sweet creatures

Юно совершенно некрасиво, киношно напивается в одиночестве, сидя на подоконнике над раскинувшимся внизу ночным городом. Тэен звонит ему в шестой раз, и в шестой раз Юно не отвечает. Звонит в седьмой – и снова ничего; настойчивый. Но Юно хочет, чтобы Тэен хотя бы единожды разделил с ним всю эту горечь невзаимности. Когда стучишь, а тебе не открывают. Звонишь, а тебе не отвечают. В одиннадцатый раз у Юно сдают нервы. – Что? – он почти кричит в трубку. – Где ты? – Тэен совсем ослабший и, судя по голосу, жутко заплаканный. – А тебе какое дело? – небрежно бросает в ответ Юно и выливает остатки противного разбавленного виски прямо в окно, чтобы налить себе чистого. – Надоело трахаться со всеми подряд? – Я приеду, – игнорируя его слова, с дрожью отзывается Тэен. – Не смей. – Нет, я приеду, – уже громче и настойчивее. Юно ожесточенно сбрасывает и почти швыряет мобильник в противоположную стену, но вовремя останавливает себя, потому что понимает, что ему все еще нужно смотреть на ту единственную тэенову фотографию, что у него есть, по ночам. Это самое ужасное, что могло с ним произойти. Он стал зависим. . Когда дверь настежь распахивается дрожащей рукой после четвертого звонка, Юно очень пьяный и заметно пошатывающийся, а Тэен очень взвинченный и заметно решительный; будто настроенный на что-то важное, но Юно никак не может разобрать и вообще разглядеть его сквозь туманную дымку размытого света из подъезда. Но вот за тэеновой спиной захлопывается дверь, и они оба ныряют в полутьму. Юно, чтобы не упасть, опирается на вешалку, и с нее разом падает на пол несколько курток. – Привет, – говорит Тэен, как будто просто чтобы не молчать, и тут же бросается прямо на него, целуя с каким-то чудовищным, ужасающим голодом. Не зная, куда деть свои руки, Юно крепко обнимает его и изо всех сил прижимает к себе, чтобы между ними не осталось ни единого ничтожного сантиметра этого невыносимо кошмарного расстояния. И, похоже, сейчас Тэену плевать, что Юно пьян, что до этого скурил полторы пачки «этих противных сигарет» и что Юно просто, черт возьми, ненавидит его настолько, что вся его сущность готова об этом кричать. И кричит. – Стой, – Юно практически отрывает его от себя и в темноте пробует посмотреть в глаза. – Что ты делаешь? – То, чего ты хочешь, – незамедлительно отвечает Тэен, хаотично расстегивающий пуговицы на его рубашке. – То, чего мы оба хотим. И он прав. Страшно, но он прав. Юно не позволяет ему ничего сделать и просто берет на руки; шатаясь, тащит в сторону спальни, в полутьме спотыкается о ковер, но не падает и героическими усилиями доводит их двоих до кровати. Тэен падает прямо на одежду Юно – выстиранную до хруста, небрежно разбросанную; он еще не успел разложить ее по полкам в шкафу. Тэен стаскивает с него рубашку, расстегивает ремень на брюках, параллельно хаотично целуя в шею и ключицы. У Юно все внутри дрожит от его неподдельной странной нежности, и даже сквозь туманную пелену в голове и глазах он отчетливо понимает, чего действительно хочет. Чего он действительно хотел все это время. Так долго, так долго после всех тех робких прикосновений под хрустящим белым одеялом в мотеле, после всех осторожных и нежных поцелуев в виски, щеки и под кадыком. Тэен постанывал тихо, но очень красиво – так, что с каждой секундой его хотелось все больше и больше. Отвратительно, но Юно