Mascarade

      Любовь вожделеет, страх избегает. Этим объясняется, что нельзя быть совместно любимым и почитаемым, по крайней мере одновременно, для одного и того же человека. Ибо почитающий признает власть, т. е. боится ее: его состояние есть почитание, как честь, покоящаяся на страхе. Любовь же не признает никакой власти, ничего разъединяющего, отделяющего, возвышающего и подчиняющего.              9 октября, 2002 год. Беркли, штат Калифорния              — Кое-что забыла тебе отдать, — Пейдж положила на край стола немаленькую такую кипу макулатуры. Винс кивнул, даже не думая о том, чтобы взять в руки эту гадость — разглядывать развернувшееся на экране действо «режим ожидания» было куда как более интересно. Но замершая возле его стола Пейдж, видимо, всем своим существом стремилась увидеть хоть какую-то реакцию.       — О’кей, Пейдж. Я тебя услышал.       — Я могу ручаться за обратное. Винс, что происходит?       — Ничего не происходит. Всё в порядке, — заверил Винс максимально ровным голосом.       «Ничего не происходит. Всё в порядке… да. Просто я чувствую себя немного… трупом».       — Какого хрена ты меня убеждаешь, что всё в порядке, если даже не в состоянии терроризировать Пола своими выходками?       Может быть, Пол бы и заметил, если бы не старался встречаться с ним по возможности реже. Ибо нечего было читать впечатлительному братцу лекцию на тему «Гомосексуальность в лицах».       — На Поле свет клином не сошелся. Да и вообще… Он, наверное, отчеты мои смотрел невнимательно. Вот и не нашел, к чему придраться.       Пытаясь изобразить трудовой энтузиазм, Винс все же взял принесенные документы.       — За август? Ну, знаешь… Надо было постараться забыть…       — Также надо было постараться не заметить отсутствие августовской документации! Блэкстоун, да ты сам на себя не похож!       — Извини, я с утра не успел побриться.       — Очень смешно, — раздраженно парировала Пейдж. — Послушай, Винс, к чему делать проблему из…       — Заткнись, — резко оборвал Винсент. — Помолчи и не заставляй меня наконец-то ударить женщину.       — Боже, да что за идиотизм?! — стуча каблуками, Пейдж метнулась к выходу из кабинета. Уже держась за ручку двери, она обернулась и сказала:       — Блэкстоун, уж лучше будь просто геем, чем геем-страдальцем! Смотреть на тебя, кретина, тошно!       И ушла, хлопнув дверью. Отшвырнув от себя листы бумаги, Блэкстоун встал из-за стола и, стараясь не запустить чем-нибудь в стену, принялся симулировать изучение мокрого асфальта за окном.       «Быть мной куда более тошно, чем на меня смотреть…»       Небо было унылого серого цвета, столь чудно гармонирующего с асфальтом и настроением. Дождь стабильно поливал с самого утра, все гладкие поверхности были в мелкую водяную крапинку, словно бы прослезившись от умиления чудесной погодой.       Осень. Ее классические вариации тлеют в адском пламени опадающей листвы. Двадцать восемь осенних дней проведены в этом адском антураже.       «Я — опавший лист, — меланхолично подумал Винс, в мыслях летя вместе с желтеньким листочком под ласковые колеса джипа. — Оторванный от родного дерева лист, летящий в пропасть и неотвратимо гниющий с каждой секундой…»       Алфи бы невероятно польстило сравнение с деревом, сомнений на этот счет даже не возникло. Обозвал бы в ответ дубовой башкой и еще битых полчаса цедил бы яд сквозь зубы. Ностальгия…       Стеклопластик в ответ на скребущие по нему ногти отозвался жалобным скрежетом.       «Как я мог стать настолько зависимым от кого-то? Как я могу не испытывать отвращения к этой зависимости?»       Привычная жизнь никогда не казалась до такой степени неправильной. Хотя, о какой привычной жизни может идти речь, когда, просыпаясь по четыре раза за ночь, ты не можешь понять, почему в постели один; не можешь сжать пальцы чужой руки, теплой во время сна и холодной большую часть остального времени…       Потом вспоминаешь — это твоя жизнь, детка, ты встал на привычную колею… и в состоянии сомнамбулы куришь очередную последнюю сигарету.       