Разбуди меня

      Завывание ветра среди горных вершин. Они устремляются в затянутое тучами небо, и молнии неистово рассекают его тёмную плоть, словно древние угловатые письмена. Давно забытые буквы пляшут над скалами, и мига не хватает, чтобы прочитать их целиком.       В том, что это именно письмена, Хенрик абсолютно уверен. Насмотренный взгляд выхватывает знак Отца Богов, сверкнувший над самой высокой горой, и когда он исчезает, в небе ещё долго остаётся огненный след.       Под ногами — сухая, промёрзшая земля. Иней белой пудрой рассыпается по вялой посеревшей траве, которая хрустит, если ступить на неё. И Хенрик ступает — покидает тропинку и пересекает то, что когда-то было полем. Оборачивается — и видит, что не оставляет следов.       Влажный ветер умывает его лицо, откидывает назад волосы. Хенрик поднимает голову — скалы так близко, уже прямо перед ним, и трава сменяется осколками камней. Он хочет продолжить идти, будто бы знает, куда направляется.       Вдруг ветер сменяется, небрежно бросая чёлку Хенрику на лицо, и приносит с собой тонкий серебряный перезвон. Хенрик оглядывается.       Гроза остаётся позади. Перед ним, в паре десятков метров — насколько вообще можно оценить расстояние, которое совсем не подчинялось земным законам — возвышается дерево. Ветви тянутся к клочку светлого неба, воронкой закручивающегося над некогда могучей кроной. Хенрик понимает, что верхушка дерева уходит высоко вверх и скрывается в мареве свинцовых туч.       До него вновь долетает перезвон. Какое-то время ему кажется, что это дождь, но всё-таки различает мелодию в вое ветра и трескучих ударах молний.       Хенрик идёт на звук и приближается к дереву. И только тогда замечает по ту сторону могучего ствола локоть и ногу сидящего у дерева человека. Мелодия слышится теперь совсем отчётливо.       Хенрик обходит дерево и видит серебряноволосого мужчину. Тот сидит на земле скрестив ноги и держит левой рукой музыкальный инструмент, а правой медленно перебирает четыре одних и тех же струны. Тан, тан-тан, тан... Тан, тан-тан, тан...       Видимо, Хенрик смотрит бесконечно долго, и мужчина наконец замечает его — либо соизволяет обратить внимание: неторопливо поднимает голову и открывает глаза. Прямо на Хенрика смотрит ледяная сталь.       Он узнаёт в нём человека из северной пещеры. И даже если хотел заговорить, уже не может, глядя в эти глаза.       Серебряноволосый мужчина заговаривает сам — и Хенрику сперва кажется, что обращаются к нему, и лишь спустя время понимает, что звучит песня. Протяжная и заунывная, как ветер в скалах.       Хенрик слушает, как гибнет чужой мир, как покрывается льдом чьё-то солнце, а земля превращается в пустыню изо льда. Надломленный голос мужчины, сидящего перед ним, всё громче и увереннее. Совсем скоро Хенрику кажется, будто сам мир говорит с ним, устремляя к нему острия молний, бросая ветер ему в лицо и разверзающий перед ним небеса. Хенрик видит солнце — так близко, что даже невозможно. Пульсируя словно бьющееся сердце, оно погибает подо льдом, убивающим его огонь.       Хенрик боится перебивать серебряноволосого человека, закрывшего глаза и погрузившегося глубоко в себя, но вдруг тянет вперёд руку и зачем-то кричит: «Стой!».       Тан, тан-тан... Мужчина снимает правую руку со струн и вновь открывает ледяные глаза. Хенрику страшно: он не хотел вторгаться в этот мир, зная, что он в нём чужой.       Всё вокруг замирает. Даже небо так и осталось пересечённым огненными знаками, когда мир остановился.       Хенрик всё стоит с протянутой вперёд раскрытой ладонью и видит через пальцы серебряного мужчину. Он заносит правую руку над струнами вновь, и Хенрик снова кричит ему: «Стой!».       Он отчётливо понимает, что нельзя дать мужчине коснуться инструмента. Нельзя продолжать страшную песнь.       Хенрик опускает руку и смотрит в его лицо. Высокий лоб, волосы с которого убраны назад, широкий прямой нос, глубоко посаженные глаза, сверкающие льдом из-под низких бровей. Он так похож на...       «Ты не хочешь дослушать историю моего мира?» — вдруг спрашивает он. «Нет, конечно же, не хочу!» — думает Хенрик отчаянно, но удерживается от того, чтобы прокричать это вслух.       Мужчина проводит рукой по резному дереву лиры, и Хенрик дёргается, думая, что тот вновь потянулся к струнам.       Но серебряноволосый человек поднимает голову и смотрит вверх, в крону дерева. Хенрик смотрит следом и видит на ветке единственный лист. В момент, когда мир остановился, ветер трепал его, и лист застыл в этом ветре как в камне.       Когда Хенрик опускает голову, мужчина уже стоит, словно собирается уходить.       Вдруг разум Хенрика пронзает мысль: если хочется что-то спросить, нужно делать это прямо сейчас! Пока он не ушёл, пока мир не продолжил умирать!..       «Кто ты?» — вырывается у Хенрика.       Серебряноволосый мужчина смотрит на него прямо, без каких-либо эмоций. Затем разворачивается и идёт прочь, к скалам, от которых ушёл Хенрик. И он срывается за мужчиной, хрустя заиндевевшей травой.       Они карабкаются: сначала серебряноволосый, не помогая себе рукой, ловко перепрыгивает с камня на камень, а Хенрик ползёт за ним, чуть не срываясь, когда из-под ног со скрежетом вылетают камни. Он хватается за скалу руками, сдирая их в кровь, но старается не отставать.       Когда он чуть не срывается, чувствует, как стальная рука хватает его запястье. Хенрик поднимает голову и встречает всё те же ледяные серые глаза.       Его затаскивают на уступ, и он оказывается у самого входа в пещеру — тот возникает так внезапно, что Хенрик снова отшатывается. И так, что упирается спиной не в камень — но в человека, кажущегося таковым. Оборачивается.       Мужчина кивает на вход в пещеру, приглашая войти.       Хенрик так долго всматривается в её кажущийся бесконечным зев, что ему чудится, будто чернота всматривается в него в ответ.       Тяжёлая рука ложится Хенрику на плечо и толкает к пещере. Ноги повинуются и несут его вперёд, шурша по камням. Из темноты тянет могильным холодом, и кажется, что стоит только оказаться там — мир исчезнет навсегда, и пути назад не останется.       «Нет!» — кричит Хенрик, срывая голос. Разворачивается, упирается ладонями в грудь мужчине, на пару голов его выше, и пытается оттолкнуть.       Он не оглядывается на пещеру, но чувствует, как из бездны тянется чёрная рука, чтобы схватить. Хенрик умоляюще смотрит снизу вверх на человека. Последнее, что он видит, — острые грани ледяных осколков в его глазах.       На шее смыкаются чёрные пальцы.

