Луна без Хранителя

Перед рассветом по руинам стелился туман. Белая шёлковая паутинка еле заметно оплетала разваленные дома, лежавшие тут и там булыжники, столбы, которым посчастливилось удержаться на месте. Сумрак окрашивал туман в сизо-голубой, и на короткое время всё вокруг застывало в ожидании, тишину не нарушали ни птицы, ни звери — после бесконечной ночи это мгновение ощущалось особенно драгоценным. С последнего такого утра прошла целая вечность. Тогда в городе ещё жили каменные люди, чьи останки теперь едва различались среди обломков в свете утреннего зарева. Храм Солнца ушёл. Поселение слишком надолго осталось в одинокой темноте. Теперь сюда потихоньку возвращалась природа и жизнь. Правда, прежде чем в город вошли обитатели леса, по заброшенной пыльной улице прошла гигантских размеров чёрная фигура, словно бы с её шествием ночь прощалась с городом. Фигура двигалась медленно, на четвереньках, переваливаясь с ноги на ногу. Её походка чем-то напоминала медвежью. Впрочем, существо было намного больше по размеру, чем медведь. Его туловище выглядело как чёрный уголь, на спине вдоль хребта протянулась белоснежная грива, морда выглядела, как кошачья: на ней с трудом различались чёрные глазные яблоки, однако легко были заметны мелкие красные зрачки. Звериный оскал растянулся в ярости, и хоть перед демоном простиралась пустая дорога, временами пустая тишина в городе содрогалась от резких рёвов. Миновались жилые домики, торговые лавки с навесами и стрельбище, где всё ещё стояли несколько мишеней. Турнир по стрельбе из лука прошёл ещё до катастрофы, однако в ночи время будто бы остановилось. Демон не глянул на мишени, лишь продолжил двигаться вперёд. Жаль, ведь в одной из них он бы вполне мог узнать место тренировки бывшего ученика. Но нет. Теперь его цель — сгнившая объеденная кошмарами туша Храма Луны. Туда демона звал голос нового Повелителя. Из-за горизонта показался Храм Солнца, а чуть позже за ним выплыла его вечная спутница — огненная звезда. Пусть с последней встречи с этой частью планеты прошло немало времени, Солнце смотрело безразлично. Пламенный глаз молчаливо наблюдал за демоном далеко внизу, за пробуждением ото сна изрядно почерневшей и ослабшей части леса. Интересно, но если бы Солнце прищурилось, то заметило фавна, спящего в позе эмбриона среди лиан. Быть может, сверху этот фавн выглядел как все остальные фавны, однако именно он приходился бывшем учеником демону. С виду их разделяло не такое уж большое расстояние. Но если бы только Солнце знало, какой кошмар обоим пришлось пережить и как далеки они теперь были на самом деле. Увы — Солнце продолжало плыть высоко в небе. Его тёплый луч наконец подкрался к щеке фавна и согрел уставшую продрогшую мордочку. Мальчик сморщился, отвернулся. Сейчас его сон был таким же безмятежным, каким и был раньше, в далёком детстве. Надоедливый луч никуда не делся. Теперь он перебрался сперва на затылок, потом на макушку и вскоре задел уголок века. Фавн свернулся сильнее, но теперь заныла спина. Сон окончательно рассеялся. Дьюн понемногу открыл глаза, поморгал, еле как поборол желание снова заснуть. Левую сторону лица холодила подстилка мягкой травы, однако сам глаз ужасно ныл в болезненном жару, а над бровью горела затвердевшая рана. Вообще в целом всё тело болело: кости разрывало изнутри, в ушах гудел непонятный глухой шум, отдававшийся словно издали, в пальцах пульсировали мозоли. Дьюн перевернулся на спину в надежде хоть как-то прогнать неприятные ощущения, однако правый глаз ослепило яркое