Небо в кармане

Когда началась война, Ване исполнилось восемнадцать лет. Точнее, почти уже исполнилось — до совершеннолетия не хватало каких-то несчастных полгода, но именно из-за них его и не взяли на фронт, хотя он не раз и не два ходил в военкомат проситься добровольцем. Первый же, кто заглядывал в его свидетельство о рождении, давал от ворот поворот — иди, мол, отсюда, малолетка. Ваня обижался, ругался, несколько раз пытался взять военкомат штурмом, а однажды даже чуть не подрался с каким-то сержантом, но всё без толку. Брать в армию его не хотели. Мама, к слову, тоже его инициативу не поддерживала. — Какая ещё война? — громко возмущалась она. — Понавыдумывал тут! Не дорос ты ещё, чтоб воевать, понял? Ишь, на войну он пойдёт, воеватель хренов! А меня что, одну тут бросишь? Она хмурилась, недовольно поджимала губы, бурчала что-то себе под нос, и то и дело норовила отвесить сыну подзатыльник. Ваня ловко уворачивался и опять заводил свою шарманку: — Мне пока восемнадцать стукнет, война уж кончится! И что я тогда делать буду? — Что и до этого делал! — не отступалась от своего мама и снова замахивалась. И Ване снова приходилось уворачиваться. Но идею свою он забрасывать даже не думал, наоборот, его решимость становилась только крепче. Ему не давали покоя рассказы почившего отца. Всё своё детство парень слышал от него о войне с немцами, о гражданской, о революции, и ещё тогда, будучи совсем ребёнком, дал себе обещание тоже стать бравым солдатом. Непременно. И ничего, что войны никакой нет. Враг, он обязательно сыщется, хоть с войной, хоть без. Главное, что слава о нём, бесстрашном и неутомимом воине, одно только имя которого повергает неприятеля в бегство, будет греметь на всю страну. И вот на тебе — не дорос! Ещё как дорос! Отец, помнится, рассказывал, что в гражданскую и мальчишки совсем воевали, которым от силы было по пятнадцать-шестнадцать лет. А ему целых семнадцать! Хватит уж за мамкиной-то юбкой сидеть! Ваня, не дослушав очередную мамину нотацию на тему того, как нужно правильно жить, выскочил в подъезд, демонстративно громко хлопнул дверью и побежал вниз по узкой бетонной лестнице. Ну ничего, он всё равно что-нибудь придумает и своего добьётся — уйдёт на фронт! И никто ему помешать не сможет. А потом мама ещё им гордиться станет, когда он героем вернётся. С неба накрапывал мелкий противный дождик. Ваня поднял лицо к небу и, щурясь, посмотрел на неприветливые чёрные тучи. Весело тренькали трамваи, спешили по своим делам пешеходы, тарахтели моторами и сигналили автомобили — Ленинград жил обычной жизнью, будто и не объявили неделю назад о начале войны. Только в школах были организованы пункты призыва да маршировали строем по улицам новобранцы. Ваня завистливо глядел им вслед. Вот бы и ему побыстрее очутиться в их рядах, вот уж тогда он наглому немцу покажет, где раки зимуют! Ваня долго без дела слонялся по улицам, ворочая в голове тяжёлые, сердито-обиженные мысли. День уже клонился к вечеру, тротуары пустели, закрывались один за другим магазины и булочные. Ваня заглянул в одну из них от скуки. Полки пустовали. Усталая продавщица вяло перебирала костяшки на счётах, снова и снова сдувая с одутловатого лица выбившуюся из пучка прядь волос. — Закрыто, — раздражённо бросила она, когда он шагнул внутрь. — А почему тогда дверь открыта? Продавщица вперила в него злой взгляд. Ваня передёрнул плечами, но глаз отводить не стал и вздёрнул подбородок. — Не вишь, товара нет? Иди отсюда. Она вернулась к счётам. Ваня показал ей язык и вышел прочь. Дождик прекратился, но небо было всё так же придавлено громадами туч, походивших