sweet creatures

– Что ты наделал? – Тэен пальцами цепляется за его рукав и шепчет, обжигая дыханием кожу чуть ниже уха. – То, что должен был, – отвечает Юно, вырываясь и проходя мимо. Тэен так и смотрит ему вслед – смотрит на то, как его уводят, чтобы «поговорить с глазу на глаз», и, наверное, думает, что он уже не вернется. Юно не знает, почему он делает все это, почему берет на себя чужую вину; но Минхен – хороший парень, и он определенно не натворил ничего наказуемого. Он защитил того, кто ему дорог. А Юно это все просто показалось отличной возможностью уйти и больше не издеваться над собой. У телохранителей проституток нет времени даже на свидания. Так как у них может быть время на любовь? – Ты был моей правой рукой, – вздыхает Юта, когда они выходят на улицу, на пустующий туманно-серый двор, и Юно угрюмо плетется сзади, но все еще ни о чем не жалеет. – Так что я могу тебя простить, если ты пообещаешь, что этого больше не повторится. – Я люблю Тэена, – резко выдает Юно, решительно поднимая голову, и все вокруг останавливается. Мимо проносятся ночи в мотеле, шуршание выстиранного одеяла, тихий тэенов смех и блеск его глаз, будто от дорогого шампанского, в котором они купались, купались и пели, и ни прошлое, ни будущее не имело никакого значения. Все, что было важно – его растянутая красная футболка, которую Юно постоянно стаскивал с одного плеча и целовал Тэена в ключицу. Даже если в то самое местечко его целовало множество незнакомых людей, даже если его тело принадлежало далеко не Юно, он все еще был тем самым Тэеном. Мальчиком из парка. Детской радостью. – Что? – у Юты голос будто обрывается. Он оборачивается и кусает дрожащие губы. – Что ты сказал? – Я сказал, что люблю Тэена, – Юно кивает в подтверждение своих же слов. – И он меня тоже, просто боится вам сказать. – Хенджун, – Юта зовет одного из рослых парней, стоящих за спиной у Юно. – Приведи сюда Тэена. Буквально через несколько секунд Тэена выволакивают на улицу, тащат, сильно и наверняка болезненно крепко вцепившись в руку, и когда он останавливается рядом, Юно видит на его бледном локте краснеющий след чужих пальцев. Тэен незаметно делает шаг ближе и легонько касается своим мизинцем его. У Юно от этого робкого жеста напрочь отказывает чувство страха. – Ты его любишь? – Юта небрежно кивает в сторону Юно. Юно с Тэеном переглядываются. У Тэена в глазах странная нерешительность, страх, который даже Юно ощущает отчетливо кончиками пальцев. И Юно понимает: он не признается. Хоть под дулом пистолета будет стоять, никогда не признается. – Нет, – Тэен подтверждает его догадки, хоть и голос у него дрожит. – Он в меня влюбился и пытался затащить в постель, но я не поддался. Юта лишь задумчиво хмыкает. – Понятно, герой-любовник, – он снова подходит к Юно. – Можешь поблагодарить, сегодня я тебя не убью. Но тактично попрошу исчезнуть навсегда. Юно кивает и закусывает губу. Исчезнуть навсегда. – И больше никогда здесь не появляться. И больше никогда здесь не появляться. Уходя прочь, напоследок Юно оборачивается. Юта обнимает Тэена за талию и что-то тихо шепчет ему на ухо, а Тэен смотрит на Юно самым стеклянно-пустым взглядом, на который он только способен. Самым бесчувственным, самым небрежным и незначительным. Но смотрит же. И позже, когда Юно сам не свой плетется вниз и в никуда по тихой вечерней улице, кто-то вдруг хватает его за рукав пиджака. Так небрежно-нежно, как может только один человек во всем мире. – Садись в машину, – требовательно бросает Тэен, вкладывая в его ладонь ключи, прежде чем Юно успевает остервенело вырвать руку. Он как-то случайно бросает взгляд на