все еще помнит их первый раз точно и до малейших деталей. И он снова целует Тэена в его прежний шрам на плече – тот самый, напоминающий сердечко. Странно, но сейчас плевать даже на то, что буквально вчера его точно так же трахал кто-то другой. Юно закуривает прямо посреди процесса, потому что знает, как кошмарно это Тэена злит и заводит. Тот тихо ругается, но весь его противный шепот неминуемо срывается на стоны, и он откидывает голову назад, и тянет себя за волосы, и один раз случайно врезается макушкой в изголовье кровати. Юно царапает его голые нежные бедра, хватается ладонями за угловатые колени, наклоняется и выпускает мутный дым прямо ему в лицо, во влажные искусанные губы с остатками клюквенного тинта; трахает так, как не трахал никого и никогда. Сносит крышу мысль о том, что Юно – единственный, с кем Тэен занимается сексом не потому что должен, а потому что хочет. Просто хочет капризно и громко, как ребенок – вкусную конфету или красивую игрушку с прилавка. – Быстрее, – дрожа и обрываясь, просит он, хватаясь руками за предплечья Юно. Тот нарочно не ускоряется. Только здесь он может издеваться и изводить, бесстыдно мстить каждым движением. В обычной жизни он себе этого не позволит. Здесь – другая жизнь. – Пожалуйста. Тэен до боли впивается ногтями в его кожу, но Юно терпит до последнего, прежде чем сорваться. Он знает, что долго будет ненавидеть себя за слабость. . Утром они оба упорно молчат. Ровно до того момента, пока у Юно не сбегает кофе на плите. – Черт, – ругается он, и бесшумно оказавшийся рядом Тэен миролюбиво протягивает ему тряпку. – Спасибо. Потом они сидят за столом, Юно нехотя пьет неудавшийся кофе, а Тэен поедает фисташки из стеклянной вазы. Они стоят там просто для украшения – Юно никогда их не ест; он любил их раньше, но только пока не узнал, что Тэен их любит тоже. Юно чувствует себя крайне паршиво после всего, что случилось ночью, а потому намеревается позвонить Юте и выпросить выходной. Он приподнимается из-за стола, смотрит по сторонам и понимает, что совершенно не помнит, куда вчера забросил телефон. Звонки Тэена его так разозлили, что он вполне мог просто выкинуть его в окно. – Что-то ищешь? – осторожно интересуется Тэен, раскусывая очередную фисташку. – Мобильник, – вздыхает Юно. – Набери меня, пожалуйста, иначе долго буду искать. – Без проблем, – отзывается Тэен и идет в прихожую, чтобы достать из наспех снятой и брошенной прямо на пол куртки телефон. Он возвращается на кухню и, пока Юно в который раз за утро курит, с ногами забравшись на подоконник, звонит ему. Мобильник оказывается на одной из столешниц, среди завалов пустых бутылок из-под виски и пачек от рамена, который Юно вчера от нервов сварил весь сразу и так к нему и не прикоснулся. – Нашел, – и Тэен уже собирается протянуть ему пропажу, но вдруг замирает и пристально всматривается в дисплей. – Та фотография… – Отдай, – Юно спрыгивает с подоконника и пробует отобрать мобильник, но Тэен успевает ловко увернуться и делает шаг назад, к стене. – Отдай, кому говорю. – Так много времени прошло… – с ностальгической улыбкой произносит Тэен, не поднимая взгляда от экрана. – Ты даже на контакт поставил. А мне шел розовый, правда? – Да, – отвечает Юно и все-таки выхватывает из его рук телефон, сбрасывая вызов и блокируя экран. – Лучше, чем этот кошмарный красный. – Так Юта захотел, вот я и