на огромных косматых чудовищ. Они кучно нависли над ленинградскими крышами, вздыхая ветром, а сквозь разрывы в их толстых брюхах пробивались кроваво-красные солнечные лучи. Ваня нехотя поплёлся домой — выслушивать мамины наставления, каждый день одинаковые. С тех пор, как не стало отца, она превратилась в строгую и несговорчивую мегеру, и за каждый, даже самый мелкий проступок Ваня обязательно получал нагоняй. Могла мама и приложить ему крепкую затрещину, но это только тогда, когда он уж совсем из её правил выбивался. Случалось подобное редко, но правила Ваня ненавидел всей душой. Домой позже семи не приходить, не кусочничать, перед учителями её не позорить, на Петропавловку купаться без её разрешения не бегать… Этот список можно было продолжать бесконечно. У подъезда стояли несколько мальчишек из соседних дворов и о чём-то увлечённо говорили между собой. Ещё издалека Ваня уловил обрывок их возбуждённого разговора: что-то о войне и мобилизации, и тут же навострил уши. С мальчишками он знаком не был — так, встречал иногда на улице, поэтому подойти и послушать не решился. Один из них, важно сплюнув на асфальт, скрестил руки на груди и оглядел собеседников победным взглядом. — Да их обмануть легко, я вам говорю. Брата моего старшего друг так призвался. — А как исправить-то, Игнат? — спросил другой, лениво поигрывая цепочкой от карманных часов. — Тоже просто, — ухмыльнулся Игнат. — Берёшь варенье любое, обмакиваешь в него перо… ну, как в чернила. Потом аккуратненько так цифру последнюю обводишь, сажаешь муравьёв и банкой накрываешь. — И что будет? — А то! — Игнат снова сплюнул. — Муравьи варенье вместе с чернилами сожрут. А ты опосля какую нужно циферку и впишешь. И вперёд в ряды Красной Армии! Ваня прошагал мимо них и юркнул в подъезд. Тяжёлая металлическая дверь с грохотом бабахнула за ним, а он задумчиво побрёл по ступеням на третий этаж. Дома он долго и пристально разглядывал своё свидетельство о рождении. А что, если попробовать? Никто ведь не узнает. Даже если не получится. И решил: попытка не пытка. Утром мама, как обычно, ушла на работу. Она трудилась санитаркой в больнице и домой зачастую возвращалась поздно, так что в Ванином распоряжении был целый день. Сперва он наловил муравьёв на пустыре за домом — штук тридцать, накрыл банку крышкой и заторопился домой. Муравьи хаотично ползали по стеклянным стенкам маленькими чёрными пятнышками, шевелили крохотными усиками, недоумевая — куда и зачем их несут? Они даже и не подозревали, какая великая миссия им отведена. Варенья дома было много. Ваня притащил на кухню свидетельство о рождении, обвёл, как и говорил мальчишка, сиропом последнюю цифру и, словно львов на арену, выпустил муравьёв. Те суетливо забегали, сталкиваясь друг с другом, а Ваня неотрывно следил за их действиями через толстое баночное стекло. «Трифонов Иван Николаевич», — было написано чьей-то рукой в документе. Красивым округлым почерком с идеальным наклоном вправо и вензельными завитушками по моде семнадцатилетней давности. «Год рождения: 1924». Ваня мысленно потирал руки. Если мальчишка сказал правду, то скоро годом его рождения станет 1923-ий. Только бы муравьи не подвели. И тогда уж никто не посмеет отказать ему в желании стать добровольцем. А маме он, естественно, ничего не скажет. Через четыре часа муравьи были отпущены на свободу, а Ваня с удовлетворением любовался их безупречной работой. Чернил будто и след простыл — настолько тонко и незаметно маленькие чёрные трудяги сделали своё дело. Осталось только вписать на место четвёрки тройку, и можно смело дуть в военкомат. Мама пришла только под утро