***

      Хенрик кричал бы, если бы мог. Он беззвучно открывал рот, и из горла вырывалось лишь сдавленное сипение. Глаза были широко распахнуты и абсолютно чётко видели перед собой потолок личной комнаты в Свартевале — никакой бездны, никаких северных скал, но горло всё ещё стискивали чёрные пальцы. И Хенрик не мог даже поднять руку, чтобы разжать их!       Руки валялись вдоль тела, совершенно бесполезные. В районе солнечного сплетения лежал невидимый булыжник — боль разрывала лёгкие при попытке вдохнуть. Красные круги, беспорядочно пляшущие перед глазами, вдруг слились в чёткую угловатую фигуру без одной руки, и клочковатые длинные волосы развевались без ветра.       Хенрику в душу со скуластого лица смотрели те самые ледяные глаза.       Вернулся слух, и Хенрик различил мелодию, от которой леденело сердце — тан, тан-тан, тан. И голос, слегка гнусавый, сливался с диким воем ветра...       Песня оборвалась, и булыжник свалился с груди. Хенрик резко вдохнул и согнулся пополам от жгучей боли в лёгких. Перевернувшись на четвереньки, он уткнулся лицом в подушку и зашёлся яростным кашлем.       Фоном зазвучала другая мелодия — поразительно родной и домашний сейчас гитарный перебор, вернувший его в сознание, — и всяческие видения исчезли, оставив Хенрика наедине с собой.       Он вновь перевернулся на спину и нащупал в ухе «капельку». Когда он вынул её, гитарный звон «перетёк» в другое ухо, сразу же отдаляясь и становясь каким-то искусственным.       Мир вокруг Хенрика был необычайно тихим.       «Ненавижу это... Сонный ступор, чтоб его! Со школы же не было!» — в отчаянии подумал он, вытащив и вторую «капельку», чтобы остаться в полной тишине.       Впечатлительность явно не шла на пользу молодому учёному, в чьих планах было мотаться по самым фантастическим экспедициям. Кошмары последних дней заставляли самого Хенрика сомневаться в своих силах, и если о них узнает герр Гилберт... Это будет, как минимум, неловко.       «Заснуть без сновидений, заснуть без сновидений...» — внушал себе Хенрик, переворачиваясь набок — засыпать на спине он больше не рискнул.       Глаза привыкли к темноте, а через окно в личную комнату проникал свет фонаря в лабораторном парке, и Хенрик различил на прикроватной тумбочке бумажную фотографию в пластиковой рамке. С цветной карточки улыбались он сам, Райнар Хайдик и Всемила.       Только отвернув фоторамку к стене, Хенрик наконец смог заснуть.