свечение. Внезапно фавн резко приподнялся и подставил ладонь козырьком ко лбу. Свет… Солнце! Прямо над ним, в совершенно чистом безоблачном небе был огненный шар. В былые времена он казался мальчику совершенно обычным, чем-то само собой разумеющимся. После путешествия через Горизонт Ночи и даже после самого путешествия от дома до здешних мест видеть Солнце — всё равно что проснуться от мощного затягивающего, как трясина, кошмара. Дьюн протёр глаза, поджал колени и поглядел на Солнце ещё. Свет согревал дрожащий носик и губы. Мальчик убрал ладонь, нетвёрдо поднялся на ноги и вышел из тени зарослей, вытягиваясь навстречу нежному теплу. Даже тень от зарослей сложно было назвать тенью. Это была скорее полутень. Лиственные кроны пропускали немного мягкого света к земле, там рисовались очертания акварельных цветников, травы и кустарников. Все они качались на ветру — дыхании утра, — только чёрные пятная на коре деревьев и призрачные цветы напоминали о недавней спячке. Вдоволь искупавшись в Солнце, Дьюн пригладил ладонями волосы, вышел на из чащи и огляделся. Он спал невдалеке от дороги, что, кажется, уводила в сторону города каменных людей. Дьюн не знал, остался там ещё кто-нибудь. Прерывисто вздохнув, он вдруг наткнулся взглядом на какой-то предмет, что лежал под листом лопуха. Мальчик нагнулся, отодвинул лист и на мгновенье застыл. Предметом оказался тряпичный узелок, шнурок развязался, из узелка наружу вывалилась щепотка синей блестящей пыльцы. Дьюн скорее поднял с земли узелок и заглянул внутрь. Кроме щепотки совсем ничего не осталось. Несколько секунд Дьюн постоял, глядя на изодранное дно узелка, а после, не задумываясь, небрежно швырнул узелок куда-то в лес. Теперь эта вещь была ни к чему, только зря напоминала о минувших событиях прошлой ночи. А что случилось прошлой ночью? Дьюн хорошо помнил. Воспоминания не выстреливали в голове фейерверками, как случалось прежде. Они как пауки в банке: находились на самом видном месте и одновременно пугали и манили. Правда, сейчас Дьюн предпочёл бы банку открыть, дать дурным мыслям как можно быстрее расползтись по сознанию и затаиться где-нибудь в укромных уголках. От всплывавших перед глазами образов Сохона, превратившегося в демона, Лиюна, Кррака, пещеры, оживших лиан к горлу подступала тошнота. Фавн похлопал себя по щекам. Затем ещё раз осмотрелся. Подозрительно тихо. Вспоминая слова Лиюна, на Горизонте Ночи обитало немало кошмаров. Пусть сейчас ярко светило Солнце, Дьюн прекрасно знал: для этих тварей солнечный свет — не помеха. В последний раз бросив на свет тоскливый прищуренный взгляд, мальчик подбежал к своему лежбищу и тут же принялся рыскать по траве в поисках лука. Довольно быстро рука задела в подстилке верёвку. Тетива. Дьюн ухватил её пальцами и потянул. Поднялась леска, связывавшая между собой два деревянных обломка. Тяжёлый вздох, и старый добрый лук отправился вслед за узелком. Впрочем, здесь фавн всё же ощутил укол разочарования. Этот лук ему изготовил Сьюл. С ним Дьюн пришёл на турнир по стрельбе, где не попал ни разу. Луком его научил пользоваться Сохон, и очень скоро первой жертвой от стрелы Дьюна неожиданно стал его родной отец Сьюл. А затем лук ещё не раз сослужил хорошую службу в бою против искусителей и кошмаров. В конце концов, он не заслуживал так просто быть оставленным в лесу на истязания белкам. Погоревав, сколько нужно, Дьюн оставил мысли о луке. Взгляд направился вверх по дороге — туда, откуда, по идее, Дьюн прибежал, когда погнался за Лиюном и Крраком. Ноги сами побрели