и тут же завалилась спать, попросив не тревожить её до обеда. Ваня нетерпеливо кружил по квартире, ничем толком не занимаясь, и то и дело прислушивался к звукам на лестничной клетке. Сердце тревожно билось в горле, во рту пересохло, отвлечь себя от мыслей о военкомате и призыве никак не получалось. А что, если кто-нибудь заметит исправленную цифру? Тогда-то уж точно дорога в армию ему будет заказана. Но ещё хуже — попасться на глаза кому-нибудь из тех, кто уже выгонял его. В свидетельство о рождении тогда точно даже заглядывать не станут и просто выставят. Когда стрелки на настенных часах наконец показали семь утра, Ваня, накинув лёгкую куртку и сунув в карман документы, прокрался к входной двери. Мама спала очень чутко, слышала каждый шорох, а потому дверь нужно было умудриться открыть бесшумно. Сердце снова зашлось с бешено-судорожном ритме. Старые петли, впрочем, не подвели и ни разу не скрипнули, только лишь щёлкнул сухо французский дверной замок, который можно было отпереть обычной монетой, и Ваня оказался на лестничной площадке. Он глубоко втянул носом воздух и пошёл вниз по лестнице, зачем-то про себя считая ступени. Один, два, три, четыре, пять, шесть… Звук шагов разносился по подъезду глухим многоголосым эхом. Внизу тяжело бабахнула дверь, и кто-то, чуть пришаркивая, стал подниматься по лестнице. Ваня затормозил на мгновение, потом продолжил спускаться, пытаясь придать лицу самый невозмутимый вид. Никто ведь не знает, куда он идёт. И не узнает, если он сам себя не выдаст ненароком. Навстречу ему поднимался Игорь Валерьевич, сухопарый пожилой врач из районной поликлиники, которого в округе знала каждая собака — обходы больных он всегда делал сам. Ваня проскользнул было мимо него, но тот крепко схватил его за рукав. — Постой, Иван, — скрипучим старческим голосом заговорил он. — Я как раз к вам и иду. — Э-э… Здравствуйте, Игорь Валерьевич, — промямлил в ответ Ваня и почувствовал, как заливается краской. Уши заполыхали. Ну вот, сейчас врач обо всём догадается и отправит его домой! Игорь Валерьевич расстегнул свой чемоданчик с раздутыми кожаными боками и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. Звякнули где-то в глубине стеклянные ампулы и шприцы. — Здравствуй, здравствуй. На вот, возьми, отдашь матери. — А что это? — Ваня с облегчением взял листок и спрятал во внутренний карман куртки. Врач деловито поправил на длинном остром носу круглые очки в тоненькой металлической оправе. — Она знает. Это чисто для галочки. — Хорошо, передам. Пока Игорь Валерьевич тащился по ступеням вниз, опираясь дрожащей, похожей на клешню рукой на расшатанные перила, Ваня выскочил во двор и вдохнул воздух полной грудью. Пахло свежей, липкой ещё листвой, горячей травой и пылью. Молодые тюльпаны на простенькой круглой клумбе грустно клонили к земле свои пёстрые головы, пустовала свежевыкрашенная лавочка у бетонного крылечка в три невысоких ступени. И совсем-совсем не верилось, что и правда началась война, что где-то уже идут затяжные кровопролитные бои, что гибнут сотнями люди в окопах и рвутся смертоносные снаряды. Ленинградский двор загадочно молчал и будто вглядывался в хмурое небо сотнями квадратных глаз-окон. Он притих в ожидании чего-то страшного, притаился на самой окраине города, только птицы продолжали весело и беззаботно щебетать где-то под крышами. Они ничего не знали о войне. Да и не страшна она им. Ваня пробежал под аркой и со всех ног припустил по узкому тротуару к школе, где располагался военкомат. Он торопился — а вдруг всех уже давным-давно призвали и теперь военкомат закрыт? Но двери были открыты. Ваня, не