***

      Пальцы сжались в кулак. И почти сразу разжались. Они подрагивали.       Совершить над собой усилие и сжать кулак вновь. Давай, ты сможешь!       Ногти впились глубоко в кожу. Боли не чувствовалось.       Таким кулаком нельзя было никому навредить — удар вышел бы не страшнее шлепка расслабленной ладонью. Но сил на это ушло так много, что пришлось прекратить испытание и перевести дух.       В это время можно оглядеться вокруг, лишний раз убеждаясь, что ты не в серебряном зале. Тебя не встретил отец богов, а дева войны не поднесла тебе чашу. Ты не увидел родных и друзей, которых терял всю свою недолгую жизнь. Ты в пустоте — белой, ослепительной, неистовой.       Нет, дева войны всё-таки спускалась за тобой с небес. Ты помнишь её — как она сидела рядом, вот здесь; стоит протянуть руку (сейчас это невероятно сложно!) — и коснёшься её колен. Она говорила с тобой, спрашивала твоё имя, которое ты не мог вспомнить. А потом — пустота...       Ты пробовал молиться богам, но они тебя вряд ли услышали бы. И не потому, что твой голос слаб, а разум в густом тумане — краем затухающего сознания ты понимал, что находился вне досягаемости высших сил. И своих, и чужих. Боги не услышали тебя, боги забыли о тебе, боги не дождались тебя в серебряном дворце и в назначенный час заперли его чертоги на девять замков. Ты не увидишь своих предков, а они не будут скорбеть о тебе, ведь в Вельхаме нет места горю...       А потом твоя дева войны пришла за тобой. Вновь.       ...— Вельхея? — позвал он одними губами.       Он видел её силуэт в полумраке. Как убраны её волосы, образуя высокую шишку на макушке. Её кудри не развевались, и не реяло её платье. Она напоминала статую, если бы не двигалась.       — Вельхея... — повторил он. — Дай мне руку... Я готов...       Кулак разжался, и пальцы просяще потянулись к ней.       Та, кого он звал вельхеей, приблизилась, присела совсем рядом и вложила свою ладонь в его.       — Я не могу забрать тебя, — сказала она. Пропела... Если бы её слова не звучали как приговор, он бы наслаждался её голосом, что был слаще любого мёда. — Ты нужен в Среднем мире. Среди людей.       — Забери меня... Там люди севера...       Он знал, что бесполезно повторять ей это, знал — и повторял каждый раз, как она приходила.       И наконец однажды она пришла надолго. Не исчезла, когда он начал бредить и заклинать забрать его в Вельхам. Осталась сидеть, всё так же положив ногу на ногу. Очень близко. Стоило лишь протянуть руку...       — Открой же своё имя, храбрый воин, — произнесла вельхея в очередной раз.       Имя... Если бы он только его знал.       — Я не помню его... — Он тяжело сглотнул и ощутил, как двигается тяжёлый, выступивший кадык. — А ты? Ты его не знаешь?..       Кому как не богам знать его имя лучше, чем ему самому!..       Вельхея не знала. И молчала, пока он испытующе глядел на неё поблекшими серыми глазами. С сеточкой тонких красноватых сосудов.       — Тебя ещё рано призывать в Верхний мир, — произнесла она, гладя его пальцы и загрубевшую ладонь. Он почти не ощущал прикосновений. — Тебе даровано земное существование. Твой путь не окончен в Среднем мире, бесстрашный воин.       Судя по тому, как в туго перемотанную голову пыталась вторгнуться боль, как трудно было сжимать пальцы в кулак, он точно всё ещё где-то, где существует его оболочка. Искалеченная, подпорченная, бесполезная... Боги, ответьте же, за что?!..       — Твоё тело станет таким, как прежде, — пообещала вельхея, проведя рукой по его щеке. И наконец он услышал запах... Он не знал слов, чтобы описать его. Но запомнил его навсегда. — К тебе вернётся твоя сила. — Её пальцы коснулись его шеи; ладонь легла на солнечное сплетение. — У тебя вновь будет рука.       Он чуть повернул голову и увидел обрубленное плечо. Он смотрел на него всего пару раз, не желая наблюдать своё увечье так часто. Оно и так напоминало ему о себе невозможностью тренировать слабый кулак, фантомными болями обманывая разум, что она, рука, всё ещё есть.       — Ты встанешь и сможешь ходить, — пела вельхея, — но надо ждать...       Слабые глаза разглядели её лицо, когда она склонилась над ним особенно низко. Большие синие глаза заглядывали ему в глубины разума, а губы цвета спелых ягод улыбались, нараспев произнося словно заклинания: «Ты сможешь ходить... У тебя будет рука...».       ...Дева войны, моя вельхея, приди за мной вновь!.. Я так устал, лишь тебе я признаюсь в этом. Устал от этого тела, которое ты зачем-то ласкаешь, и я всё больше и больше чувствую твоё тепло... Мои ногти впиваются в ладонь всё сильнее, я уже вижу красные дуги, которые долго разглаживаются, пока я жду тебя... Приди ко мне, единственное моё утешение... Скажи, моя вельхея, не выслали ли тебя из серебряного дворца? Не случилось ли с тобой то же, что со мной — не отринули ли тебя, низвергнув в изгнание и одиночество? Если это не так, то оставь меня — и возвращайся домой по небесному мосту, если он ещё не исчез... Моя вельхея, в Вельхаме есть воины лучше меня, и они уже присоединились к пиру богов. Им ты нужна больше, с ними уже твои сёстры, все ждут только тебя. Ступай...       Пальцы сжимаются в кулак. Разжимаются. И больше не дрожат.