в сторону укрытия. Бредя по лесу без плаща, без лука и колчана за спиной, без пояса Дьюн почему-то почувствовал себя голым. Словно он не один одинёшенек находится посреди опасностей, а вышел на прогулку. На всякий случай фавн держался ближе к лесу. Найти каменное плато оказалось нетрудно. При дневном свете стена, вся обвешанная плющом выглядела так, будто земля резко ломалась и уходила в небо. Дорога уводила прямиком в разлом. Обрывки плюща висели над краем и огибали треугольный вход в пещеру. Внутри зияла тьма. На пороге Дьюн замешкался: внутри могло поджидать что угодно. Солнечные лучи ложились лишь на скромный кусочек впереди, тогда как остальная комната находилась в неизвестности. Глубоко вдохнув и призвав на помощь всё свою волю, фавн всё же вошёл в расщелину. И довольно быстро расслабился. Убежище выглядело куда хуже того, каким Дьюн застал это место впервые прошлой ночью. Повсюду валялось так много всего, и одновременно здесь не находилось ничего полезного. Ранее чудесно переплетённые лианы теперь же безжизненно свисали с потолка, неприятно липли к телу, мешали обзору. Тут же нашёлся посох с линзой на конце. Окидывая взглядом пещеру, мальчик случайно заметил многогранные солнечные зайчики на стене, прищурился и обнаружил на полу стеклянную линзу. Он бросился разгребать завалы. Скоро посох находился в руках. Правда, радость быстро сменилась разочарованием: линза на конце посоха треснула и больше не собирала свет в единый луч. Тем не менее, уже что-то. Дьюн отнёс посох наружу, потом вернулся к поискам. За час мальчику удалось мало-мальски собрать некоторые пожитки — фляга для воды, плащ, огниво, — и хоть как-то подготовиться к будущему походу. У Дьюна оставалось немного вариантов, куда направиться. Один конец дороги неминуемо приведёт мальчика к дому. Стоило только представить журчание холодного ручья в каменных берегах, шёпот леса и убаюкивающий полумрак родной норы, и душа манила тело бросить посох и восковое сердце и наконец взять путь назад. Туда, где началось это страшное путешествие. Быть может, там же ему следует и закончиться? Нет. Другой конец дороги всячески отговаривал, и втайне Дьюн с яростью, с ненавистью к себе, в окружении полного принятия с ним соглашался. Зачем мальчик пожертвовал стольким, ради чего? Ради чего умерла мама? А братья, сёстры? Друзья? Зачем Сохон превратился в демона? Чтобы в итоге Дьюн так просто забился под землю, схоронился где-то под корнями деревьев и затих в ожидании долгой одинокой смерти? —Устал, — сказал сам себе Дьюн. — Очень устал. Не хочу никуда идти. День приближался к полудню. Раньше для Дьюна это был целый полдень — настоящее событие. Только половина игр, фантазий и приключений. Теперь в болтавшемся на самой верхушке неба Солнце была какая-то издёвка. Фавн не двигался, не сражался, не прятался, не пытался выжить каждую секунду. Вот Солнце уже в зените, а день как будто прожит зря, и вторая половина ничего не поменяет. Дьюн сидел, прислонившись к плато, наблюдал за стайкой птиц в листве. У них, кажется, проходило всё гораздо беззаботней. Вряд ли птицы вообще знали, что такое полдень. Дьюн толкнулся от плато и пошёл прочь от дороги. «Если бы вы не знали, куда идти, вас бы здесь не было,» — так ведь сказал Лиюн? Дьюн не знал — лишь догадывался. Быть может, такое завершение подойдёт его путешествию лучше? Вечные поиски, вечно в дороге, без сна и отдыха. Дьюн состарится в хромоногого отшельника, обошедшего весь мир в поисках своего спасителя. Откроет новые земли, увидит невиданных ранее