На поставку разумом очевидных и болезненных мыслей наложено эмбарго. А в голове в унисон с пульсом бьется только лишь слабая, близкая к безразличию надежда пережить это сумасшествие, именуемое любовью.       «Нет смысла, Блэкстоун. Нет смысла в таких отношениях. Это тупик!»       Ни к чему было Алфи гробить свою жизнь рядом с психом. Его жизнь открывала куда более заманчивые перспективы, нежели роль эмоционального аркана.       «А потому-то я всё еще здесь», — мрачно подумал Винс, нащупывая в кармане сигареты и пытаясь выбрать между вероломным закуриванием кабинета и тихим перекуром в окне, под дождевой водичкой.       «Позлить Пейдж, или же предаться пафосу?»       Спустя несколько секунд он понял, что тупо разглядывает настойчиво звонящий телефон. Потом, закатив глаза, взял-таки трубку.       — Блэкстоун.       — Да? А я думал — Том Круз, — послышался в трубке ядовитый голос Сэма.       — Сэм.       «Вот, блядь, и мамочка…»       — Верно, Блэки! Рад, что ты еще помнишь мой нежный, страстный голос!       — Какой, прости, голос? — вяло переспросил Винс, не имея даже особого желания язвить.       — По сценарию сейчас ты уничтожаешь меня своим сарказмом, разве нет? Впрочем, в свете последних событий мы сценарий несколько изменим. Так что бросай свое позорное дело и езжай домой. Я скоро к тебе приеду. И будет у нас долгий, нудный разговор — как у отца с сыном, так сказать.       — Эм…       — Живо! — рявкнул Верджер и отключился.       «Сопротивление бесполезно», — пожав плечами, Винс вышел из кабинета, закрывая его под прицелом опасливых взглядов. Сотрудники уже поняли, что Блэкстоун в глобально плохом настроении и старались не контактировать с ним без особой надобности.       Двадцать минут спустя он уже сидел в гостиной, меланхолично пуская дым в потолок. Сэм появился почти сразу же после него и теперь стоял в паре футов от дивана, скрестив руки на груди и сердито взирая на него сверху вниз.       — Итак, какого хрена ты перестал принимать лекарства?       — А смысл в них? — не отрывая взгляда от штукатурки, отозвался Винс. — Разницы никакой — что с тримипрамином, что без него.       — Да это ты так думаешь, идиот несчастный! — в последний раз Сэм так орал на него лет этак пять-семь назад.       — Таблетки не сделают меня нормальным, Сэм. Диссоциативные расстройства не лечатся.       — У тебя бы нервная система выдерживала, если бы ты принимал хоть через раз! Придурок… — тяжело вздохнув, Верджер зарылся пальцами в волосы, пытаясь их пригладить. — Виктор сказал, что ты снова взял у него рецепт на тримипрамин. Сейчас принимаешь?       — Сейчас принимаю…       — Хоть какой-то здравый смысл появляется в твоих поступках, какое счастье! Тогда спокойно воспримешь последствия своей безалаберности.       — Не читай мне лекций о том, как тебе тяжело пришлось в процессе общения с полицией Сан-Франциско.       — О чём ты, Винс? — картинно удивился Сэм. — Я же ничего не знал о твоих фокусах! Только о двойном убийстве, которое пытались повесить на моего племянника, небезызвестного тебе Альфреда О'Нила       — Что?! — Винс выпрямился, туша сигарету в пепельнице и нервно сцепляя руки в замок. — Что с ним?       — Боже ты мой, сколько экспрессии… Неужто белобрысый шкет с монструозным характером и пальцами пианиста — единственное, что тебя сейчас волнует?       — Верджер, не буди во мне всё, что в теории можно разбудить, — свистящим шепотом попросил Блэкстоун. Сэм мгновенно растерял весь боевой настрой и опустился рядом с ним, осторожно приобняв за плечи.       — А вот этого не надо. Нормально всё с твоим мелким. Хотя, когда я его нашел, парень был в ужасном психическом и физическом состоянии. С трудом удалось запихнуть эту упертую мелочь в диспансер.       — В диспансер? Зачем?       — Насколько я помню ту кучу умных и страшных слов, у него пониженная толерантность и что-то там еще. Наркотики вызвали сильную интоксикацию организма, дело шло к осложнениям. Полежал две недельки под капельницей и вышел, не переживай.       — Да какого хрена там произошло?       — Помнишь Викторио, парня из борделя?       Винсент дернул головой в знак согласия.       — Найден мертвым в своей квартире. На месте происшествия были обнаружены предсмертная записка и капсулы с препаратом барбитурной группы, имеющим фабричное название «секонал».       — И что? Как самоубийство этого придурка связано с… Форестером?       — Всё та же следователь Хаммонд заподозрила Альфреда в убийстве то ли Форестера, то ли Руиса, то ли вообще обоих, — Сэм усмехнулся. — Отдам должное: девчонка хорошо делала свою работу. Только вот копала не в том месте. Если бы не я, то пошел бы пацан в колонию бодрым шагом.       — Ты же сказал «самоубийство»… — у Винса словно бы онемели губы, он с трудом выдавил из себя предложение.       — Да уж. Графологи подтвердили совпадение почерка, рецепт на секонал у Руиса имелся. Сам бы не поверил, если бы лично от Алфи не узнал, что это он отравил своего поклонничка и подделал записку…       — Да это же полный бред! — уверенно заявил Блэкстоун. — Алфи не смог бы… да зачем ему это?!       — …подделал записку, в которой от имени Викторио признается в убийстве Форестера на почве ревности. Задницу твою он спасти хотел, вот зачем! И это притом, что ты бросил парня одного, в ужасном состоянии, и сидишь в своем дурацком офисе, притворяясь комнатным растением на желтом подоконнике психушки!       — Вот идиот-то… — дрожащими пальцами Винсент вытащил из пачки очередную сигарету, которую, впрочем, тут же отобрал Сэм. — Я даже не ожидал от него такой глупости! Я же верил в его гребаное благоразумие!       — Ну а что тебе не нравится? Он, можно сказать, гений — так искусно подделать чужой почерк, подмешать снотворного… а уж своими намеками провести следователя по удачному для вас обоих пути… Никто не удосужился сверить оставленные тобой отпечатки с отпечатками Викторио, пока она отрывалась за счет Алфи… С ума сойти! И это за считанные сутки, в полуживом состоянии!       — Ты, того и гляди, из штанов выпрыгнешь от восторга, — Винс чуть ли не зарычал от раздражения, когда у него отобрали очередную сигарету.       — Еще бы! Просто чудо, а не мальчик, прямо гордость берет. Да вот беда: втюрился в болвана, который его бросил на произвол судьбы и с видом страдальца прокуривает свое холостяцкое жилище.       — Слушай, на что ты всё намекаешь? Не надо делать из наших с ним отношений мыльную оперу с трагическим уклоном, — судя по всему, Сэму надоело смотреть, как он пытается закурить, в результате чего пачка сигарет оказалась вне зоны досягаемости. — Я уверен, Алфи понимает причины такого поступка. И…       — И что?       — И он прекрасно сможет обойтись и без меня.       Сэм усмехнулся и покачал головой.       — А ты сможешь без него?       — Раньше же как-то жил, нет? — разглядывая ворс ковра, отозвался Блэкстоун, нервно теребя край рукава. — Вот и сейчас так же.       — Как мило! Мой малыш дорос до самопожертвования, — язвительно порадовался Сэм. — Хотя, знаешь, Блэкстоун… А ведь ни хрена подобного. Ты идешь на поводу у — смешно сказать! — моральных принципов, пытаясь заглушить голосок своей внезапно проснувшейся совести. А то, что Алфи не горит особым желанием обходиться без тебя, ваше величество не колышет?       — Хватит! — раздраженно воскликнул Винс, сбрасывая его руку с плеч. — Ты просто не представляешь… Я хотел убить его. Я потом в мельчайших подробностях вспомнил, как собирался это сделать… Держать на руках мертвеца… все еще теплого, красивого, чуть обагренного кровью, — никак не удавалось унять нервную дрожь, голос становился все более лихорадочным. — Опомнился — а он рядом… Живой, красивый, теплый. Жмется ко мне, доверчиво так, словно бы я весь такой с нимбом и крылышками, ничего плохого не сделавший… Я понимаю, что он — единственное, что есть у меня настоящего по обе стороны сумасшествия. Напитываюсь его теплом, словно бы пытаясь поймать последние его мгновения. И кровь, снова вижу, чую, ощущаю эту гребаную кровь!!!..       