на кухне своей тесной съемной квартиры в два часа одной холодной ночи облился весь кипятком. – Удачи, – напоследок говорит Юно с поддельной улыбкой. Тэен кивает, распахивает дверцу и просто уходит. Уже даже не целует в щеку шутливо, как делал раньше. Наверное, это действительно тяжело – проявлять нежность к кому-то, когда даже не знаешь, что между вами происходит. И, наверное, никогда не узнаешь. . – По-твоему, насколько человек должен отчаяться, чтобы снять проститутку? Минхену даже интересно, с чего вдруг Донхек решается начать такой разговор. Он не знает, что ему ответить и стоит ли отвечать вообще; он точно не считает это отчаянием, тем более когда в голове вертится назойливое и противное: «Ну, тебя бы я снял». Да не снял бы. Смелости не хватит. – Богатые не отчаиваются, – спокойно отвечает он, выруливая на шумную дорогу, – они просто хотят развлечься. Донхек прячет во внутренний карман куртки очередную пачку купюр. – А как тогда развлекаются бедные? – Ты уверен, что хочешь узнать? – уточняет Минхен и без предупреждения сворачивает с нужной дороги. Десятью минутами позже он паркует машину – совершенно не вписывающийся в местный антураж объект – перед грязной, обклеенной афишами концертов дверью своего любимого бара. Внутри привычно шумно, пахнет кальяном и жуткой смесью чьих-то приторно-сладких духов. Минхен за руку тянет Донхека за собой сквозь толпу и только слышит, как тихо и немного взвинчено он смеется. – Шоты? – уточняет Минхен, когда они еле-еле добираются до стойки. Донхек отчего-то бесшумно смеется, склоняясь над натертым до блеска деревом, и молча кивает. А потом остается только удары сердца считать. Раз, два, три. Бит врезается в виски, и у Минхена болит голова. Они танцуют, и Донхек кладет вспотевшие ладони ему на плечи. Вокруг очень жарко – настолько, что дышится с трудом. Здесь нет роскоши в виде, к примеру, шелковых салфеток или столовых приборов из чистого серебра, зато есть громкая попса, вспышки света и смех. Так развлекаются, когда хотят заново почувствовать жизнь; полюбить ее, даже если в ответ она некрасиво отказывает и больно ломает кости. Минхену хочется накидаться чем-то и всю ночь заниматься сексом. В нем странной колкостью отзывается юность – хоть ему сейчас и каких-то несчастных двадцать пять, кажется, что все невинно-подростковое прошло бесследно еще лет десять назад. Юность в Ванкувере. Пустые стадионы, скошенная трава, яркое солнце, содранные коленки. Он предал это все ради одного момента, одного ничтожного момента, когда все, что имеет значение – мальчик с песочной кожей напротив, мальчик, пахнущий морем, безлюдным пляжем и совсем не тем детством, которое было у Минхена однажды. Удивительно, что он так проницательно видит Донхека былого, Донхека настоящего. Их вдвоем тянет куда-то к стене. Донхек курит. Ему, если честно, так ужасно это не идет. – Черт, – Донхек будто читает минхеновы мысли и тайком тушит сигарету прямо об стену. – Вот бы меня сейчас кто-нибудь снял. Скорее всего, они думают об одном и том же, но оба молчат, как стыдливые подростки. – А тебе мало? – Минхен усмехается. Он даже пытается быть ироничным. Но Донхек отвечает со всей своей серьезностью. – Мало. . У Юно неоправданно и некрасиво все болит и тянет внутри, когда он видит, как Юта и Тэен целуются. Это происходит в клубе, где они обычно собираются по пятницам, чтобы пить, танцевать и укромно (или не очень) прятаться в туалетных кабинках. Вот поэтому Юно ненавидит пятницы. Потому что Юта заметно загорелый после своего последнего отпуска и улыбается, как модель с обложки глянцевого журнала; потому что он нежно обнимает сидящего на своих коленях Тэена за поясницу и что-то долго и сладко шепчет ему на ухо. А если Юно попробует так сделать, то его, скорее всего, тихо уберут где-нибудь в переулке. Юта не приемлет соперников. Но Юно знал Тэена задолго до того, как он стал этим всем, и это чертовски неприятно осознавать. – Как дела? – спрашивает Минхен, как-то спонтанно и практически бесшумно оказываясь рядом; у него в зубах зажата незажженная сигарета. – Веселишься? – Пытаюсь, – нехотя отзывается Юно, пробежавшись по нему мимолетным взглядом. Минхен почти сразу понимает, куда он смотрит. – Это больно, да? – негромко спрашивает он, почти кладя голову Юно на