сбавляя скорости, ввалился в школьное фойе и замер, растерянно заозирался. А к кому идти? В военкомате царила уже знакомая ему неразбериха: надрывались телефоны, наперебой стрекотали в кабинетах пишущие машинки, то и дело открывались и закрывались двери, а в коридорах толпились десятка четыре людей. Во дворе тарахтели крытые полуторки, рыдали, обнимая солдат, женщины и девушки. Их надрывный многоголосый плач забивал бравый военный марш, который играл оркестр из пяти молодых солдат. Долго ждать Ваня не стал. Он решительно бросился в самую гущу толпы, что сгрудилась у кабинета военкома, буквально пробил дверь, ворвался внутрь и накинулся на сидящего за столом незнакомого майора. Тот не успел и слова сказать, а Ваня уже тряс перед его носом веером из почётных грамот, с гордостью демонстрировал наградные значки, которые перед выходом из дома прицепил на рубашку, и звонко, уверенным голосом убеждал, что без него на фронте точно не обойдутся. Сидящий на широком подоконнике политрук, до этого молча изучавший Ванино свидетельство о рождении, потушил папироску в плоской жестяной пепельнице и скрестил руки на груди. — Ты смотри-ка, Григорий Алексеич, — усмехнулся он в свои иссиня-чёрные усы, — тут не пойми что с новобранцами творится, бардак такой, что мать-перемать. А этот липу нам суёт. И не чтобы от отправки на фронт откосить, а наоборот! — Он многозначительно поднял вверх указательный палец и, чуть нагнувшись, шлёпнул свидетельство на стол перед майором. — Чтобы туда попасть! Ваня вытянулся в струнку — так, как, ему казалось, должны стоять солдаты, и глядел прямо перед собой пустым взглядом, хотя внутри всё заледенело. Догадались всё-таки, что он год рождения исправил… Что теперь будет? Что его ждёт? Трибунал? Расстрел?.. Некоторое время майор елозил по нему цепким заинтересованным взглядом, потом кашлянул, постучал пальцами по столешнице и наконец посмотрел в документы. Ваня напрягся, но виду не подал. Боковым зрением он наблюдал, как майор взял его свидетельство о рождении, встал, ловким движением выбил из пачки «Казбека» папиросу, дунул в неё, закурил. В кабинете повисла тишина, только завитки синего дыма поплыли к потолку, закручиваясь в немыслимые узоры. — Боишься, на фронт не успеешь? — заговорил майор, изучив документы, и небрежно бросил свидетельство обратно на стол. — Да не переживай. Специально для тебя пару-тройку немцев оставим, чтоб ты навоеваться мог от пуза. В его словах явно чувствовалась насмешка. Ваня вспыхнул, но промолчал. Он не смел даже посмотреть на майора. Политрук недоверчиво хмыкнул: — А паспорт тебе не выдавали ещё? — Никак нет! — бодро ответил Ваня, но голос предательски сорвался, дрогнул. — Никак нет! — передразнил политрук и засмеялся. — Интересное дело, товарищ майор. Впрочем… — Он задумчиво посмотрел на Ваню, но фразу не продолжил, прошёлся вдоль стены с растянутой картой и, сделав круг по кабинету, вернулся к окну. Машинистка со скучающим видом глядела на Ваню из-за массивного дубового стола, который стоял прежде в кабинете школьного завуча, майор спокойно докуривал вонючую папиросу. — Где у нас, Василь Михалыч, кадров не хватает? — Он посмотрел на политрука. — Кажется, из Мурманска разнарядки приходили? Тот кивнул и, помолчав, повернулся к машинистке. — Нина, пишите: Трифонов Иван Николаевич, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения… Машинка оглушительно затрещала под девичьими пальцами, отбивая на официальной бумаге текст: он, Ваня, направляется на оперативно-учебные курсы в город Мурманск, в разведывательно-диверсионную школу НКВД.

