О борьбе

— Плохой пес, — качает головой Карелин, откладывая книгу и глядя на грозную фигуру в дверном проеме. Тот действительно напоминает бешеного пса — стремительно пересекает небольшую комнату и бъёт прикладом в лицо. Славина голова с опасным хрустом дергается назад, а сам он переваливается через спинку, снося собой диван. Карелин скулит, хватается за адски болящее лицо — из носа хлещет кровь, заливая ладони и рот. — Сука, ты мне нос сломал…  Охра подходит вплотную и Слава сплевывает кровь ему на ботинки, за что получает ногой в живот. Пока Карелин пытается привести дыхание в норму, мужчина хватает его за шкирку и ставит на ноги, нагибая и заламывая руки. — Не-не-не! — хрипло орет Слава, брыкаясь. — Я не такой, на первом свидании не трахаюсь. За спиной слышится рык, и на запястьях защелкиваются магнитные кандалы. Слава ощущает, как промокает повязка на ребрах — от этой возни рана открывается вновь. Чувствуя, как холодеет в груди, он вновь открывает рот: — Можно, пожалуйста, понежнее? Я, конечно, понимаю, БДСМ и все дела, но я так не дотяну до встречи с твоей альфа-самкой… Охра продолжает молчать, лишь стреляет в него взглядом, полным омерзения, и тащит на улицу. У Славы плывет перед глазами и ломит все тело — он лишь с облегчением выдыхает, когда Рудбой грубо закидывает его в фургон и забирается следом. Слава усмехается — как будто бы его надо охранять. — Блядь, у меня, кажется, сотрясение, — говорит Карелин, пытаясь собрать глаза в кучу и сфокусировать взгляд на Охре. — Сотрясение чего? — грубо отзывается, наконец, тот, излучая максимум презрения и враждебности. — Гляньте, он умеет говорить, — фыркает Слава и прислоняется затылком к холодной стенке фургона. С его места виднеется лобовое стекло через решетку, как в старых полицейских авто. Пейзажи стремительно меняются — вот перед ними уже стена и пропускной пункт. Водитель останавливается и говорит что-то в коммуникатор. Слава тем временем ерзает и на пробу разводит руки — магнит позволяет сделать это не более, чем на пару сантиметров. Плохо. Они вновь трогаются с места, и Слава теряет весь интерес к происходящему вокруг, жадно поглощая картинку за лобовым стеклом. В Центре он был за все эти годы лишь несколько раз — но не так,  чтобы прямиком по людным улицам. Они останавливаются у Башни Мэра — Слава узнает ее еще издалека. Охра вновь хватает его за предплечье и вытаскивает из фургона, передавая еще двум амбалам. Его заводят, видимо, уж точно не с парадного входа. Ведут по каким-то бесконечным коридорам и платформам, и в итоге запихивают в какую-то комнату без окон, с одинокой неоновой лампой и пустой койкой. Слава мельком думает, что эта комната до боли похожа на помещения «Версуса», где он всего несколько часов назад целовался с Окси. Но все мысли быстро вылетают из головы, потому что после долгой тряски и ходьбы ему реально хуево. Он выгибается, ворочается, перекидывая, наконец, скованные руки вперед. Отходит к железной койке и заваливается на нее, понимая, что еще немного — и отрубится. А еще он понимает, что отрубаться тут и в таком состоянии нельзя, но ему как-то поебать. Слава переворачивается на здоровый бок и закрывает глаза, проваливаясь в беспокойный сон.

***

Оксана некоторое время наблюдает за свернувшимся на койке в камере новоиспеченным заключенным, после чего связывается с Охрой: — Ты решил устроить ему санаторные условия? Хочешь, чтобы он попал ко мне омерзительно бодрым? — звучит в трубке ее голос. Охра сам переводит взгляд на изображение из камеры, мгновенно понимая, о чем речь, и врубает во временном пристанище Карелина ультразвук, который должен не дать узнику сомкнуть глаз. Тот едва ли не подскакивает на кровати, корчась от боли. — Так лучше, — довольно кивает Федорова, но голос ее снова холодеет: — Но это не все. Мне показалось, или ты действительно вел террориста по коридорам Башни, предоставляя ему полный обзор? — Клянусь, он не видел ничего, кроме носков своей обуви! — теряется Евстигнеев. — Ты можешь за это ручаться? — обрывает Оксана его попытки оправдаться. — С каких пор ненависть настолько застит тебе глаза, что ты, как начальник службы безопасности, плевать хотел на эту самую безопасность?! — Моя вина, — с искренним покаянием в голосе отвечает Охра. — Просто исправь, — отпускает она вожжи. — И измотай его к полудню, когда я приду.

