V
29 июня 2018 г., 11:00
Приняв смерть свою, да узришь ты серебряный дворец и войдёшь в него смело, ибо достоин. Встретят предки тебя, пригласит тебя грозный Утто к вечному пиру, праведный воин.
Снова полумрак, снова невероятная тяжесть в теле и отвратительно слабые мышцы, не позволяющие даже поднять руку, чтобы убрать её с груди, ибо мешает дышать. Шум в ушах напоминает вой ветра, через который едва слышны голоса. Глаза с трудом выхватывают очертания существ с угловатыми головами и жёсткими металлическими прикосновениями. Ноет внутренняя сторона локтя от вонзённого в него тонкого жала. Нет никаких сил, чтобы прервать эти страдания, нет надежды, что встретят боги в серебряном зале... Он слышал разные голоса и чужое наречие, коего он никогда не встречал. Он не чувствовал знакомых запахов, а может, просто разучился их ощущать. Быть может, и наречие ему известно, просто сознание отказывается понимать смысл фраз... Он уже не помнил, что такое день, а что такое ночь; он не видел их и не знал, где он. Он не мёртв — будь так, он бы не чувствовал этой боли, которая означает лишь одно — жизнь. Тело отозвалось спустя, кажется, вечность — сначала дёрнулся палец, потом кисть руки, а затем сил хватило даже на то, чтобы сжать пальцы в ещё слабый кулак. По-прежнему вгрызаясь «жалом» в кожу, нечто, похожее на жилу, тянулось куда-то в сторону. Оно словно желало удержать человека, который и без того так слаб, что не в силах даже привстать. Спина не чувствовала поверхности — роскошно мягкая ли она или же привычно жёсткая. И тепло. Вокруг было очень тепло. И именно оно пробудило его тело к жизни или её подобию. А человек в доспехах больше не приходил. Он видел его всего один раз, когда был куда слабее, а разум — затуманенным. Ему казалось, что облачённые в доспехи люди всё ещё преследуют его, что он не уничтожил их, и они найдут его, и её непременно найдут... А потом этот образ пропал и не возвращался. Вместо облегчения пришло беспокойство, но оно лишь билось гибнущей птицей в обессиленной оболочке. Или это и есть Преисподняя, которую ему обещали целую жизнь все люди вокруг? Он не вернулся в то прошлое, в котором ещё имел шанс всё исправить. То, на что он пошёл, отвергая всё прожитое, не окупилось и не принесло ему радости. Нет рядом её, что и была причиной всему, а значит — не уберёг. Это и есть Преисподняя.***
Через некоторое время — опять же, целую вечность — он ощутил, что рядом кто-то есть. С трудом разлепив веки, он вгляделся в полумрак. Рядом с его ложем сидела девушка. Он всё ещё плохо видел, но распознал в силуэте женские черты. Всё то время, пока он рассматривал её, девушка не переменила позы — так и сидела с выпрямленной спиной, чуть подавшись вперёд и положив ногу на ногу. — Здравствуй, — наконец произнесла она. Невероятно мелодичный голос... Словно сладостное пение девы войны, что должна взять его за руку и повести к свету... — Ты кто? — выпалил он хрипло и едва ли разборчиво. — Вельхея, — назвалась она. «Вельхея? Дева войны? Она здесь, она пришла за мной?..» — Ты должен быть сильным. Как обратиться к тебе, воин? Имя как вой древних ветров в вершинах скал... — Не помню... Моё имя... Не помню. — Это не страшно. Я и так вижу и слышу тебя. — Где я? Девушка не ответила. — В Вельхаме? Или нет? Молчание. — Нет?!.. Он распахнул глаза. Девушки рядом уже не было. А была ли она вовсе? Он снова лежал на спине и смотрел пустыми глазами прямо перед собой. А к его руке всё так же тянулась длинная тонкая жила.***
Самая ценная находка столетия ещё не могла вставать и даже самостоятельно садиться на постели, но серая кожа на щеках и носу уже приобрела слабый розоватый оттенок, когда жизнь наконец побежала по венам веками спавшего человека. Над этим долгое время бился Улиус Дройк, ловя себя на том, что начал слишком уж часто молиться, беззвучно шевеля губами, словно боясь спугнуть эту теплящуюся в обездвиженном теле жизнь. Биолог понимал, как много работы ему ещё предстоит, чтобы пробудившийся человек начал хотя бы самостоятельно глотать пищу. К тому же, Дройк выявил у него мозговую травму, едва ли совместимую с жизнью, и тут уже пришла пора вновь молиться, когда его, ещё полуживого, положили под нож. Маркус Гилберт, узнав об этом, посерел, железной хваткой впился Дройку в плечо и процедил прямо ему в ухо: «Он обязан выжить». Плечо поднывало, пока Улиус Дройк лично, едва ли прибегая к помощи высококлассной техники, вёл многочасовую операцию. Теперь человек