покрасил, – спокойно отвечает Тэен. Как будто это не засосы Юно сейчас украшают его шею так заметно и ярко. Наверное, с ним карма играется. Иначе он не понимает, за какие грехи ему Тэен. . В комнату медленно вползает утренний туман. Минхен находит в себе силы помыться, покурить и выпить воды. Когда он, прихрамывая, доходит до кухни, Донхек сидит по-турецки на полу и, очевидно, листает ленту новостей в телефоне. У него всю шею украшают чьи-то засосы, будто пятна темно-винной гуаши, и тонкие продолговатые линии царапин от чужих ногтей. Минхен смотрит долго и сам не знает, что чувствует. – Как ты? – спрашивает Донхек, глядя на него через плечо. – Нормально, – и Минхен плетется к холодильнику, не зная, что надеется в нем увидеть. Внезапно, тенью оказавшись у него за спиной, Донхек долго молчит. – Слушай, – в итоге выдает он как-то неуверенно и слабо. Минхен оборачивается и вскидывает вопросительно брови, – а ты презираешь меня? За то, чем я занимаюсь. Минхен сглатывает и даже не думает. – Нет. Донхек кивает, но создается впечатление, что он ни капельки ему не верит. Ну и пусть. Конечно, думать о том, что Донхек каждый день спит с разными людьми, да еще и за деньги, – странно; видеть и осознавать, что у него есть для этого все – внешность, фигура, открытость и игривость – вообще не из мира сего. Он мог бы стать чем-то иным, выбрать что-то другое. Но он не стал и не выбрал. – А почему ты спросил? – Минхен разворачивается полностью и опирается спиной на закрытый холодильник. – Все презирают, – Донхек пожимает плечами. – У меня даже нет друзей из-за этого. Но разве я делаю что-то плохое, если мне просто нужны деньги? Минхен хмурится. – Тебе в любом случае не следует держать рядом с собой людей, которые не принимают тебя настоящего и то, что ты делаешь. Даже если для кого-то это неприемлемо и грязно, и они считают, что о таком лучше помалкивать. Какая разница? – Вау, – Донхек странно улыбается, – говоришь, почти как мой психолог. Только он думал, что я мойщиком туалетов работаю. . Если бросаться из крайности в крайность, в прошлое, то для Донхека все вечера одинаковые. Все без исключения. Когда нет заранее запланированных клиентов, он устало и потерянно плетется по обочине, затасканный и с размазанным макияжем, как в лучших традициях жанра. Если везет – в итоге рядом все-таки кто-то да тормозит. Если нет – Донхек возвращается домой, ложится в кровать и до утра просто бездумно смотрит в стену, потому что спать по ночам он не привык. У него вообще ненормированный график; несбалансированная жизнь. Он не знает, что такое повседневность. Что такое – выходить за продуктами, выбрасывать мусор, покупать корм домашним животным, читать, рвать и сжигать утренние газеты. Он почти никогда не ест дома, да и животных у него нет никаких; а в газетах уже давно ничего полезного не пишут. У Донхека будто и вовсе нет жизни. Вернее, она есть, но только в те моменты, когда он ловит странный экстаз от чужих прикосновений на своей голой коже, от чужих губ на своих губах, от грубости, смешанной с нежностью, потому что клиентам не позволено переходить черту. Он не видит и не чувствует себя без этого. Наверное, он никогда не сможет остановиться, остепениться и подарить всего себя только одному человеку. Он вообще представить не может, как это – каждое утро просыпаться в одном и том же месте. Наверное, ужасающе скучно. .

