Mission Impossible

Спайку было тепло. Даже, пожалуй, жарко. И чересчур светло. Непривычно яркий свет настойчиво пытался пробраться под закрытые веки, вызывая желание потереть глаза и зажмуриться еще сильнее. Спайк так и сделал, отчаянно пытаясь удержаться в нехарактерно красочном сне — впервые за… несколько десятилетий уже, наверное, ему снился солнечный день. Не то чтобы ему снились исключительно черно-белые сны, нет, цвета там были часто, но давно, очень давно уже они не были такими… мягкими, естественными… уютными даже. И солнце не казалось безжалостным врагом, не пыталось сжечь, а всего лишь согревало, нежно лаская кожу… Еще бы в глаза все-таки не лезло, зараза. Недовольно поморщившись, он еще раз неуклюже потер веки и — проснулся. Солнце нагло последовало за ним в действительность. Его губительный свет был везде: на лице, на закинутых за голову руках, на не прикрытой одеялом ноге. Сердце пропустило удар и сжалось от мгновенно накатившего страха. — Кровавый ад! — выругался Спайк, одним движением закутываясь в одеяло и скатываясь с кровати. С глухим стуком свалившись на пол, он осознал несколько вещей сразу. Во-первых, это было больно. Во-вторых… это, блять, было больно! То есть неожиданно остро-болезненно, так, как его привычное к дракам тело на банальный удар о твердую поверхность обычно не реагировало. А в-третьих, вся эта фигня насчет бешено колотящегося сердца была вполне себе буквальной. Этот уже больше столетия как мертвый орган сейчас отбивал чечетку на его ребрах, наплевав на то, что хорошему вампирскому сердцу положено быть молчаливым и неподвижным при любых обстоятельствах. Ах да, было еще гребаное в-четвертых — голос, озвучивший его любимое ругательство, был чьим угодно, только не его собственным. Даже не мужским, вообще-то. — Твою мать, — уже спокойнее добавил Спайк, с уверенным ощущением уже случившегося пиздеца выпутывая руку из одеяла в веселенький цветочек. На свет, в изобилии лившийся через незашторенное окно, показалась довольно широкая, но женственно мягкая ладонь с аккуратным маникюром и, конечно же, без каких-либо намеков на его любимый черный лак. — Блять. Запустив чужеродную конечность в волосы, он растерянно подергал за длинные русые пряди и с долгим вымученным выдохом опытного фаталиста уронил голову на пол, больно стукнувшись затылком о деревянные доски. Проверять остальное не было никакого желания. Обычное, мать его, утро возле обычной, мать ее, Адской Пасти. — Блядский. Гребаный. Долбаный. Кровавый. Ад.

