О борьбе

Он вылезает из люка, ведущего в сеть подземных помещений, и привычно накрывает его крышкой, хотя, казалось бы — никому и в голову не придет искать людей под землей. Катакомбы были там еще со времен старого Города и выполняли роль бомбоубежищ, а после войны и смены власти, когда Город начали перестраивать, их завалили. Так что в официальных отчетах они числились уничтоженными — Фаллен проверял это, когда «Антихайп» искал место для штаба — на деле же некоторые из коридоров были вполне пригодными для обитания. Но главным плюсом было то, что в центре об этом не знали. В центре вообще о трущобах знали мало, так же, как и жители фавел не знали о самом Городе — грань между ними была вполне материальная, в виде полу-купола, что отделял неоновые небоскребы от окружающего их захолустья. Официально центр и являлся самим Городом, а огромные трущобы вокруг, поделенные на несколько зон, являлись отдельными поселениями, лишь в административном плане относящимися к Городу. У каждой зоны даже имелись свой представитель и своя администрация, вот только все это было чистым фарсом — все находилось только в руках Мэра, и постепенно, к тому времени, как к власти пришла Оксана Федорова, это место уже успело превратиться в свалку. В фавелы Город выбрасывал все отходы — начиная от токсичных веществ и заканчивая людьми. Нынешний Мэр лишь усугубила ситуацию. В трущобах жить было опасно и тяжело — сложнее всего было с работой и преступностью. За порядком в своеобразном гетто никто не следил, лишь Мэр каждые полтора месяца устраивала чистку, предотвращая разрастание и так не маленького по своим размерам захолустья и убирая нежелательных личностей. За эти чистки Слава ненавидел Город всей душой. В трущобах редко кто-то доживал до старости. Люди гибли, как мухи — одних добивала бедность, других — болезни, вызванные отходами Города. А третьи исчезали на рассвете, в черных фургонах из центра.

***

О жизни в центре Слава не помнил вообще ничего, отца — лишь смутно. Ему было не больше пяти, когда его увезли — он помнил, как в небольшую квартиру постучали экипированные Стражи, как мать закрыла их с Дашей на кухне… А отец больше никогда не возвращался. Еще Слава помнил, как мама в спешке собирала их вещи, и как их вывезли за пределы центра, туда, где начинались трущобы. Выкинули, как и все ненужное Городу. Первые месяцы в трущобах Слава помнил только обрывками — он точно знал лишь то, что сначала они жили в больнице одной из зон, прямо в палате с больными — там пахло смертью и страхом. Потом мать устроилась туда на работу, и их взяла к себе одна из медсестер. Медсестру звали Тоней, ее Слава помнил хорошо — Карелин до сих пор жил в ее старой квартире. Тоня была худой и высокой, с острыми чертами лица и вечно хмурой. Но характер у нее был добрый и мягкий, она относилась к ним, как к собственной семье. Но с Тоней они прожили лишь год — однажды она просто не вернулась с ночного дежурства. Даша умерла, когда Слава уже был подростком и, на самом деле, было удивительно, что она протянула так долго. Даша была слабой и часто болела — последний год она вообще почти не вставала с кровати. Слава помнил, как иногда мама сидела с нею ночами напролет, пока сестра кашляла или лежала с температурой, которую не сбивали никакие лекарства. Слава не знал, чем именно она болела — в трущобах водилось много такой заразы, о которой в центре и не слышали, и, соответственно, многие болезни и вирусы никем не исследовались. После смерти Даши мама совсем отчаялась — уходила на рассвете и приходила, уже когда на улицах выключалось основное освещение. Она была всегда бледная и с пустым, рассеянным взглядом, но дотянула до сорока семи. Слава к тому моменту уже поднимался на «Версусе» — виртуальных боях, что стремительно набирали популярность. Ему пришло официальное сообщение о смерти матери — инфаркт. Слава ненавидел Город, потому что тот на протяжении нескольких лет отбирал у него все. Ненавидел за контраст между беззаботной жизнью в неоновых высотках и тенью смерти, что нависла над фавелами. Слава ненавидел власть и весь центр до красной пелены перед глазами, и его ненависть переросла в гневные статьи и «Слово» — Карелин, неожиданно для самого себя, начал звучать голосом революции. Тогда его и нашел Виктор Гевиксман, сделав уже голосом оппозиции. С его подачи Слава познакомился с Замаем и Букером, и это стало отправной точкой — с этого момента родилась организация с громким названием «Антихайп».