дорогу и видит, что рядом одиночкой стоит их темно-синий припаркованный форд; на этой машине Юно отвозил Тэена впервые, а сейчас она покоится здесь уже черт знает сколько, поцарапанная и пыльная. Аккурат возле их старенького гаража. – Я вернусь через десять минут. И Тэен убегает прочь, а Юно, сам не зная зачем, слушается. Ныряет в пустующий темный салон, не включает свет, кладет руки на руль и медленно выдыхает. Он только что избежал наказания. Но теперь перед ним стоит не менее важный выбор: взять и умчаться прямо сейчас, в одиночестве прочь по безлюдной дороге, или… ну, или дождаться любовь своей жизни. И Юно выбирает – любовь. – Ты бы видел его лицо! – восторженно вопит Тэен и валится на пассажирское, пока Юно заводит машину. По радио – какой-то шумный панк-рок с помехами, впереди – неоновые ночные огни. – Я ему сказал, что мне больше ничего от него не нужно и что я ухожу. И телефон прямо там разбил, представляешь? Юно вдруг начинает смеяться. – Я бы никогда не поверил, что ты сможешь так, – признается он, и Тэен в ответ на это театрально дуется. Юно переключает песни по радио, пока они стоят на светофоре. – Если он найдет нас, то уничтожит. – Уничтожит, – кивком соглашается Тэен, задумчиво глядя в окно. Потом он вдруг переводит на Юно полный решительности взгляд и хитро щурится. – Тогда давай спрячемся. . На Чеджу – рассвет. Донхек уже не помнит, как выглядят рассветы в месте, которое когда-то было его домом. Сейчас его дом – улицы Сеула, шумные и неоново-синие; пустые грязные переулки, чужие лица и руки, чужие деньги, сигареты и алкоголь. Он чувствует себя защищенным только на пассажирском машины, которая даже ему не принадлежит. И ничего у него больше нет. Но, наверное, лучше не иметь вообще ничего, чем то, что причиняет тебе боль? – С ума сойти, – вздыхает он, кладя голову Минхену на плечо. – Да, – соглашается Минхен. – Действительно. И следом забирает из донхековых пальцев едва зажженную сигарету. Закуривает, выдыхает, кусает нервно губы. Донхек невзначай находит его свободную руку и кладет поверх свою замерзшую ладонь. В доме Юты, где обычно живут они все, но сейчас совсем никто не живет, тихо и монохромно темно; теперь уже – и накурено. За окнами солнце давно село, но небо еще едва-едва светлое – донхеково любимое время суток. Они сидят на полу, опираясь на диван, где лежит какой-то старый журнал, пустая пепельница и скомканный колючий плед. У Донхека мерзнут коленки, так что он пьет коньяк из бутылки и так согревается. Минхен смотрит на него и вдруг тоскливо улыбается. – Я бы не смог признаться, – вздыхает он. – Не смог бы тебя потерять, понимаешь? Донхек качает головой. – Мы будто в драме какой-то, – честно говорит он и собирается добавить: – А ты… Но Минхен вдруг подается вперед и целует его, целует долго и жадно, бескорыстно и преданно; Донхек не помнит таких поцелуев. Он отодвигает подальше коньяк, кладет ладони Минхену на шею и настойчиво лезет ему на колени. Кусает его сухие, но мягкие губы. Чувствует его пальцы на своих ребрах, и дрожит, и почти смеется, потому что с детства боится щекотки. Но минхеновы прикосновения – точно тот самый песок, налипший на бедра, точно морская пена, мягко ласкающая кожу, точно солнце, что целует в скулы. И Минхен целует в скулы тоже. А после за ухом. И в шею. В полутьме Донхек тает под этим призрачным солнцем, дышит неровно, кусает губы, стаскивает с плеч кожанку, выворачивает рукава, отбрасывает всю одежду прочь, как ненужный мусор. А потом наклоняется ближе к Минхену, почти падает на него и до боли сжимает в руках мягкую ткань его водолазки. Минхен раздевается тоже, выравнивается