***

Тару разбудила она сама. И все было бы совершенно прекрасно, если бы не тот факт, что стояла она в нескольких шагах от… себя. Точнее, от кровати, на которой… — Проснись и пой… птичка, — прервав поток полусонных мыслей, ядовито пропела… Тара-номер-два, неприятно кривя накрашенные губы и сверля Тару-номер-один злобным взглядом. Тара и не подозревала, что способна выглядеть такой отменной сучкой. Довольно просторное помещение скудно освещали несколько свечей, оставляя большую часть в полном распоряжении густой чернильной темноты, но ближайшая, относительно видимая стена казалась… каменной? Себя… Так, хорошо, уточнение: себя-номер-один Тара обнаружила на низкой, широкой и удобной, но явно чужой кровати. Тонкая простыня едва прикрывала бедра, но холода Тара не чувствовала совершенно. Впрочем, как и тепла. Зато что-то настолько восхитительно, одуряюще вкусно пахло где-то рядом, что рот мгновенно наполнился слюной. Тара попыталась втянуть побольше воздуха с этим дурманящим запахом, повела головой, определяя источник, и, не обращая внимания на сползшую окончательно простыню, перевернулась на живот, встала на четвереньки и поползла. Мрак подземелья внезапно отступил, будто в него плеснули добрую порцию невидимого света и тщательно перемешали. Предметы вокруг обрели почти болезненную четкость, хоть и находились словно не совсем в фокусе, проигрывая непреодолимому притяжению ее взгляда к спине фигуры, роющейся в старом комоде в углу. — Хватит ко мне принюхиваться, — проворчала Тара-номер-два, повернувшись и швырнув ей прямо в лицо какой-то скрученный ком, распавшийся при попадании в цель на джинсы, футболку и рубашку. — Одевайся. Тара растерянно моргнула и села. — Это ты так… так пахнешь? — голос прозвучал неожиданно низко и грубо, утробно даже, с рычащими нотками где-то на самом краешке. — Это твое старое тело так аппетитно, — Тара-номер-два издевательски подчеркнула слово, которое она сама постеснялась произнести, — пахнет для твоего тела нового. А точнее, кровь, текущая в нем. Что-то не так, услужливо подсказал наконец-то полностью проснувшийся мозг. А может, и нет, может, мы по-прежнему спим, возразила Тара. Многозначительное «мы» не проскользнуло незамеченным. Здравствуй, психушка! Она нервно хихикнула. Точнее, попыталась — получившийся звук был чем-то средним между коротким рыком и хриплым кашлем. — Боже, что со мной не так?! — Руки сами собой вспорхнули к лицу, только чтобы наткнуться на жесткие бугры там, где ожидалась гладкая кожа. И клыки! Под вздернутой верхней губой явственно прощупывались клыки! — Б-боже! — Да, и верни себе человеческое лицо, — «помогла» советом Тара-номер-два. — И лучше не дыши. Опустив дрожащие ладони, Тара с ужасом уставилась на… вторую себя, пытаясь понять… хоть что-нибудь. — Ты к-кто? — выдавила наконец, чувствуя подступающие слезы. Голос прозвучал еще грубее из-за комка в горле. Тара-номер-два склонила голову набок и, прищурившись, пронзила ее оценивающе-недоверчивым взглядом. Хмыкнула. — Ну… Я бы сказал, посмотри в зеркало и угадай, но это явно бессмысленный в данном случае совет. Не только потому, что зеркала ты тут не найдешь, но и… — вздернув уголок рта в невеселой улыбке, она прервала на мгновение свою непонятную речь, а затем в свою очередь спросила: — Для чего ты предлагала мне лед на дне рождения Истребительницы? Целую минуту, не меньше, Тара тупо пялилась на вторую себя, выворачивая мозг в попытках понять, о чем вообще речь, затем медленно и осторожно перевела взгляд на… свое текущее, как недавно выразился ее двойник, тело, потыкала пальцем (с черным лаком на ногте) твердую, мускулистую грудь и еще осторожнее посмотрела ниже. Да, тело определенно было мужским. А судя по тому, что нащупали ее руки на лице, — еще и вампирским. И совершенно голым. Тара инстинктивно сгребла рассыпавшуюся одежду, прижимая ее к себе как щит. — Серьезно? Я там что-то еще не видел? — насмешливо фыркнуло ее собственное — настоящее — тело, стоящее напротив, уперев кулаки в бедра. — С-спайк? — Он самый, детка. И ты так и не ответила на мой вопрос. — Очевидно, ты и так знаешь, кто я, раз задал его! — выпалила Тара с неожиданным раздражением, причем с неожиданным в первую очередь для самой себя. Глубоко вдохнув, она собиралась медленно выдохнуть, попутно успокаиваясь, но божественный аромат, снова атаковавший обонятельные рецепторы, вымел из головы все мысли, касающиеся чего-либо, кроме внезапно вспыхнувшего острого голода. Из горла вырвался низкий рык. Тара поперхнулась воздухом — или слюной?! — мгновенно выпав из странного полутрансового состояния, и зажала рот ладонями, с ужасом глядя на Спайка. — Но-но-но, — укоряюще покачал пальцем тот, — я же тебе сказал не дышать. — Как?! — Просто. Ты сейчас вампир, воздух тебе не нужен, ты дышишь только по привычке. И поверь, пока ты в тесном соседстве с демоном, которого не умеешь контролировать, в твоих же интересах этого не делать. Если, конечно, не хочешь заработать себе прекрасную, ослепляющую, что твоя чертова сверхновая, головную боль. То еще удовольствие, скажу я тебе. Едва удержавшись от автоматической попытки снова прибегнуть к привычной технике «вдох-выдох», Тара попробовала успокоить себя мысленно. И заставить перестать дышать. Мысль, впрочем, тут же вызвала взрыв паники. Паника завязала внутренности в узел отчаянным, нестерпимым желанием вдохнуть. И еще. Еще. Еще. Больше. Быстрее. Быстрее… — Гребаный ад! Всю свою не-жизнь мечтал увидеть вампира, задыхающегося в приступе паники! Особенно самого себя! — Спайк вскинул руки, глядя на нее со смесью отвращения и беспомощного раздражения. — О, кто-нибудь, пожалуйста, вбейте мне кол в сердце! — Развернувшись, он начал взбираться по лестнице, ругаясь себе под нос. Даже его спина, казалось, излучала злость. Находясь уже наверху, он просунул голову в люк и добавил: — Одевайся, я пока разогрею твой завтрак. Плюнув на все предостережения, Тара принялась дышать. Глубоко. Вдох-выдох. Вдох-выдох… Благо в отсутствие Спайка воздух не вызывал никаких неправильных реакций и через какое-то время ей удалось-таки успокоиться. Затем она посмотрела на кучу чужой одежды, которую по-прежнему судорожно сжимала в руках, на такое же чужое, мертвенно-бледное — да что там! фактически мертвое! — тело… и расплакалась.