неделю спустя.

– Слушай, если тебе еще тяжело, то я могу попросить Юно, – Донхек обеспокоенно кладет руку ему на плечо, и Минхена этот простой жест странно согревает изнутри. Он хрустит костяшками пальцев и уверенно кладет руки на руль. – Я в порядке, – и он говорит абсолютную правду, только Донхек смотрит на него с крайне недоверчивым видом. – Серьезно, я еще хоть сто раз за тебя подраться готов. – Не надо, – под нос бормочет Донхек, и они неторопливо трогаются с места. В тишине, прерываемой только странно неспокойным донхековым дыханием, Минхен чувствует себя удивительно расслаблено; как дома, о котором он уже почти не помнит, хоть и живет мыслями о том, что это так. Нынешняя жизнь его не то чтобы ломает, но просто как-то странно меняет, начиная с малого и заканчивая чем-то большим и важным, чем-то, чего Минхен прежде чувствовать не умел. Как сейчас, когда Донхек осторожно кладет свою руку поверх его. И кажется, что между ними действительно что-то проскальзывает, из одинокой искры вспыхивает целый огонь, но потом машина вдруг останавливается, и сказка обрывается снова. Донхек поправляет волосы, улыбается как-то подбадривающе и выходит, сверкая своими шикарными, почти полностью голыми ногами слишком очевидно. Он любит внимание, и Минхен смотрит долго-долго, а потом, когда дверь подъезда закрывается, ему кажется, что он вдруг теряет что-то очень важное. Но не может понять, что именно. Он включает радио, откидывается назад в водительском кресле и пробует подремать. Примерно через десять минут дверца машины распахивается. – Его нет дома, – Донхек плюхается на пассажирское. – И трубку не берет. – И что теперь? – Минхен не то чтобы расстроен. – Не знаю, – Донхек вздыхает и треплет себя по волосам. – Нужно потеряться где-то. Минхен, наверное, только и ждал этих слов. – Идеи? – он тщетно прячет улыбку. Донхек смотрит на него совсем безнадежно, но в итоге улыбается тоже. – Поехали в бар. . В последний раз Минхен так напивался, когда ему было семнадцать. Вокруг плывут и размываются странные розово-зеленые огни, все горит и искрится, пылает; они плетутся пешком, потому что ну куда тебе за руль, хен, и Минхен почти падает с каждым шагом, но упорно продолжает стоять на ногах. Донхек идет рядом, забросив одну руку ему на плечо, а в другой у него полупустая бутылка виски. Он смеется. Минхен фокусирует на нем взгляд и думает, что самую малость влюблен. Но только совсем чуть-чуть. И он подавляет это. Вокруг тихо, еще светло, и неба так много-много. – Кажется, это наш гараж, – изрекает Донхек, внезапно остановившись. Он поворачивается к Минхену и молча ожидает ответа. Минхен улыбается и узнает – да, действительно, их родной гараж. Вот здесь они впервые познакомились. Ужасно романтично. Почти тошнотворно. Донхек сидел в старом, подранном красном кресле и так некрасиво курил, что Минхену хотелось переломать его сигарету (а следом и его позвоночник) надвое. Донхек напоминал мальчишку, тайком стащившего пачку винстона у отца. Будто назло Донхек достает сигарету. – Не надо, – Минхен бьет его по руке, и злосчастная выпадает прямо в лужу воды на асфальте. Донхек непонимающе хмурится. – И вообще, бросай курить. Это вредит здоровью. В ответ на это Донхек только закатывает глаза. . Минхен трезвеет внезапно и резко, и происходит это как раз в тот момент, когда они с Донхеком целуются, сидя в злосчастном красном кресле. Минхен собирает паззл, картинку по кусочкам – его руки на бедрах Донхека, сидящего сверху, а губы – где-то на Млечном Пути из маленьких, почти незаметных родинок, складывающих незамысловатую дорожку на его шее, от кадыка до ключиц. – Стой, – Минхен отлипает и выдыхает. Наваждение медленно исчезает. – Погоди. Донхек, все еще обнимающий его руками за шею, вопросительно заглядывает ему в глаза. – Я не заставлю тебя платить, если ты об этом, – тихо усмехается он и снова наклоняется за поцелуем, но Минхен отворачивается. – Что такое? – Я не хочу так, – Минхен сглатывает, миролюбиво окольцовывая руками его голую поясницу. – Как? (Донхек же засмеется, если Минхен скажет «без взаимности», правда?) Ну, ладно. – Слезай, – просто говорит Минхен, и Донхек