***

Эшелон высекал металлическими колёсами крупные искры, мчался на север, пробивая дорогу в вязкой непроглядной тьме мощным прожектором, а та толкала вагоны своим чёрным боком. Ваня лежал на втором ярусе узкой лежанки и бессмысленно пялился в потолок. Ребята внизу играли в преферанс при скудном свете керосинки, кто-то бренчал на расстроенной гитаре, кто-то смеялся и болтал. Ваня думал о маме. Он, как и планировал, не сказал ей о своей отправке на фронт, лишь нацарапал карандашом несколько строк на клочке обёрточной бумаги. Она бы ни за что не отпустила его, поставила бы на уши весь город, склевала бы майора, политрука, машинистку Нину и вообще весь военкомат живьём, но не отпустила. И Ваня знал, что поступил правильно, попрощавшись с ней запиской, хотя чувство вины всё же давало о себе знать. Наверное, она теперь переживает. Может быть, плачет. А он едет защищать родину от вероломного врага, посмевшего без спросу прийти на их земли, чтобы жечь и убивать… Что ж, в такой ситуации каждая мать обязана принести эту жертву — во имя мира. Она исполнила свой долг перед отечеством, он скоро исполнит свой. Он перевернулся на бок и подложил под голову локоть. Ваня был уверен: домой он вернётся героем с бесчисленными наградами, неся в руках отвоёванную победу, и мама, плача от счастья и гордости, обнимет его. В мечтах он видел себя бравым и бесстрашным солдатом, который смело взирает в лицо самой смерти, и без колебаний идёт в атаку. Но пока мечты были далеко, и звезду героя предстояло ещё заслужить. Впрочем, в своих силах Ваня нисколько не сомневался. Он ведь с детства занимался в спортивных секциях — по плаванию, бегу на короткие и длинные дистанции, прыжкам в длину и высоту. Никто из одноклассников не мог тягаться с ним, и в любых спортивных соревнованиях Ваня неизменно был лучшим, за что и получил все свои грамоты. А в стрельбе ему и подавно не было равных. Как-то раз он даже ездил на всесоюзные состязания стрелков, где честно заслужил третье место и медаль — предмет его особенной гордости. На третий день эшелон наконец прибыл в Мурманск. Тяжело отплёвываясь клубами густого дыма, он начал понемногу сбавлять ход. Мощное металлическое тело дёрнулось раз, другой, третий. Снаружи слышались громкие голоса, рёв автомобильных моторов, топот ног и чей-то отборный мат. Дверь отодвинулась в сторону, и новобранцы, похватав свои вещмешки, принялись один за другим спрыгивать на платформу и тут же строиться рядами. Ваня пробился к выходу и неловко вывалился в прохладно-неуютное северное утро, чуть было не подвернув ногу. Строй солдат растянулся на всю платформу. Несколько офицеров зычно выкрикивали команды, бегали туда-сюда взмыленные медсёстры, отъезжали и подъезжали, громко гудя клаксонами, машины. Чумазый состав ещё пару раз дёрнулся, пыхнул, заскрипел и затих. — Напра-во! — приказал мордастый капитан, встав перед строем. — Шаго-ом… марш! И они потопали куда-то вперёд. Потом их погрузили в полуторки и повезли по ухабистой тряской дороге в город. Ваня зябко ёжился и зевал, без интереса разглядывая озарённые утренним светом городские улицы, растирал друг о друга ледяные ладони. Неужели в Мурманске всегда такое холодное лето? Полуторка вязла колёсами в жидкой грязи, шуршала мелкими камешками, раскачивалась из стороны в сторону, и несколько раз Ваня больно ударился плечом о металлический бортик кузова. Два раза они проехали мимо марширующих солдат, и один раз — мимо девушек в военной форме. Они улыбались и радостно махали им вытянутыми руками. — Эй, солдатики! — крикнула одна из девушек и звонко рассмеялась, показывая два ряда крепких зубов. — Замуж кто-нибудь возьмёт? Её