Сэм влепил ему увесистую оплеуху. Винс отшатнулся и, снова откинувшись на спинку дивана, нервно засмеялся.       — О, спасибо!       — Не сходи с ума, черт тебя возьми.       — Тебе ли не знать, что сошел десять лет назад? Кому вообще нужно связываться с таким психопатом? Ну, только тебе, но ты ж сам старый маразматик.       — Спасибо большое, конечно, — с сарказмом поблагодарил Верджер, вставая и заходя ему за спину, — но ты сейчас несешь полную херню. Не будь таким бараном, Винс! Ты нужен Алфи. Действительно нужен. Я бы не говорил это, если бы не убедился самолично.       — Он просто не знает…       — Знает. Я тебе больше скажу — он практически догадался; поставил, так сказать, почти точный диагноз. Недаром над книжками ботанел, чудо-мальчик… А я только и сделал, что подтвердил.       — И что?       — И ничего! Ему плевать, насколько у тебя мозги набекрень. Единственное, что его волнует, так это то, как же ты без него галстук завязываешь, бедняжка, — в голосе Сэма проступила жуткая смесь умиления и ехидства. — Черт, это так мило!       — Увольте меня от своих бабских восторгов, миссис Валентайн.       — При условии, что ты возьмешь себя в руки.       — Иди уже отсюда. Надоели мне эти беседы за жизнь.       — Вот вредина-то, а? — невзирая на бурные протесты Блэкстоуна, Сэм растрепал его прическу до плачевного состояния, после чего с чувством выполненного долга направился к выходу. — Ладно, оставляю тебя наедине с собой любимым.       — Верджер, сволочь, сигареты-то отдай! — возмутился Винс, приглаживая волосы.       — Я бы рад, да ты в который раз бросаешь курить!       Без особого успеха запустив в него диванной подушкой, Винс с досадой вытерпел десять секунд злорадного смеха из холла.       — Иди ты знаешь куда!       — Иду-иду, не нервничай!       Хлопнула дверь и словно бы провернулся калейдоскоп, деформирующий реальность в новую картинку настроения.       «Мозг, вернись», — тоскливо попросил Блэкстоун, минут этак десять-пятнадцать пялясь в пространство и штампуя депрессию в валюте ненужных мыслей. Уже не хотелось даже курить, экзистенциальные потребности котировались на уровне «упасть и сдохнуть». На крайняк — нажраться дешевого виски в ближайшей подворотне и чисто случайно попасть под колеса грузовика, так романтично надышавшись перед смертью парами бензина. Да вот незадача — не было завещания с обязательными пунктами насчет костюма от Армани, шампанского, Rammstein вместо похоронного марша и пафосной надписи на пошло-вычурной гранитной плите.       «И снова здравствуй, мамочка», — страдальчески подумал Винс, услышав звук открывающейся двери.       — Что ты забыл на этот раз? Зонт, ключи, мифическую совесть?       — Блэкстоун, у меня нет ни зонта, ни совести. Ключи — и те твои, — отозвался в ответ знакомый, хорошо поставленный голос, позванивающий сарказмом, словно мелочь в карманах профессионального нищего.       Раньше всех опомнилась опорно-двигательная система — судя по тому, что несколько секунд спустя Винс уже застыл в нерешительности напротив Алфи, не решаясь протянуть руку и убедиться в правдоподобности этой галлюцинации.       Это был самый что ни на есть натуральный флэшбэк — с безжалостно обстриженными волосами, такими же, как в день их знакомства; насквозь промокший, словно бы Блэкстоун снова спихнул его с пристани на мелководье (воплей было много!).       — Что уставился? — голос сухой, сварливый, но в глазах такая дикая смесь эмоций, что все оттенки интонаций выцветают и оседают где-то на дне треснувшего бокала, именуемого его жизнью.       И Винс, не выдержав, притянул его к себе, зарываясь пальцами в волосы, пахнущие шампунем и ни на что не похожим запахом дождевой воды, которую можно было сцеловывать с холодной, влажной кожи и чуть улыбающихся губ.              ~Fin~