плечо, как близкий-близкий друг. Юно тихо прокашливается и только молча опускает взгляд; у него даже щеки горят от какой-то вселенской злости на весь мир. – Понимать, что он не с тобой. Тэен тихо смеется и позволяет ладоням Юты блуждать под его футболкой. Юно совсем не больно. Ну, может быть, самую малость. Потому что в голове снова то лето, солнце, мощеная дорожка, банановое мороженое, непринужденный тэенов смех. Потому что следом – ночь в мотеле, робкие прикосновения, поцелуи закатного солнца на предплечьях, локтях, на ключицах и шее; натянутое до подбородка одеяло, смущенный смех и это тихое: «Что мы сделали, хен?». А что они сделали? – Прости, я сегодня не настроен на разговоры, – бросает небрежно Юно. И уходит прочь, слиться с музыкой и неоновыми бликами на стенах, а после вынырнуть в ночной туман и долго смотреть в темно-серое облачное небо, всем телом ощущая эту простую человеческую боль после короткого, но громкого взгляда, брошенного Тэеном куда-то ему в шею, аккурат в то место на затылке, которое он когда-то с большой и преданной любовью целовал. . Минхен изначально знал, что с его характером подобная работа ему противопоказана. Потому что он вспыльчивый собственник, не знающий меры и не имеющий чувства такта. Потому что у него руки чешутся как следует проучить клиента, на которого он не должен даже косо взглянуть. Потому что какого черта Донхека лапают со всех сторон, а он должен просто стоять и смотреть? – Ну и как это называется? – недовольно спрашивает Минхен позже, когда Донхека, очевидно, отправляют к бару, взять чего-нибудь выпить. – Эскорт, – как ни в чем не бывало отвечает Донхек и с улыбкой поворачивается к бармену. – Виски с колой и воды без газа. Они снова встречаются взглядами. У Донхека под нижними веками полосы полупрозрачного золотистого шиммера. Он без конца постукивает пальцами по стойке и дышит тяжело, нетерпеливо. Между ними двумя заметно искрится воздух, хоть Минхен и абсолютно трезвый и пьет эту чертову воду без газа уже второй час. Вообще-то, ему необязательно здесь быть, но томиться в машине кажется пыткой. Он мог бы уехать, но ехать ему некуда. Он привык прыгать выше головы, перевыполнять свою работу, делать даже то, чего от него не требуется. И иногда это заходит слишком далеко. Еще через сорок минут, когда рука богатого клиента ни на секунду не отлипает от донхековой задницы, а сам Донхек сквозь силу улыбается, слегка пьяно сверкая глазами, у Минхена начинают сдавать нервы. Его не останавливают правила, не останавливает то, что Донхек может его возненавидеть, не останавливает даже это твердое и однозначное: «Ты знаешь, сколько у этого клиента денег? Его ни в коем случае нельзя расстраивать». Но Минхену уже плевать. Он скорее сам по стенке размажется, чем позволит Донхеку заниматься тем, что доставляет ему дискомфорт. Он ведь здесь, чтобы защищать его, верно? – Убери от него руки, – относительно спокойно чеканит Минхен, хватая громко смеющегося клиента за локоть и практически силой заставляя его отлипнуть от Донхека, который сразу перестает улыбаться и весь бледнеет то ли от злости, то ли от страха. – Что, прости? – Убери руки, – повторяет Минхен уже громче. – Ему неприятно, ты не видишь что ли? А дальше ему, как и ожидалось, прилетает кулаком в лицо, и больше он ничего не помнит. Вернее помнит, но отрывисто – его бьют руками, потом ногами, потом волокут на улицу, и кто-то на фоне громко кричит; его бросают прямо на асфальт у пустующей автобусной остановки поздно ночью, и он не чувствует ни тепла, ни холода. И это, наверное, к лучшему, что он не чувствует ничего. И не видит, как через несколько минут Донхек вырывается на улицу следом, вырывается с наспех наброшенной на плечи курткой, растрепанный и заплаканный, и садится рядом на корточки. – Ты как? – и Минхен ничего не может сказать. Он видит его голые коленки, исполосованные старыми шрамами, и гусиную кожу. – Алло, Юно? – голос у него неистово дрожит. – Ты нужен. Да, сейчас. Он замолкает на несколько секунд, и они кажутся Минхену пыткой. – Только ничего не спрашивай, пожалуйста. . Юно серьезно намеревается оборвать все и что-нибудь с собой сделать, когда ему звонит Донхек. Голос у него ужасно напуганный и будто вовсе не его. У Юно сразу скручиваются в комок все