***

Слава все же стягивает очки, потому что идти в них в такую темень тяжело, да и освещение уже отключили, оно не режет воспаленные от недосыпа и усталости глаза. На улицах теперь уже пусто, тихо — выходить в темноту опасно, поэтому люди стараются не высовываться. Над невысокими постройками вдалеке возвышается Город, вокруг него, словно аурой болезни, небо освещено неоном. Массивнее всего башня Мэра — ее причудливую верхушку видно даже над стеной. Слава смотрит прямо туда, задумчиво крутя в пальцах коммуникатор, и думает о том, что совсем скоро все это падет. Превратится в руины. Слава знает, что сможет нагнуть власть — он шел к этому годами и не отступит до тех пор, пока не победит. Единственная комната квартиры встречает тишиной и темнотой. Слава стаскивает куртку и прямо в ботинках проходит к шаткому дивану, садится, взяв в руки коммуникатор, и открывает проекцию с чистым файлом. «Я обращаюсь от лица всего сопротивления. Два дня назад нами была совершена атака на центр, которая, несмотря на потери, прошла удачно, и я хочу сказать всем вам, что это лишь начало. Я хочу, чтобы вы знали — эра Мэра подходит к концу. Мы не остановимся до тех пор, пока империя не развалится на ваших глазах, пока не настанет жизнь без вечного страха. Она назвала меня террористом, а мои стремления и идеалы — сомнительной идеей, но ее Город забирает каждый год больше жизней, чем любая война. И если это действительно война — то мы не хотим победы. Мы хотим мира и возможности жить без страха за себя и своих близких…» Голова гудит. Слава сворачивает документ, чувствуя, как трясутся руки, а в груди клокочет ярость. Он идет в ванную, открывает кран и опускает голову прямо под холодную воду, замирая. Струя хлещет по затылку, капли отлетают в разные стороны, отчего футболка промокает. Слава понимает — записывать надо сейчас. Пока есть запал, пока он знает, что нужно сказать. Он вылетает из ванной и пишет Замаю: «Через двадцать минут в штабе. Планы поменялись, бери камеру и собирай ребят». А потом, подумав, добавляет: «Пусть кто-нибудь захватит баллончик с краской». И садится дописывать текст. В штаб он возвращается почти бегом, даже без куртки, и с мокрыми волосами. На месте все — Витя, Букер, Замай и Фаллен, устанавливающий камеру. — Что за спешка? — спрашивает Витя, оглядывая Славу с ног до головы. Тот лишь трясет головой, выхватывает камеру из рук Фаллена и тащит ее к кирпичной стене. — Краска есть? — он оглядывает собравшихся больными глазами, ероша все еще влажные волосы. — Утром будет поздно, надо сейчас. Замай смотрит обеспокоенно и поднимает руку, жестом останавливая остальных, и Слава вздыхает, тряся головой, словно большой пес. — Завтра с утра меня могут забрать. Надо записывать сейчас, — объясняет Карелин. Замай кивает, хотя по нему видно, что ему недостаточно этого ответа. Букер роется в рюкзаке и кидает в руки Славы обычный баллончик с черной краской. Карелин замирает на мгновение, а потом срывает крышку, оборачиваясь к стене за собой. Он рисует перечеркнутую букву «а», заключая ее в круг. И пишет — жирно и размашисто, несколько раз очерчивая буквы. «АНТИХАЙП» — Все готово? — он оборачивается к Ване, который в свою очередь кивает. Слава достает из кармана очки и цепляет их на нос, становясь перед надписью; считает до десяти, стараясь немного успокоиться. Камера пищит, сообщая о том, что запись началась. И Слава говорит. Сначала он говорит спокойно и придерживаясь сценария, но где-то на середине речи вырывается Гнойный — громкий и уверенный. Слава говорит уже от себя, придумывая текст на ходу. Он говорит о зачистках и лицемерии. Говорит о свободе и о том, как же они на самом деле должны жить. Высказывает все, что накопилось за двадцать три года жизни выкинутого в трущобы, жестикулируя и сумасшедше скаля зубы. — Мэр — это бог? Я подожгу ваш храм, — Слава неожиданно снимает очки, откидывая их в сторону, и подходит вплотную к камере, наклоняясь к объективу и переходя почти что на крик. — Ты можешь считать меня лишь мелкой пешкой на своем пути, но я — это только начало. Поэтому нахуй тебя, нахуй твой Город, вместе с твоей послушной толпой. Я лучше сдохну сейчас и останусь ноунеймом, чем прославлюсь и стану тобой! Он отходит и приваливается к стене спиной, пытаясь отдышаться. В комнате все стоят неподвижно и молча, лишь Фаллен как-то заторможенно выключает запись. Первым отмирает СД. Подходит, опуская тяжелую ладонь на Славино плечо и несильно сжимая. — Ты молодец. Это было сильно. Не думаю, конечно, что Мэра это затронет, но вот толпу — точно. Слава кивает и сползает на пол, откидывая голову и слабо ударяясь затылком о кирпичную кладку. Голова охуенно пустая, словно после боя на Версусе, а горло немного саднит. Он все же поднимается на ноги, подходит к столу и осушает половину стоящего на нем графина с водой. — Есть какая-то информация насчет утечки? — Да, — отзывается Витя. — Нас сдал поставщик. Я сам разобрался. Карелин опять кивает и трет лицо ладонями. — Как только вернусь, начну продвигать «Антихайп» на «Версусе». Единственное — придется действовать аккуратно, чтобы не нажить проблем. — Тут многого и не нужно, народ умеет создавать себе кумиров, — усмехаясь, отзывается Фаллен, собирающий технику. — Видео надо загрузить вечером, в самый пик активности. Но так, чтобы не совпадало с трансляцией. Меня заберут на рассвете, скорее всего, так что это оставляю на тебя, Вань. Слава отодвигает стул, чтобы сесть на него, но не успевает — на коммуникатор приходят сообщение: «Издательство сносят, Слово перехватили. Ч.» — Гребаная сука, — криво усмехается он, потирая пальцами переносицу. — Слово разъебали, типографию придется переносить сюда, я найду станки. Замай где-то на фоне матерится. — Уверен, что не хочешь тут отсидеться? — спрашивает он. — Уверен, — качает головой Слава. — Если они не найдут меня дома, начнут шерстить трущобы, и весь план пойдет по пизде. Они сидят в штабе до поздней ночи, редактируя видео. Карелин соглашается — выглядит действительно сильно, ему нравится.

***

Слава возвращается домой около трех часов утра и ложится спать, надеясь выспаться хоть немного. Охра врывается в шесть. Надо же, лично. Какая честь. Карелин к тому моменту уже не спит, сидит на своем небольшом диване с книгой в руках и спокойно наблюдает, как старая и хлипкая дверь с громким треском слетает с петель и падает на пол.