с плотно забинтованной головой лежал без движения, редко дыша, и признаки его жизни подавали лишь мерно пищащие приборы. — Как он? — раздался голос позади спины Дройка, и тот подпрыгнул на своём стуле от неожиданности. — А-а, герр Гилберт! — Он повернулся к нему. — Ничего, ничего... Восстанавливается. Фигура учёного перестала выглядеть угрожающе. Гилберт выдохнул и прошёлся по кабинету биолога, спрятав руки в карманы. — Он не просыпался? — Ещё нет. — И не разговаривал? — Говорю же, нет! Он всё время спит. Дройк в раздражённой нервозности принялся перебирать свои записи, чтобы отвлечься. — Он заговорит? — продолжил допытываться Гилберт. Пауза затянулась, и он повторил свой вопрос: — Он сможет говорить, к нему вернётся речь? — Знаете, трудно сказать наверняка, герр Гилберт. Хотелось бы, но мозг до сих пор остаётся вещью крайне непредсказуемой. А у нас тут не совсем обычный экземпляр, вы же понимаете. Его не убила чума, гулявшая по континенту в Срединные годы, он не умер от заражения крови или голода... Возможно, он восстановится. — А возможно, и нет? Дройк снова промолчал. — Ясно... — Гилберт вздохнул и присел на край стола, глядя на Улиуса сверху вниз. — Мне нужно, чтобы он заговорил. Это самое ценное, что в нём сейчас есть. — Ну-у-у, мог бы с вами поспорить, герр Гилберт, — развёл руками Дройк, откатываясь в кресле подальше и вытягивая ноги. — Он ценен уже тем, что он — человек из Срединных годов. Я думал, вам тоже это интересно... — Я искал его ради знаний. Ради информации о его мире, о временах, в которые он жил и работал. Он — кладезь тайных знаний, великий ум того времени... — Что же, позвольте узнать, могло остаться таким важным из того времени, чего мы методом проб и ошибок не достигли сейчас, живя в мире технологий и триумфа разума и науки? Что ваш учёный из Срединных лет мог бы рассказать вам? Может, то, почему Триединство наслало на нас Великое оледенение, а ещё лучше — как с ним, наконец, бороться? Глаза Гилберта вспыхнули нехорошим огнём. Дройк достаточно проработал с ним бок о бок, чтобы знать, что этот его взгляд не обещает ничего хорошего любому, кто возразит ему, фанату своего дела. Будь это хоть правитель любого из ныне существующих государств или целое научное сообщество. И уж тем более — какой-то биолог Улиус ван Дройк. — Мне нужно, чтобы он заговорил. — Гилберт направился к выходу. — Я рассчитываю на вас. Дверь с шорохом отъехала, открывая ему проход, а затем так же плавно задвинулась за ним. Герр Гилберт, имея высший ключ доступа, может входить куда угодно. И когда угодно. Прошло менее двух минут, как в дверь постучались. Это точно не был Гилберт. — Войдите! — отозвался Дройк, нажимая кнопку на обратной стороне столешницы. На этот раз спрятавшаяся в стену дверь открыла его взору того, кого он не отказался бы увидеть. — Ljebe, входи, пожалуйста, — заулыбался он, вставая навстречу женщине в белом халате с зелёной нашивкой в виде трезубца на груди. Гостья вошла, и дверь плавно поехала назад. Лишь когда она с мягким стуком закрылась, женщина кинулась к Дройку, обвивая руками его шею и забираясь пальцами под волосы. Пухлые губы жадно впились в губы Улиуса. Он положил руки ей на довольно объёмную талию и, попятившись, потянул за собой. Они вместе упали: Дройк — на стул, женщина — тому на колени. Наконец разорвав долгий поцелуй, она произнесла, быстро дыша: — Теперь мы тут надолго застряли. Взаперти... — Я могу открыть дверь одним движением пальца, — выдохнул Дройк. — Глупый, — низко хохотнула она. — Тут, в Свартевале. Он снова приблизил её лицо к своему, положив ладони ей на коротко стриженый затылок. Долго, очень долго они целовались, а отстранились, когда оба выдохлись. И оба улыбались. — Меня это радует, — произнёс Дройк, глядя на женщину снизу вверх. — И меня. — Она положила широкие ладони ему на плечи. — Это уж лучше, чем думать о том, что мне опять придётся возвращаться в Вэнну... — Ну, не начинай... — Дройк нахмурился. — Я просто радуюсь, что, возможно, долгие годы не увижу всё то, что я ненавижу. Как же хорошо быть впутанным в государственную тайну! — женщина рассмеялась. — Это не развлечение, Ljebe, — мрачно буркнул Улиус. — Я за неё, например, головой отвечаю. Та, кого он называл Ljebe, улыбнулась и вновь потянулась за поцелуем, но Дройк остановил её, прижав палец к её губам. — Если он сдохнет, тебе несдобровать? — так же невесело усмехнулась она, отстраняясь. Женщина спрыгнула с его колен и поправила