чудовищ. Да, пожалуй, такая судьба его вполне устроит. Вот только когда он остановится? Когда найдёт в отдалённом горном захолустье изувеченный скелет фавна по имени Мьюн? Ноги сами понесли Дьюна в неизвестном направлении. В былые времена, когда фантазии и игры заканчивались, они с друзьями тоже вот так ходили до темноты. Тогда свою короткую жизнь успевали прожить немало нескладных песен, шуток или рассказов, которые наутро совсем забывались, оставаясь в памяти сумрачным послевкусием. Для песни нужны слушатели, для шуток, в рассказе нет смысла, когда ты один знаешь, чем всё закончится. Дьюн шёл к темноте — темнота была на месте. За темнотой последовало ещё много чего удивительного. Дьюн проходил у отвесного обрыва над зубастой хвойной чащей; в долине озёр, где в зеркалах отражений поверхность неба часто путалась с поверхностью земли, а колоны деревьев подпирали призрачное ощущение гравитации; в краю холмов — там горизонт подружился с дождём и жонглировал водяными каплями, бросая их из одной пустоты в другую; в стране пожара, с пламенной гривой наперевес, праздником искрящихся мотыльков и непроглядной тьмой под ногами. Здесь воздух дышался таким сухим, отчего в глазах плыло и всё вокруг рисовалось акварелью. Душа звенела, как пустая ваза. Голод и жажда не мучали, тело не ныло, — из Дьюна точно бы высосали внутренности. Ноги знали своё дело — идти, а куда — не особенно важно. Следов давно не оставалось. Мальчик не заметил, что вышел на невысокий склон, по которому стекала дождевая вода. Силуэт рябил в тёмной воде, Дьюн едва ли мог разглядеть собственное лицо. Солнце зашло за горизонт неизвестно когда. В любом случае настало время привала. Вот только где найти укромное место посреди бескрайнего сырого пласта не совсем представлялось. Тусклый свет лился откуда-то с деревьев. Дьюн забрёл на край мира.

* * *

Тысячелетний голос звал издалека. Дьюн проснулся оттого, что в лесу кто-то кричал. Мальчик резко вздохнул, полежал недолго, прислушиваясь, потом сел, но плащ, которым укрывался, не скинул. Предрассветное зарево только-только показалось на небе кровавыми разводами, воздух был холодным. Меж тем в костре тлел уголёк, испуская тоненькую дымку. Укутавшись, мальчик поближе подсел к каменной кладке и лениво поворошил палочкой дрова. Те захрустели, осыпались, но даже не засветились. Дьюн зевнул, потянулся: уже пора бы позаботиться о завтраке. Пусть поспать удалось всего пару часов, Дьюн не жалел, что его разбудили так скоро. Ему снился кошмар. Вернее, он сам был кошмаром. Оставшиеся в памяти смутные видения состояли из застывшего перед взором диска света, с которым мальчику пришлось бодрствовать какое-то время. Диск преследовал его, куда бы фавн не посмотрел, постепенно расширялся, а изнутри слышался пугающий звериный рёв. Сюжет незамысловатый, но Дьюну было не по себе. Наспех он вскипятил воду, заварил чаю, поджарил ломти хлеба и мяса, сумел даже сготовить яичницу. Облизываясь, вдыхая ароматный запах, фавн решил не думать, какого сейчас приходится несчастным птицам, чьи гнёзда обнесли накануне вечером. Завтрак пошёл на пользу. Дурные мысли ушли, образы развеялись, а Дьюн вспомнил о важной вещи. Отряхивая руки от крошек, мальчик обернулся: за спиной находилось пологое возвышение, а сразу за ним имелась расщелина. Не такая крупная, в какой прятался Лиюн, однако примечательная тем, что у входа находился плетень, плотно укрытый лопухом. Штука рукотворная, это очевидно. Впотьмах Дьюн не решился отправиться на разведку, но теперь — при свете