***

Засунув кружку с кровью в микроволновку, Спайк прикрыл глаза и сжал пальцами переносицу, пытаясь в свою очередь успокоиться. Глинда внизу наверняка плакала, и мысль об этом добавляла неприятных скребущих ноток к ошеломляющему многообразию бурлящих внутри эмоций. Это — и то, что он ее не слышал. Не мог услышать, как бы ни старался. Выругавшись в миллионный, наверное, раз за этот безумный даже по меркам Адской Пасти день, Спайк решил последовать примеру Тары и глубоко вдохнул, а затем медленно-медленно выдохнул. Помогло не очень, но хотя бы отвлекло ненадолго. Он ведь на самом деле даже не злился на нее. Точнее, злился не на нее. А то, что в его теле оказалась именно она, Спайк понял почти сразу — ее слегка неуклюжие жесты, как и проявлявшееся в моменты волнения заикание, служили достаточной подсказкой, даже если не считать того, что это было и так самое очевидное предположение, возникшее, как только он посмотрел утром в зеркало. Но он чувствовал себя настолько слепым, глухим и… неправильным… Не хватало не только обостренного восприятия, но и еще чего-то. Важного и знакомого. Человек бы, вероятно, сказал: как биение сердца. Сердце у Спайка сейчас как раз билось, спасибо большое, без этого он бы прекрасно обошелся. Зато, по ощущениям, отсутствовал добрый кусок его самого, точнее, отсутствовало то, что за прошедший век прочно срослось с его сущностью и стало неотъемлемой частью. То место, где он привык чувствовать темную демоническую энергию, зияло кричащей пустотой. И это приводило в ужас. Впервые за более чем сто лет он чувствовал себя по-настоящему слабым. А потому и сорвался на единственном человеке из всей Скуби-банды идиотов, который относился к нему терпимо, а порой даже казалось, что и с искренней симпатией, да к тому же оказался с ним в одной лодке, до краев полной дерьма текущей ситуации. Удрученно покачав головой, Спайк в очередной раз прислушался к звукам внизу, ожидаемо — ну, если бы он потрудился задуматься — ничего не услышал и, подхватив кружку с разогретой кровью, направился к люку. И конечно же, она плакала. Точнее, уже сидела, уставившись в одну точку, но слезы на щеках еще не высохли. И Спайк был точно уверен, что счастливо прожил бы еще пару сотен лет, не увидев собственного заплаканного лица. Ну, по крайней мере оно хотя бы снова было человеческим — видимо, демон оказался заинтересован в слезоразливе ничуть не больше его самого. — Глинда, милая, послушай, — начал Спайк неуверенно, — я… я не собирался… точнее, не хотел… — Что мы будем делать? — перебила она, поспешно, словно услышав его мысли, вытирая мокрые дорожки ладонями. — Сначала ты поешь, затем оденешься наконец, — Спайк неодобрительно махнул рукой на все так же валяющуюся у нее на коленях одежду, затем, не удержавшись, с многозначительной ухмылкой добавил: — Не то чтобы мне не нравилось смотреть на собственное тело, но, знаешь, ты, я, уединенный склеп… А ты вроде как накрепко в другой команде… На мгновение ее глаза комично округлились, а рот удивленно приоткрылся (и это опять-таки было не то выражение, которое он хотел бы видеть на своем лице), затем она потупилась и наверняка мучительно покраснела бы, если бы ее текущее тело было на это в принципе способно. Ну хотя бы отвлеклась. — С-спайк! — А потом, — продолжил он как ни в чем не бывало, — когда ты перестанешь видеть в любом теплокровном существе потенциальный обед, мы пойдем и спросим, какого черта происходит, у того, кто в ответе за этот гребаный бардак. — Уиллоу, — произнесли они в унисон: Спайк — с едва сдерживаемой злостью, Тара — с печальной покорностью судьбе.