халат. Дройк подъехал в кресле к столу. — Да, если он сдохнет. И если он не заговорит, — процедил он, вспоминая яростный огонь в глазах Маркуса Гилберта. — Знаешь, я всё ещё сомневаюсь, что это реальность, а не дивный сон. Человек из Срединных лет, которому я провёл операцию на мозг. Помешательство доктора Гилберта на Великом леднике. Андроиды, считающие, что они умнее человека... И без того румяные щёки женщины вспыхнули. — О да, я тоже думаю, что всё это один большой сон! — воскликнула она, отвернувшись. — Скоро роботы полностью заменят нас. Они лишат нас рабочих мест. Выдавят с наших должностей, став умнее. Гораздо умнее! А ещё у них не будет чувств. Так удобно, когда их нет. Дройк вскочил с кресла и взял Ljebe за плечи. По её пухлым розовым щекам текли слёзы. — Не плачь, я прошу тебя. Ну, Люба... Она зарыдала ещё отчаяннее и, вцепившись короткими ногтями в рукав халата Дройка, уткнулась лицом ему в грудь. — Я не хочу обратно в Вэнну, Улиус... Даже если это сон, то пусть он не заканчивается, — всхлипнула она. Только вот это был совсем не сон.***
Маркус Гилберт держал двумя пальцами электронную фоторамку с древним портретом, изображавшим смуглое вытянутое лицо человека в причудливом головном уборе. Человек глядел с портрета маленькими чёрными глазками по обе стороны крупного носа с горбинкой. Намотанная на голову фиолетовая ткань скрывала тугие кольца чёрных волос, несколько прядей которых выбивались из-под неё. Тёмно-синяя одежда была расшита золотыми звёздами, а внизу дугой шла надпись на фоне фигурной ленты: «Selbaharvs». «И это — тот человек, что лежал во льдах?» — поморщился учёный, глядя через стекло. У найденного в северных горах человека больше не было серебряных волос, и повязка на голове, по иронии, смутно напоминала головной убор Зельбахара. Только вот кожа была ослепительно белой, а нос идеально прямым, заострившимся от худобы. А тело, абсолютно всё тело — в шрамах, только-только начавших затягиваться благодаря регенерирующему веществу, вводимому прямо в вену. «Неужели кожа могла совсем потерять цвет? У него серые глаза — неужто и они за столько лет выцвели? Откуда столько шрамов на теле учёного, о воинской доблести которого не ходило никаких слухов? И главное — почему он стремится в Вельхам?..» Гилберт много читал о Зельбахаре, предсказавшем ледник и исчезновение западного севера под водой холодного океана. Странствующий учёный отличался смекалкой, вошедшей в притчи, но не силой и воинскими умениями. Кроме того, Зельбахар критиковал Триединство, как и все религии, и отвергал существование любых высших сил кроме человеческого разума. Почему он стремился в Вельхам? В Вельхам, куда открыт путь только достойным воинам, снискавшим смерть в бою. В рай для диких людей с севера, ищущих славной гибели во имя жестоких богов, жадных до крови своих и чужих. Туда, где торжествует мятежная душа язычника, но не просвещённый разум учёного... Гилберт вновь посмотрел на портрет. Может, конечно, современники и потомки Зельбахара привнесли в его внешность слишком много символических элементов, по которым невозможно теперь восстановить достоверный образ загадочного учёного Срединных лет. Это не было редкостью. Но что-то зудело в груди у Гилберта, мешая списать всё на символизм и называть Зельбахаром странного серебряноволосого человека. Думать о нём, используя это имя, Гилберт не мог почти интуитивно. А что если это действительно не он? Если Гилберт так слепо верил в то, что легендарный учёный выжил в своей пещере, спрятавшись в ней от ледника и забывшись в летаргическом сне, что принял желаемое за действительное? Пока белый человек не начал говорить полными фразами и не осознал до конца, где он находится — но уж точно не в Вельхаме! — выяснить, является ли всё предприятие чудовищной ошибкой и бездумной погоней за фантазиями, остаётся невозможным. Если бы хоть что-то достоверное осталось от Зельбахара, можно было бы провести генетическую экспертизу... Но в том и заключалась сенсация северной находки — это было единственное реальное подтверждение, что учёный действительно существовал. Сравнивать было не с чем. Остаётся лишь поверить человеку на слово, когда он заговорит. Лицо Зельбахара на портрете пересекла трещина. Гилберт удивлённо заморгал и посмотрел на свои руки — он сжал рамку в кулаке и, кажется, слишком сильно. «Что ж, древний коллега, — подумал Гилберт, глядя на бегающую по изображению рябь, — я ещё расспрошу тебя обо всём».