дня, полным сил, да и после завтрака, — риск казался оправданным фавну. Бесшумно, в полуприсед, Дьюн подкрался к расщелине. Плетень укрывал большую часть. Мальчик заглянул под лопух. Внутри открылась бездна, что уводила вниз по широким каменным ступеням. Сердце Дьюна ушло в пятки, когда на третей сверху ступени он заметил кровавый след, что тянулся вдоль всей площадки и продолжался там, куда тусклый утренний свет не дотягивал. Тише воды, фавн начал отползать назад. Но замер, опуская лопух. В груди у Дьюна сдавило, в глазах защипало, а ладони вспотели, и рукоять кинжала тут же заходила ходуном. Над той же ступенью с кровавым следом притаился на стене символ в форме полумесяца под шестигранной звездой в центре. Вздох мучений — лопух отодвигается прочь. Похоже, состариться в дороге Дьюну не удастся. Если он вообще доживёт до старости: на дне пещеры могло ожидать что угодно. Мальчик полком едва протиснулся под плетень, буквально стёк на первую ступеньку, перекатился на спину и выпрыгнул, налету выхватывая кинжал. Темно, тихо и сыро — всё это нахлынуло на Дьюна первым делом. Изредка доносилось эхо капели, но в остальном вокруг царила безжизненная безнадёга. На миг Дьюн пожалел, что не вооружился чем-нибудь покрупнее — можно было бы привязать кинжал к какой-нибудь длинной палке или на крайний случай наточить кольев. Но что есть, то есть. Камешки осыпались, выбивали трель, стук копыт отдавался эхом. Каждую секунду Дьюн ждал, что из-за угла кто-нибудь нападёт. Туннель уходил вниз, под землю, однако у него находилось множество неровностей в потолке и на стенах, отчего приходилось быть начеку. В любом тёмном закутке для фавна таилась опасность. По мере того, как он спускался глубже, света становилось меньше. В один момент Дьюн чуть не сорвался в пропасть, когда пропустил в темноте очередной выступ, а следующий оказался намного уже предыдущих. Спасло лишь то, что контуры скалы подчеркнул лившийся свет снизу. Действительно, со дна туннеля еле доносились лучики белого свечения. На секунду Дьюну привиделась мысль, будто он добрался до центра планеты, но спустя миг фавн эту идею отбросил. Пещерный холод пробирал до костей, а снизу по-прежнему задувал ветер. Стоило Дьюну подползти к краю ступеней, волосы поднимались дыбом, руки покрывались гусиной кожей, глаза тут же начинали слезиться. Свет внизу походил на крошечную звёздочку: из-за слёз казалось, будто от неё отходят острые пики, отчего она походила на морского ежа. В детстве мальчик бы решил, что сюда угодила падающая звезда. Между тем ступени становились выше и выше. Дьюну приходилось с них спрыгивать, позже вовсе фавн спускался, хватаясь за уступы. Силы покидали Дьюна слишком стремительно, а спуск ощущался нескончаемым. Держась за очередной уступ, мальчик чувствовал, как немеют пальцы. Страх свалиться в пропасть щукой поднимался к сердцу. Дьюн присел, развернулся, взялся за край ступени, спустил ноги и в самую последнюю секунду не спрыгнул. За монотонным спуском по одинаковым ступеням он забыл, что увидел краем глаза — следующая ступень находится слишком далеко. Если Дьюн отпустит руки, то неминуемо разобьётся. Стоило мальчику попробовать подтянуться обратно, как пальцы разжались без сил. Фавн камнем полетел вниз. Крика не последовало: Дьюн думал, что, пока падает, не успеет испугаться. Однако безразличие сняло рукой, когда он пролетел ступень, на которую должен был приземлиться, и понёсся дальше. Похоже, тот уступ оказался слишком мелким. Вот тогда-то Дьюн собирался закричать. Но прежде, чем фавн