My best mistake

Не жалуйся, что ты на свете одинок, Зови свою тоску пороком и развратом. Бедняк застенчивый! К чему жалеть о том, Что нет тебе жены — делить свою судьбину: Ребёнка сирого возьми в свой бедный дом, Работай для него, служи ему, как сыну. Забывши о себе, заботься о других, И тёмная тоска твой скромный угол кинет, И жар мятежных дум и грёз твоих больных, Как горница, зимой открытая, остынет. Ф. Сологуб

Дверь за Славой закрылась, отделяя рабочий день от кутежа. Десять широких шагов к барной стойке, «два литра сладкого стаута с собой, пожалуйста», и всё: в пакете булькала тёмная двухлитровая бутылка, в наушниках стучали заурядные биты, а над головой сгущались тучи. Мужчина, наконец, с наслаждением затянулся, оторвав у сигареты фильтр, и удовлетворённо крякнул, направляясь домой. Но это только для виду. Вечером его точно накроет основательно. Прошло восемь месяцев с тех пор, как Настя разбилась на машине, вылетев на встречку, а квартира до сих пор хранила её присутствие. Возможно, Славе так только казалось, возможно, было бы правильнее проводить как можно больше времени на улице или у кого-то в гостях, а то и в тех же барах, но маленькая двушка манила своим теплом, уютной кухонькой и светлой гостиной, мягкой кроватью у окна. Машнов ещё не выбрался из плена, ещё не отпустил то, что осталось. Зато уже очень давно бросил пить с горя, чем по праву внутренне гордился. Время определённо лечило, и сердце отчаянно стремилось услышать чей-то отклик, приластиться, и Слава, как побитая, но доверчивая собака, пытался перебороть себя и, как бы невольно виляя хвостом, подойти и ткнуться мордой в раскрытую ладонь незнакомца. Пусть его потаскают за уши, нажмут на нос и назовут Жучкой — неважно, один он не останется. Только сегодня, это последний раз, честно. Может быть, предпоследний. Славик включил МУЗ-тв, чтобы расслабиться, налил себе пива и достал острые колбаски из холодильника. Он опустился на стул и вытянул в блаженстве ноги под столом, откинувшись на спинку стула. Если сейчас кто-нибудь посмеет побеспокоить — получит колбаской по голове. Слава небесам, курировать в этом году своих детей, а не новых; всю эту беготню с бумагами, планёрки как в чёртовы детских лагерях, «ой, а где можно посмотреть расписание?» и иже с ним сейчас были бы как кость в горле. Большая такая кость, острая и совсем не съедобная. Следующие часа два прошли в том же духе: Вячеслав разгуливал по квартире в чём мать родила и пытался разобрать коробки с озона, уже маленько набравшийся, но донельзя довольный. Попса надоела, так что их сменили локальные новости. А бар-то сгорел. Окажись Славка нормальным человеком, отмечающим первый день работы в году в пивной, сгорел бы сейчас вместе со зданием. Он присвистнул, заматываясь в огромных размеров махровое полотенце и глубоко затягиваясь косяком, как телефон, лежащий где-то на полу, резко завибрировал. Номер неизвестный — это точно не кто-то из его детей беспокоится, да и кто может беспокоиться, чёрт возьми? Никто не видел, как учитель элитного лицея заворачивает в пивную практически в соседнем здании от учебного заведения, кроме… Чёрт, это так мило. — Алло, — Слава максимально понизил голос и сжал горло, подойдя ближе к орущему телевизору. Кажется, даже прокашлялся, даже дым от косяка поспособствовал натуральности. — Кто это? — С Вами всё нормально? — протараторили на другом конце провода. — А кто это? — сквозь улыбку прохрипел Машнов, попутно затягиваясь. — Ваш тайный поклонник, — Мирон замялся, оценивая уровень собственной дерзости. — Так Вы в порядке? — Приезжай и узнаешь. Лиговский 44, квартира 16, — выпалил Слава и сбросил трубку прежде, чем его ученик успеет среагировать. Если тот задумал поиграть, Вячеслав Валерьевич ему такую игру устроит, что его тощей заднице мало не покажется. Фигурально выражаясь, разумеется. А ещё Слава сбросил с себя полотенце и встал в позу звезды в проходе напротив входной двери. Потому что может себе позволить. Придёт или не придёт?