внутренности, да так сильно, что на какие-то секунды он даже забывает про Тэена, который снова поехал к Юте, снова не пишет и не звонит, снова умело играется им, а после бросает, ненужного. Он, задыхаясь, запрыгивает в машину, и мчится практически неуловимо по полупустой ночной улице. Донхека, сидящего на корточках у автобусной остановки, он видит еще издалека. Следом – Минхена, скрутившегося в черт пойми что прямо на асфальте. Юно еле успевает притормозить и вылетает из машины, быстро подбегая к ним. Донхек тихо всхлипывает в кулак и даже не поднимает взгляд. – Что он уже натворил? – спрашивает Юно и тянется к голому запястью Минхена, чтобы нащупать пульс. – Подрался, – сквозь слезы тихо отвечает Донхек. – Не ной и помоги мне его поднять, – Юно спокоен настолько, насколько вообще можно быть спокойным в подобной ситуации. Донхек незамедлительно слушается, и вместе они осторожно поднимают Минхена с асфальта, забрасывая его руки себе на плечи. – Все в порядке? Донхек кивает. Кажется, что его тонкие, как спички, ноги вот-вот сломаются. – Ну ты додумался шорты надеть в такую холодину, – цокает языком Юно, пока они неторопливо передвигаются в сторону брошенной машины. – Так клиент захотел, – все еще дрожащим голосом и сквозь всхлипывания отзывается Донхек. . Когда Минхен открывает глаза, все вокруг странное и плывет. У него немеют руки и вообще все тело, но он все равно пробует подняться с некого подобия кровати в тесной захламленной комнатке. Почти сразу он замечает Донхека, уснувшего рядом в кресле, и осторожно тянется рукой к его голому колену. – Где я? – хрипло спрашивает он, как только Донхек испуганно распахивает глаза. – У меня дома, – отвечает тот почти безжизненно, лишь немного обеспокоенно. – Ты как? – Дай воды, – вместо ответа просит Минхен и шипит от ноющей боли в затылке. – Не дерись больше за меня, – просит Донхек минутой позже, протягивая ему прозрачный стакан. Минхен выпивает все залпом и тщетно пытается выровнять дыхание. Стены странно плывут перед глазами. – Тебе повезло, что Юта не узнал. Он бы тебя тоже избил, а потом бы уволил. – Ну и пусть, – отзывается Минхен, возвращая ему стакан. Донхек смотрит сначала на пустующее дно, а потом – снова на него; непонятливо и взволнованно. – Это моя работа – следить, чтобы с тобой обращались как следует. – А моя работа – позволять другим обращаться со мной так, как им вздумается. Минхен валится обратно на измятую подушку и смотрит в потолок, пальцами отдирая корочку засохшей крови с подбородка. Сейчас ему лучше не сталкиваться с зеркалами и любыми отражающими поверхностями. – У тебя все равно должна быть честь, – отвечает он почти шепотом. – Хоть какая-нибудь. Донхек не отвечает. – Подвинься, – говорит он вместо этого и легонько пихает Минхена в предплечье; тот отодвигается настолько быстро, насколько ему позволяет его саднящее и ноющее тело, и Донхек осторожно укладывается рядом, лицом к нему. – Пообещай, что больше не будешь творить ерунду. Минхен уже открывает рот, чтобы возразить, но Донхек добавляет: – Иначе откажусь от тебя, и меня снова будет возить Юно. Минхен медленно поворачивается к нему, устанавливая зрительный контакт, и между ними снова эта странная недосказанность. Лето, солнце, море и мокрый песок против пыльной весны без дождей, надписей на стенах и дешевого пива в жестяных банках. – Обещаю, – сдается он и только сейчас чувствует, что у него половина лица в маленьких пластырях. Он осторожно сдирает один и видит то, чему по неизвестной причине не удивляется – ракеты, планеты и маленькие звездочки. Детские. Приходится добавить шепотом: – Спасибо. – Это тебе спасибо, – шепчет Донхек прямо ему в губы, но не целует. А кажется, что до этого ничтожное мгновение; и, быть может, произошло бы то, что давно уже должно было произойти, но Минхен снова отключается – отключается от своей слабости, усталости и тепла, так приятно разливающегося по этой пыльной комнатке. Он не знает, сколько времени проходит так, но когда он приходит в себя во второй раз, Донхек мирно спит рядом в длинной, растянутой домашней футболке, и ноги у него в который раз голые, неприкрытые, замерзшие. Минхен инстинктивно натягивает на него какой-то ничтожный кусок одеяла и снова засыпает, по-ребячески стыдливо пряча лицо в подушке.