предложение было встречено взрывом хохота. Новобранцы загалдели наперебой, а строй девушек уже скрылся за поворотом одного из домов. — Видал, какая бойкая? — ткнул Ваню локтём в бок сидящий рядом парень. — Красотка! — Ага, — согласился Ваня. — А девчонки что, тоже воевать? Парень пожал плечами. — Да не, скорее, связистки или радистки. Кто ж бабу стрелять пустит? — Ну да… Полуторка снова свернула на другую улицу. — Ты не знаешь, далеко нам ещё ехать? — Откуда мне знать. Вспомнилась ленинградская любовь — Зайцева Людка, что жила в доме напротив. Они учились в одной школе, и Ваня влюбился в неё ещё в первом классе, но так и не решился открыто сказать о своих чувствах. Он предпочитал обращать на себя Людкино внимание другими способами: дёргать за тонкие косички, подсовывать в портфель майских жуков и портить аккуратные тетрадки чернильными кляксами. Людка расстраивалась, называла Ваню дураком и болваном, ругалась и бранила его, а он с каждым днём влюблялся в неё всё сильнее. И чем больше становилось чувство, тем яростнее были атаки. В девятом классе Людка похорошела. Круглые, как яблочки, щёчки заалели румянцем, большие светлые глаза опушили густые длинные ресницы, а жидкие прежде волосы превратились в роскошные каштановые кудри. Она собирала их в хвост на затылке, и он мягко пружинил, подпрыгивал при ходьбе. Ване так хотелось коснуться их, ощутить рукой их упругий шёлк. Мысли о Людке будоражили, волновали, вгоняли в краску, а она даже не смотрела в его сторону, хоть и позволила несколько раз проводить себя из школы. Он с радостью тащил её портфель, и на все попытки заговорить отвечал только нечленораздельным «угу» и «ага». В конце концов Люди замолкала, и они так без слов и доходили до подъезда, где он отдавал ей портфель и, несмело сказав «пока», разворачивался и убегал. А потом клял себя на все лады — почему опять пыхтел, как самовар, краснел и заикался? Ведь перед каждой встречей он репетировал, что будет говорить! Слова вылетали из головы со скоростью света в тот миг, когда она обращала на него свой спокойный взор. Ваня просто не мог выдавить из себя ни звука, мысли путались, сталкивались и сбивались в кучу, отказывались ему повиноваться. И он не хотел себе признаваться, что попросту боялся. Боялся, что Людка засмеётся, назовёт его дураком, как в детстве, презрительно фыркнет и повернётся спиной. И если в своём воображении Ваня смело подходил к ней и брал за руку, то на деле он трусил и убегал, а то ещё и делал вид, что ему нет до неё никакого дела. Людка тихонько вздыхала и опускала глаза, а потом всё повторялось заново: репетиция разговора, страх оказаться отвергнутым, побег. Интересно, а она знает, что он ушёл на фронт? Писала бы она ему письма, если б знала адрес? Переживала бы? Как бы вообще отреагировала? Полуторка привезла их приземистому одноэтажному зданию с высокими прямоугольными окнами. Шофёр, хмурый неприветливый мужик, с видимым облегчением вывалился из кабины и принялся разминать спину. Лицо перерезал наискосок свежий красный шрам — он тянулся от скулы через нос и зарывался в короткий ёжик на круглой голове. Новобранцев опять построили в шеренгу, и вперёд вышел командир. Тоже со шрамом на лице, он выглядел суровым и несговорчивым — у такого явно не забалуешь. Из-под старчески дряблых сморщенных век смотрели два голубых, как кусочки стылого инея, глаза. Он коротко представился: полковник Виталий Ригер. — С этого дня вы поступаете в моё распоряжение. Обучение будет длиться три месяца, плюс-минус несколько дней, в виду нехватки личного состава. Сейчас вольно. Идите располагайтесь. Казарма для курсантов