***

Оксана смотрит на Карелина в допросной сквозь непрозрачное стекло, и теперь он уже не выглядит таким бойким, как на видео. Кажется, он, прикованный магнитными кандалами за руки и за ноги к стулу, который не сдвинуть и не сломать, был бы не прочь сдохнуть — настолько паршиво ему, кажется, сейчас. И это хорошо, беседовать с подавленным пленным — что может быть эффективнее? Но все слова вылетают из головы Оксаны, когда она переводит взгляд с его лица. Пальцы впиваются в поручень до побелевших костяшек, когда она видит два характерных кровавых пятна на видавшей виды, некогда белой футболке — одно расползлось на левом плече, другое — на ребрах, под грудью. Оксана чувствует, что дышать становится трудно. В голове мечутся мысли, вспыхивая догадками, факты сопоставляются сами собой, укладываясь в мозаику, рисуя четкую картину, пока ее взгляд мечется по несуразной долговязой фигуре, больше подошедшей бы беременной цапле, чем хорошему бойцу. Таких совпадений не бывает. В совпадения Оксана не верит. В несчастный случай, в череду закономерностей, в планы и стратегии — да, но не в гребаные совпадения. Вот уж кто действительно спрятал на видном месте, и этого никто — никто! — не увидел. Даже она так легко попалась… Впрочем, если подумать, еще неизвестно, кто попался. Ее-то распознать в образе Окси чертовски сложно, она все для этого сделала, она не из тех, кого от реальности отделяет лишь маска. А он даже голос не модулировал, вспоминает она. Чего же ты хочешь, Гнойный? Так он и скажет… Этот щенок лучше сойдет с ума от боли, чем поделится информацией — она знала таких. Нет, это не вариант. Попытаться это понять можно, только придя на его территорию. Их территорию. А для этого… Оксана выходит из комнатки, прилегающей к допросной, едва не налетев на Охру, который сразу подбирается. — Что нам делать с Карелиным? — Ничего, — мотает головой Оксана. — Отпустить. — Что значит «отпустить»? — непонимающе моргает Евстигнеев, даже слегка отпрянув от излучаемой сейчас Федоровой энергетики. — «Отпустить», Иван Игоревич, значит — отпустить, — сжимает в нить губы она. — Надеть мешок на голову, засунуть в чертов фургон и вышвырнуть на улицах Нижнего города. И маркер ему по венам запусти тихонько, — тише, шелестя добавляет Оксана: — Непослушные дети должны быть под присмотром двадцать четыре на семь. Распорядившись подать машину, она уже минут через двадцать возвращается на виллу, где, разогнав всю прислугу одним своим видом, запирается на втором этаже.

***

Оксана смотрится в зеркальную гладь, побрызгав для верности еще ледяной водой на бледное лицо. — Откуда только у тебя-то время и желание заигрывать с радикалами? — тихо, едва шевеля губами, шепчет она своему отражению и безумно скалится так, что сама себя пугается. Зыбкая болотная жижа обхватывает ее ноги сильнее, дергая на себя с предвкушающим чавком, и Оксана понимает, что не может вырваться. Но это не пугает. Пугает то, что ей не хочется.

***

«Версус» встречает привычными огнями, обещающими погружение в глубины эскапизма для каждого, кто решится зайти далеко и не очень. Замена жизни, замена отношений, замена удовольствий, там, где тебя знают таким, каким ты хочешь быть — мечта для обывателя середины двадцать первого века. Пресытившиеся простой рутиной жизни, стремящиеся убежать от повседневности искали в нем спасение — нашла и Оксана. Поэтому было как-то даже обидно, что ее дела и проблемы прорвались сюда, словно соленая вода в пресную дистиллированную, но никуда было не деться — процесс диффузии уже пошел, и остановить его было невозможно. Она знала — он придет. Тоже придет забыться, подпитаться. Окси сидит на парапете, вместе со всеми наблюдая за цирком, происходящим на экране. Цепкий взгляд без труда выхватывает в толпе, задравшей головы, знакомую маску на человеке, который, не отрываясь от экрана, смотрит едва ли не завороженно, так, что Окси разбирает смех — сама-то она терпеть не может смотреть записи своих выступлений после их согласования, а этот, полюбуйтесь-ка, глаз от себя оторвать не может. Она соскакивает со своего места и потихоньку принимается лавировать в толпе, пробираясь к Гнойному. Последние слова его выступления, сказанные в запале, прозвучали мощно и сильно, и Окси, стоящая сзади, могла видеть, как покрылась мурашками его шея над красным свитшотом, и встали дыбом волосы. Ого, а это уже серьезно… Ох, Слава-Слава, наслаждайся славой. Пока можешь. Почувствовав азарт, сравнимый с адреналином охотницы, она опускает ладони на его плечи, чуть пониже раны, поднявшись на цыпочки, и, прежде он успевает рефлекторно дернуться, подается вперед и тихо, так, что слышно только ему, тянет на манер старой, почти отошедшей в забвение «Марсельезы», касаясь губами мочки уха: Отречемся от старого мира, Отряхнем его прах с наших ног! Нам враждебны златые кумиры, Ненавистен нам царский чертог. Мы пойдем к нашим страждущим братьям, Мы к голодному люду пойдем, С ним пошлем мы злодеям проклятья — На борьбу мы его поведем. Вставай, поднимайся, рабочий народ! Вставай на врага, люд голодный! Раздайся, клич мести народной! Вперед, вперед, вперед, вперед, вперед! Петь про то, что над ними взойдет Солнце «правды и братской любви», Окс не будет — к чему такое лицемерие? Кому, как не ей, знать, что над ними взойдет только Солнце Мертвых. Гнойный оборачивается, встречаясь с ее лукавой улыбкой.