***

Кровь была отвратительна. И нет, не потому, что это была кровь, а потому, что она была неправильная. Тара не знала, какой вкус — правильный, но что-то внутри — демон? — знало точно, что жидкость, попавшая в ее рот, всего лишь чуть-чуть лучше помоев. И да, запах и рядом не стоял с восхитительным ароматом, исходящим от ее настоящего тела. Но эта безвкусная субстанция кое-как утолила голод. Правда, Спайку, пришлось сбегать за второй порцией, что он, конечно же, не мог оставить без комментария, пробормотав себе под нос что-то о ненасытном чудовище, которое его разорит. Вот только слух у Тары сейчас был гораздо лучше (мимоходом она порадовалась, что никогда не говорила о Спайке ничего такого, за что пришлось бы краснеть теперь, зная, насколько больше их разговоров он слышал на самом деле, чем им казалось), так что уловила она все прекрасно. И, снова удивив себя несдержанностью и странным, мгновенно вспыхнувшим раздражением, отбрила заявлением, что, мол, заботиться ей приходится, вообще-то, о его же теле, заставляя себя пить не что-нибудь, а самую настоящую кровь, так что мог бы и спасибо сказать. А потом еще долго сидела, глядя в пол и пытаясь не умереть от стыда, когда в ответ Спайк без малейшего стеснения — кто бы сомневался! — поздравил ее с тем, что ей по крайней мере не грозит иметь дело с естественными человеческими потребностями. Как ему пришлось сегодня с утра. И речь не о еде, если что, уточнил он с препаскуднейшей ухмылкой. На какой-то момент Тара почти поняла, почему Баффи вечно норовит разбить ему нос. Почти, потому что уже мгновение спустя ухмылка пропала, сменившись выражением… не вины — скорее огорчения в ответ на ее огорчение и дискомфорт. Конечно, такая реакция считалась невозможной для бездушного существа, и конечно же, Спайку до этого не было никакого дела. Как, впрочем, и все то время, что Тара его знала. Следующие минут десять Тара потратила на попытки вернуть себе человеческое лицо. — Это всегда так… сложно? — спросила она во время очередного перерыва в борьбе с чужеродной темнотой, беспокойно мечущейся внутри и не желающей подчиняться. — Почему-то мне кажется, что ты хотела произнести другое слово, — понимающе усмехнулся Спайк. На удивление именно сейчас, когда сама Тара готова была рвать и метать, у него вдруг обнаружились невесть откуда взявшиеся запасы терпения, что каким-то иррациональным образом раздражало еще больше. — Отстойно, — с облегчением выдохнула она, тоже неожиданно улыбаясь. — Нет, не всегда, — помолчав явно для эффектности, он беспечно закончил: — Только первые года два. Тара зарычала. По-настоящему, прочувствовано, с наслаждением смакуя рождающийся где-то глубоко внутри низкий раскатистый звук… И тут же, перепуганно всхлипнув, зажала рот ладонями. Спайк расхохотался. — Господи, Глинда, никогда бы не подумал, что из тебя получится такой уморительный вампир. Тара ничего смешного в своем странном поведении (и в еще более странных перепадах настроения) не видела и собиралась уже всерьез обидеться, но Спайк, к счастью, довольно быстро взял себя в руки и таки помог ей загнать бунтующую тьму в самый дальний угол, где та и свернулась недовольно ворчащим клубком. Как временно отступившее перед угрозой расправы животное. Ну, по крайней мере, так Тара себе это представила, нуждаясь хоть в каком-то подобии знакомой и понятной реальности. После этого можно было наконец-то выдвигаться на поиски ответов. О том, кто, что именно и зачем сотворил с ними, она старалась пока не задумываться, поскольку даже мельчайшая мысль об этом грозила снова всколыхнуть едва утихомирившегося демона, и Тара была совсем не уверена, что сумеет успокоить его снова.