пряталась во внутреннем дворике здания, которое, как оказалось, было диверсантской школой и стояло квадратом. Их отвёл туда младший лейтенант в новенькой, ещё даже, кажется, ни разу не стираной форме и отдал приказ: на отдых отводится три часа, после всем следует явиться в класс. Что они будут изучать, Ваня не представлял. Наверное, боевую тактику, отражение ударов, рукопашный бой, холодное оружие — всё, чего требует война. В казарме царил идеальный порядок: аккуратно убранные постели, ровные ряды двухъярусных железных коек, простенькие серые занавески на узких неоткрывающихся окнах. Пол был выстлан свежими, ещё пахнущими древесной смолой досками, а на выбеленных извёсткой стенах висели плакаты — схемы устройства винтовки Мосина, самозарядной винтовки Токарева, карабина, пистолета-пулемёта Дегтярёва, пистолетов Наган и ТТ, нескольких ручных гранат и станковых пулемётов. Ваня с интересом разглядывал их. Стрелять-то он стрелял, а вот устройство оружия никогда не изучал. — Впервые видишь? — спросили сзади. Ваня обернулся. Рядом стоял тот самый красноармеец, что заговорил с ним по дороге сюда. — Ну… можно сказать и так. А стрелять уже умею. — Это самое главное, — одобрил красноармеец, вынул из кармана мятую пачку папирос и резанул длинным ногтём на мизинце по клеевому краю. — Я стрелять тоже обучен. Дед ещё учил, когда жив был. Правда, из ружья по белкам шмаляли, зато попадание девять из десяти. Он жестом предложил Ване папиросу. Тот помотал головой. — Не курю. — Зря. — Он с видимым удовольствие закурил и затолкал пачку в нагрудный карман, выпуская дым через нос. — Меня Руслан зовут. Руслан Камарин. Из Луганска. — А я Ваня из Питера, — улыбнулся Ваня. — У вас небось тепло сейчас? — Ха! Конечно! Не такой колотун! Мы пока ехали, я думал, у меня все причиндалы отмёрзнут нахрен! Он захохотал. Ребята болтали наперебой, спорили, кому какая достанется койка, раскладывали по одинаковым, как близнецы, тумбочкам личные вещи. Правда, личных вещей позволялось иметь всего по две штуки, да и те полагалось оставлять в казарме. То и дело слышался смех, кто-то уже вовсю наяривал на губной гармошке. Руслан показал взглядом на дверь: — Может, пойдём осмотримся? Любопытно. — А давай, — согласился Ваня. Он пристроил свой вещмешок у стены, рассудив, что занять койку ещё успеет, и они вышли в узкий, затянутый полумраком коридор. Выход во двор находился в самом его конце. Вымощенный булыжником, он дышал звонкой тишиной. Тихонько шелестели листвой старые высоченные дубы и молодые липы, стояла чуть поодаль от них стройная рябинка, переплетаясь ветвями со своей подругой берёзой. А высоко-высоко раскинулось бескрайнее чистое небо с белыми пёрышками облаков. Не успели они дойти до противоположного края двора, как внутренняя дверь здания школы распахнулась и оттуда шагнул тучный усатый генерал с тростью. Чёрные хромовые сапоги сверкали, из-под околыша фуражки торчали жёствие седые волосы. За ним спешил уже знакомый Ване полковник Ригер, нервно комкая в ладони носовой платок. Они с Русланом как по команде замерли на месте, но ни полковник, ни генерал их не видели. — Так это, товарищ генерал… — промямлил Ригер и запнулся, отёр платочком пот со лба. — Как и было приказано… Чтоб ничего не слышно было. Разговор у них, по всей видимости, происходил довольно серьёзный, и сейчас полковник получал хороших люлей за что-то. Генерал остановился и повернулся к нему всем телом. — Молодцы! — с негодованием отчеканил он. — Сделали, молодцы. Да так сдуру сделали, что и правда! Нигде! Никому! Ни хрена! Не слышно! Его взгляд упал на Ваню с Русланом. Те не двигались с места