успел это сделать, он впечатался в стену и съехал по ней, как горки, до самого дня туннеля. Дьюн правда не испугался, а всё уже закончилось. К счастью, не так, как он ожидал. Поднявшись с протёртой спины, Дьюн, сощурившись, осмотрелся. Глаза, впрочем, быстро привыкли к свету, и мальчик обнаружил, что тот вовсе не такой уж яркий, каким казался ранее. Куда больше мальчика удивило обилие цветов. Под землёй находился настоящий зал высотой не меньше нескольких десятков метров, который был полностью усеян зеленью, цветами, повсюду текли голубые водопады, в чьих потоках переливались рябые блики. Сверху с потолка на нитях спускались светящиеся коконы — как раз они и освещали пространство вокруг. Везде, куда не глянь, царила жизнь и, что самое важное — здесь всюду царило спокойствие. Воздух был невероятно чистым — Дьюн давно не дышал таким чистым и сладким воздухом. Запах костра отвлёк от созерцания местных пейзажей. Вместо них на глаза попалась дымка. Обернувшись, Дьюн заметил широкую реку, пересекавшую зал от края до края и собиравшую с водопадов урожай. Костёр расположился на берегу, а рядом сидел фавн. Сутулая спина обращалась к реке, копытами он постукивал по траве, руки перебирали что-то в жестяной кастрюле. Яркая голубая шерсть, — чересчур яркая, — выдавала в фавне подростка, может, чуть постарше Дьюна. Мальчик нерешительно подходил ближе. До костра оставалось всего ничего, когда обитатель подземелья перестал настукивать мелодию и посмотрел на Дьюна. Руки фавна замерли: в одной Дьюн увидел короткий ножик, в другой — очищенную картофелину, каких в кастрюле лежало уже прилично. Взгляд Дьюна задёргался туда-сюда. В тоже время хозяин места смотрел на мальчика совершенно безразлично. Конечно, если его мордочка вообще могла показывать эмоции. От рта фавна по щекам растянулись длинные порезы, кое-как скреплённые швами. Почему швы до сих пор на месте, Дьюн догадывался. Под глазами виднелись глубокие тени с еле уловимыми морщинами. Уши выглядели хуже, чем у дворовой кошки. Не считая многочисленных ран и проплешин по всему остальному телу, фавн не походил на ходячий труп, что пугало Дьюна ещё больше. Особенно заметны были кожаные протезы на запястьях, где должна была находиться шерсть. Из нескольких кожаных пластин складывался подвижный механизм, чтобы руки могли двигаться, а в месте стыков с живой кожей имелись незажившие раны. —Заблудился? — спросил фавн будто у прохожего, искавшего дорогу. Дьюн медленно, наобум спрятал кинжал за пояс. Всё же говорить с кем-то и при этом держать оружие не подобало. —Я ищу кое-кого, — мальчик переступил с ноги на ногу. —Здесь только я, — фавн пожал плечами, на секунду поджал губы. — Не думаю, что ты искал меня. Он бросил картофелину в кастрюлю и достал из-под пня, на котором сидел сам, следующую, после чего опять застучал копытами. Теперь Дьюн слышал мелодию, что фавн напевал себе под нос. —Простите, — пусть до того они говорили спокойно, Дьюн всё же решил зайти издалека. — Простите, а где мы находимся? Фавн снова перестал напевать. Копыта опять застыли, чуть приподнятые над землёй. —Это? — он покосился на Дьюна. Потом вдруг резко вернулся к песне. — Я здесь живу. Моё убежище. То, что ты разворотил маскировку, мне не очень нравится. Дьюн виновато потупил взгляд и сцепил пальцы в замке. Отчего-то сейчас он вновь чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, которому приходиться выносить нагоняй от старших. Непонятно было только, радоваться этому или печалиться. —Ладно, — фавн махнул рукой с ножом. — Не