и кивком предлагает хотя бы лечь на диван, но Донхек уже тянется руками к его ширинке и, изголодавшись, снова его целует. Последний раз Донхек трахался так еще когда был подростком. Слепо, безудержно, ярко. С синяками и пунктирами царапин на бедрах. С ноющими следами на шее, ключицах, на тонкой коже за ушами, даже чуть ниже, почти на груди. Нетронутой не остается ни одна родинка, ни один маленький шрам. Минхен заводит его руки за спину, не дает вырваться и кусается, пока Донхек даже не сдерживает себя и кричит, не совсем осознавая, что кроме них ключи от этого дома есть еще у нескольких десятков человек, и любой из них сейчас может беспрепятственно сюда войти. Мысль об этом странно заводит. Донхеку для оргазма много не нужно, и после он просто пытается отдышаться на чужом плече, пока слепо нащупывает рукой на полу сигареты. Минхен отбрасывает пачку куда-то в сторону, чтобы не было сил дотянуться, и, такой же задыхающийся, целует его в висок. – Не надо тебе курить. У Донхека даже нет сил возмутиться. – Какой же ты, мать твою, правильный. . В Ванкувере три:сорок ночи и четырнадцать градусов тепла. Позднее лето распускается в звездном небе кронами деревьев, ломаными кривыми веток, крышами домов, отблесками желтоватого электрического света из чужих окон. Молодой месяц. Неоновые баннеры, афиши, свежая разметка на проезжей части, фонари и круглосуточные киоски на обочинах. Но эти улицы помнят нечто другое. Помнят пыль, дни без дождей, кривые рисунки солнца и цветов мелом на асфальте, тихие уютные дворики, кусты чайных роз, вечерние новости по радио, запах топленого молока и свежих газет, запах мальчишеской юности и первой любви. Любви к дому. В Ванкувере три:сорок ночи и четырнадцать градусов тепла. Один из мальчишек уже никогда сюда не вернется. . На Чеджу жара даже в августе ночью. Морская пена щекочет детские щиколотки, мокрый песок противно липнет к пяткам. Вдалеке – луна за густыми облаками. Искрами шампанского сверкают у горизонта корабли – маленькие, размером с половину пальца. С одного запускают фейерверки, и по небу будто разливают краски всех оттенков желтого, красного, синего; насыщенного и живого. Жизнь кипит, поднимается морскими волнами и накрывает с головой. В прибережных домиках всегда уютно, убрано и тихо. Не играет даже старенькое радио в гостиной. Только тихо шипит что-то на кухонной плите, и одинокий мотылек бьется в оконное стекло, тщетно пытаясь выбраться наружу. Никто никому не звонит, никто никого не ждет. На Чеджу жара даже в августе ночью. Даже если море замерзает. . Проходит ровно три месяца с того дня, как Юно и Тэен исчезают бесследно, и никто больше не пытается их найти. Все говорят, что они как Бонни и Клайд. – Я думаю, мне нужно задать этот вопрос снова, – решает Донхек, бегло пересчитав пачку купюр и спрятав их в бардачок. Минхен смотрит на него внимательно. – Ты презираешь меня? – Ни капли, – Минхен отрицательно качает головой. – И не ревнуешь? – снова спрашивает Донхек, на этот раз с сильным сомнением. – Ревную, – здесь Минхену приходится сдаться. Донхек вздыхает и тянется к нему за недолгим, но глубоким поцелуем. – Ну, у нас же свободные отношения и все такое, да? – с ободрительной улыбкой уточняет он, отстранившись. – Ага, – живо кивает Минхен, но мысленно добавляет: «Наверное». И они трогаются с места навстречу бессонному огнистому вечеру. Донхек включает Битлз на старенькой кассете и набирает воздуха, готовясь подпевать. Минхен поглядывает на него изредка и с безнадежной улыбкой. Наверное, в этом и суть разных стран, городов, разных координат на карте. Часто им просто не суждено сойтись.