слушается, пересаживаясь на подлокотник. Он снова закуривает и отворачивается, только мимолетно поглядывая на Минхена через плечо. Минхен зарывается пальцами в волосы и устало откидывается на спинку кресла. – Не обижайся, ладно? Алкоголь отпускает слишком быстро, и прежнее веселье куда-то испаряется. Донхек только затягивается и пожимает плечами, с которых заметно соскальзывает расстегнутая атласная рубашка. – Да с чего бы мне… . – Как вы поняли, я не премировать вас пришел, – изрекает Юта, неторопливо расхаживая со стороны в сторону и вертя на пальцах свои снятые с запястья золотые часы. – Некто сообщил мне, что один из вас недавно подрался с клиентом. Минхен, стоящий в самом конце ряда, вздрагивает и ищет взглядом Донхека, привычно сидящего в кресле с какой-то курящей девочкой на коленях. Они переглядываются, и Донхек резко бледнеет, становится взволнованным и даже в какой-то мере напуганным. Но пугаться здесь нужно только Минхену, потому что сейчас он либо лишится работы, либо жизни. – И теперь мне очень хочется узнать, – Юта останавливается аккурат перед ним, пристально заглядывая в глаза, и у Минхена кровь в жилах почти леденеет, – кто это у нас тут такой смелый. В этот момент Минхен некстати (или очень вовремя) вспоминает о множестве ссадин на своих руках и сбитых костяшках, которые он так старательно прячет в карманах пиджака. Следы на лице сошли гораздо быстрее, но ему все равно не удастся скрыть всех последствий. Он прокашливается и старается быть непоколебимым; это удивительным образом работает – Юта только хмыкает и отходит. – Итак, – он вздыхает, пряча руки за спину, – этот человек признается сам, или мне придется его искать? Молчание. Безымянная девочка, сидящая у Донхека на коленях, курит как-то слишком нервно, ну или Минхену просто кажется. Ему не страшно, совсем нет. Он медленно выдыхает, случайно устанавливает с Ютой зрительный контакт и старается его пережить, ни разу не моргнув; будто перед казнью. – Я досчитаю до трех, а потом мне придется выбить из кого-то признание, – вздыхает Юта, и у него за спиной оказывается несколько рослых парней, которые явно не пироги печь сюда пришли. – К сожалению, в прямом смысле. Минхен снова смотрит на Донхека и кусает губы. Единственное, что не дает Минхену признаться, – страх его потерять. Боязнь того, что они больше никогда не увидятся. – Раз, – тем временем начинает считать Юта. Все внутри сворачивается в странный комок прежде неизведанного страха, злости и жуткой тоски. А если Минхен скажет сейчас, что случится? Все забудется, будто и не было их вечеров в машине, когда Донхек подпевал дурацкой попсе по радио, открывал окна и что-то кричал прохожим, а потом курил и громко смеялся. Все это исчезнет, кроме одного – Минхен всегда будет помнить, что полюбил его. Полюбил не того Донхека, который ночами пропадает в дорогих отелях с чужими людьми, бродит по обочинам, растирая тушь по щекам, и берет деньги за секс, а того, который – все еще – лето и морская пена, золотистый песок, налипший на бедра.

«Ты знаешь, в шестнадцать я покрасил волосы в красный».

«Серьезно, что ли?»

«Ага. Мать меня возненавидела. Выставила на улицу, и я ночевал на пляже».

«Должно быть, это круто».

«Не очень круто просыпаться от яркого солнца и с ракушками, налипшими на лицо».

– Два. Минхен вздрагивает и возвращается в реальность. Донхек все еще смотрит на него. – Три, – и один из парней больно ударяет в живот Юкхея, который беспризорно стоял крайним слева, а сейчас почти падает, согнувшись пополам. Не имеющий сил за этим наблюдать и полный решительности во всем признаться, Минхен уже открывает рот, как вдруг: – Стой! – и все поворачиваются к одному человеку, стоящему аккурат по центру очередной, на первый взгляд, неприметной фигурой. Это Юно. – Не того бьешь. И Минхен даже ждет, что Юно сейчас кивнет в его сторону, ведь здесь каждый сам за себя, но. Но этого не случается. – А кого же мне надо бить? – Юта щурится, подходя ближе и смотря ему в глаза. – Не тебя ли? – Меня, – Юно шумно выдыхает. В этот же момент Минхен замечает где-то за донхековой спиной Тэена, ошарашенного и мертвенно-бледного. – Это я подрался.