важно. Завтра поправишь. У тебя не найдётся соли? —Нет, — этот вопрос настолько удивил Дьюна, что он позабыл стыдиться. —Жаль, — фавн вздохнул. Затем в два маха дочистил картофель, бросил к остальным, ударил себя по коленям и поднялся. — Ох, ладно. В среду придёт отряд из поселения, пойдёшь с ними. Пока можешь переночевать. Место тебе выделим вон где-нибудь там. Нож указал за спину Дьюну. Мальчик было обернулся, но не сумел найти, куда указал фавн, как тот продолжил, и пришлось повернуться обратно. —Имей ввиду, лентяев я не люблю, нахлебников тоже, — несмотря на то, что ростом они почти одинаковы, сейчас фавн возвышался на три головы. — Будешь работать вместе со Сплином: готовить, стирать, убираться. Грязи я тоже не потерплю. Подъём в шесть, отбой в десять. Завтракаем и ужинаем по расписанию все вон за тем столом, — фавн снова указал ножом, теперь куда-то в сторону от себя. — Вот мои правила. Запоминай, потому что повторять не буду. Вообще со мной лучше не говори. Хорошо? Растерянность окатила Дьюна словно холодный душ, и мальчику ничего не оставалось, кроме как дёргано кивнуть в ответ. Благо, после этого фавн снова стал прежнего роста. Нож у него в руке подлетел, сделал сальто, приземлился лезвием в ладонь. —Хорошо, — новый вздох, уже облегчённый. — Бери кастрюлю, наберём воды. Указания сопровождались взмахами рук. Возможно — Дьюн подумал, — так фавн колдует, прямо как Лиюн колдовал над растениями, подчинял их. Иначе почему Дьюн послушно подхватил двумя ладонями ручку кастрюли и вместе с хозяином подземелья потащил её к реке, мальчик объяснить не мог. Кастрюля с плеском упала в воду. Река, шумя, залила картофель до краёв. Дьюн случайно погрузил пальцы вместе с ручкой, и холод сковал костяшки. Когда шли обратно к огню, держать приходилось крепче. —Сегодня будем есть пюре и мясо, — фавн довольно улыбнулся, а Дьюн забеспокоился, не разойдутся ли швы. — Ты как относишься к мясу? Из-под кастрюли взлетел рой искр и пар — с медных боков стекали капли. После металлической ручки на ладонях остались лиловые вмятины — Дьюн несколько раз сжал и разжал кулаки. Пока он это делал, фавн подбоченился, потом вновь резко указал на Дьюна. —Так, пока закипает, стой здесь. — и снова мальчик не успел ответить, а фавн уже направился к дальней стене пещеры, к ступенькам, что вели внутрь пещерки поменьше. Удаляясь, он бросил через плечо, — Закипит — помешай! Ложка возле пня! Фавн удалялся вразвалочку, беззаботно размахивая руками. Дьюн застыл и не находил в себе сил сделать хоть что-нибудь: догнать его, крикнуть вслед, в конце концов помешать эту чёртову картошку. Шум булькающей воды как будто вывел мальчика из транса. Дьюн вздрогнул, посмотрел на бурлящую в кастрюле картошку, потом снова на фавна и наконец собрался. —Подождите! — крикнул он тому вслед, но фавн, кажется, не услышал. — Подождите! Посто… Мьюн! Только тогда фавн замер, и Дьюн трусцой подбежал ближе. —Мьюн, — мальчик вновь поздоровался, пусть обращаться приходилось к худой костлявой спине с облезлой шерстью. Впрочем, даже так Дьюн увидел приподнятые кончики ушей фавна. — Й-я… Я пришёл сюда не за помощью! Я принёс Осколок! Помните? Вы спасли меня от Повелителя Кошмаров! От волнения путались мысли, Дьюн запинался. Сердце заколотилось, когда Мьюн повернулся к нему, и в лице старшего фавна мальчик прочёл волнение вперемешку с… недоумением. Взгляд Мьюна бегал по земле, фавн словно бы пытался отыскать нечто очень важное, однако оно постоянно ускользало. Вот он в виноватой улыбке приподнял уголок рта