***

      — Что он говорит тебе, Вера?       — Считает, что он всё ещё должен попасть в Верхний мир, герр Гилберт.       — И всё?       — Всё.       Вера не отводила глаз, хотя выдержать его долгий взгляд, особенно в стенах его кабинета, мало кому было под силу. Может, только Хенрику, и то...       — Ты спрашиваешь его имя?       — Каждый раз, герр Гилберт. Он не помнит его.       Мысленно Гилберт послал проклятие Улиусу Дройку. Это из-за его операции Зельбахар — или кто бы он сейчас там ни был — потерял память, наверняка!..       Вера посмотрела на учёного утешающе.       — Дайте ему немного времени, герр Гилберт. Я думаю, он совсем скоро восстановится и...       — Ты думаешь?! — злобно бросил сквозь зубы профессор и тут же резко оборвал себя, на Веру, впрочем, больше не смотря. — Твоя задача — разговаривать с ним, а то, что происходит с его мозгом, ты знать не можешь.       «Этого никто сейчас знать не может, и я в том числе, — подумал он. — Даже Улиус Дройк неистово молится Триединству, чтобы жизнь или разум не покинули Зельбахара».       Вера улыбалась, ожидая, что ещё скажет герр Гилберт. Её спокойная улыбка раздражала этой полной готовностью Веры выслужиться. Впрочем, для того её и прислали сюда, и вроде бы она действовала по плану, но отсутствие результата приводило Гилберта в отчаяние. Или в ярость. А срывать свой гнев он мог только на той, кто так спокойно отчитывается ему об очередной неудаче, смело глядя прямо в глаза.       — Он должен назвать своё имя как можно скорее, — проговорил Гилберт нетерпеливо. — Уверен, хотя бы его он должен вспомнить.       — Он хорошо помнит, как зовутся его боги, — сказала Вера. Несколько раз, приходя к белому человеку, она заставала его за молитвами, из которых, пусть и едва разборчивых, знающее ухо могло выхватить имена северных божеств. — Утто, Тхар, Фредо...       — Хватит! Незачем тебе повторять их! — рявкнул Гилберт, резко повернувшись к ней. Вера больше не улыбалась. — Достаточно и того, что ты подыгрываешь ему, называясь вельхеей. — Она вскинула брови, и на этот раз торжествующе улыбнулся Гилберт: — Я знаю северных богов, Вера. И богинь тоже знаю. И даже знаю про дев войны.       «Но не знаю, зачем они понадобились Зельбахару...»       Профессор подошёл к Вере и взглянул на неё сверху вниз. А она — снизу вверх на него. И всё так же улыбалась, вежливо и сдержанно.       — Очаруй его, — произнёс Гилберт, протянув руку к Вериному лицу. Она даже не дёрнулась. — Сделай то, что делают девы войны с воинами, достойными Вельхама. — Его пальцы прошлись по её лбу, щеке, задержались на губах. — Ведь для этого ты была создана.       — Да, герр Гилберт... — прошептала Вера, мягко касаясь губами его пальцев, и почувствовала, как он щупает её ровные зубы, дотрагивается до кончика её языка...       «Повезёт Зельбахару... или кто это там может оказаться», — подумал Гилберт, прикрывая глаза от удовольствия. Вера водила языком по его пальцам, и он ощущал тепло дыхания и влажность её рта.       Человеку из северной пещеры определённо повезёт.