и, хлопая глазами, разглядывали не на шутку рассерженного генерала. «Сейчас и нам перепадёт ни за что», — мелькнула у Вани мысль, и он внутренне съёжился, когда генерал зашагал в их сторону. — А это что такое, полковник? Опять пополнение набрали? И опять позорное? — Равняйсь! — отдал команду Ригер. — Смир-но! Парни вытянулись в струнку. Генерал остановился напротив, хмыкнул в свои густые усы, усмехнулся и критически покачал головой. Полковник суетливо пригладил ладонью волосы, нахлобучил фуражку. — Так точно, тащ генерал, новобранцы. Вот… готовить будем. Для заброски в тыл врага. — Ты, Ригер, меня своими новобранцами уже достал! — снова разозлился генерал. — И где вы только такую пацанву несолидную находите?! Им ещё крышкой от горшка звенеть, а ты их в диверсанты! — Он по очереди окинул Ваню с Русланом холодным взглядом, буркнул: — Детский сад! — И добавил: — Все личные дела ко мне на стол. — Будет исполнено, тащ генерал! Генерал развернулся, опираясь на трость и прихрамывая, двинулся к левому флангу здания. Ригер задумчиво глядел ему вслед. — Вот, ребятки, знакомьтесь. Генерал Овчинников. Когда не в духе, может сильно пропесочить. Нравом Овчинников обладал и правда непростым, впрочем, как и всё остальное руководство. Некоторые же были и вовсе со странностями. И лишь много позже Ваня узнал, что большинство из их учителей — бывалые вояки, прошедшие финскую, а кто даже и гражданскую. Он с восторгом, затаив дыхание, слушал их рассказы о кровавых схватках с врагом, о победах и поражениях — совсем как отцовские истории в детстве, а воображение живо подсовывало ему красочные картинки, где он уже пополнил ряды отважных защитников родины и щеголял многочисленными высокими наградами. На сон отводилось пять часов, остальное время они занимались. Перерыв составлял ровно час в день, и этого часа катастрофически не хватало на личные дела. Зато знаний и умений с каждым днём становилось больше. Через месяц Ваня мог с закрытыми глазами собрать и разобрать любую винтовку или автомат, умел наощупь определять гранаты и мины, а на запах — химические, природные яды и снотворное, отлично водил любую технику — хоть автомобиль, хоть бронемашину, хоть танк. Умел он теперь и наносить смертельное ранение одним ударом, да так, что рука не дрожала, а пятиметровые заборы и глубокие, наполненные зловонной стоячей водой овраги больше не были для него препятствием. Вот только преодолеть брезгливость у него никак не получалось, а ведь диверсант обязан иметь все навыки выживания: подолгу находиться под палящим солнцем и в ледяной воде, уметь добыть пропитание хоть в горах, хоть в поле, хоть в пустыне. А из пропитания порой были только грызуны и насекомые. И если с крысами и мышами особенных проблем не возникло, то съесть жука Ваня заставить себя не мог. Стоило ему только увидеть, как тот шевелит своими лапками, как к горлу подкатывала липкая душная тошнота. В короткие послеобеденные перерывы Ваня писал домой письма. По радио каждый день передавали сводки с фронтов, и были они не радостными: немец яростно пробивает себе дорогу к столице, Красная Армия стремительно отступает, неся колоссальные потери, Ленинград в кольце окружения, оккупированы десятки городов. Ответы от мамы приходили редко — почтовую связь ещё не наладили, но и из её коротких писем-записочек становилось понятной тяжёлая ситуация в Ленинграде. В начале сентября налетели немецкие самолёты и сбросили несколько бомб на продовольственные Бадаевские склады, а снабжение города с началом блокады было прервано. Еды не хватает. И каждое мамино письмо заканчивалось надрывным «почему ты сбежал?»