и посмотрел на Дьюна. —Прости, я не расслышал — что ты принёс? — спросил Мьюн с искреннем непониманием. На секунду Дьюн замешкался, но сразу же выпалил. —Осколок! —Что за осколок? Я не понимаю. Под ногами Дьюна разверзлась дыра. Он был готов к чему угодно, но не к этому. Долгие странствия, испытания, ошибки и раз за разом разочарования — всё это мальчику было давно известно. Но чтобы у самой цели перед ним вот так жёстко ставили тупик — к такому подготовиться совершенно невозможно. «Я пришёл за надеждой, но понял, что надежду надо искать где угодно, но не здесь,» — всплыли в памяти слова Лиюна. Теперь для Дьюна они постепенно обретали иной, неожиданно понятный смысл. —Осколок Луны, — Дьюн попытался сохранить остатки самообладания. — Глим являлась ко мне во снах и велела найти осколок на месте её смерти. Мьюн закатил глаза. Его последующие слова окончательно выбили Дьюна из равновесия. —Сколько можно…? — сперва пробубнил себе под нос фавн, затер собрал с глаз усталость и заговорил вслух. — Послушай — просто хочу спросить, — а чего ты ожидаешь теперь? А? Ты принёс осколок, который, как ты говоришь, тебе велела разыскать Глим. Отлично — дальше что? Мне надо пойти и разом поднять восстание? Пойти сражаться против бесчисленной! — нескончаемой! — армии врага? Отправиться невесть куда на поиски Луны? Ты сюда пришёл, так будь добр — излагай план. —Что значит отправиться на поиски Луны? — Дьюн пожалел, что сказал вслух — яд услышанного проник гораздо глубже, чем мальчик бы того хотел. —Ты рассчитывал, что я держу Луну тут, у себя под боком? Как домашнее животное? — в речи Мьюна проскочила издёвка. — Осколок бесполезен. Ты отмахиваешься им от кошмаров, как от комаров, здорово. Но здесь он зачем? Так что ещё раз повторю свой вопрос — чего ты хочешь? Вопрос элементарный. Ответ Дьюн знал давным-давно, не раз произносил в разговорах с Сохоном, с Крраком. Однако почему-то здесь — глядя в глаза тому, кому он обязан половиной своей жизни, — повторить те элементарные слова было невыносимо трудно. Во Мьюне жила стена, бравшая основание в бездонной пропасти пережитого ужаса. В глубине души Дьюн понимал, что разрушить эту стену не удастся никакими убеждениями. Копыта норовили сами собой развернуться и уйти. Голова мешала сделать так. Кем Дьюн будет, если сдастся в шаге от желанной победы? Но точно ли до неё остаётся всего шаг? Прямо перед Дьюном стоял привратник борьбы за выживание, и Дьюн не знал, что за ним скрывается: блага умиротворения или мрачная звенящая пустота. Навернулись слёзы. —Я хочу, чтобы всё закончилось, — Дьюн задавил ком в горле частыми и глубокими вдохами, отчего фраза прозвучала обрывочно, с полушёпотами. В ответ Мьюн покачал головой. Не понимающе, скорее просто принимая. Вдруг он размял плечи и схватил Дьюна за плечо. —Идём-ка, — сказал он приказным тоном. Дьюна потащили как нашкодившего младшего братика. Мальчик запнулся, шёл немного на носках. Мьюн отвёл его на прежнее место к костру. Там как раз в густом пару вовсю варилась картошка, вода изрядно выкипела. Мьюну пришлось так резко переключиться с мальчика на кастрюлю, что Дьюн едва не повалился наземь. В это время старший фавн в мах перетащил картошку с костра на траву и, отряхнув ладони, вынул из-под пня деревянную ложку. —Ёлки-палки, просил же последить! — Мьюн наспех утёр ложку о шерсть и размешал варку. Потом постучал о борт кастрюли и зыркнул на Дьюна. — Сложно было постоять-посмотреть? — тут он развернулся к мальчику, опять подбоченился и навис. — Скажи, ты давно пользовался кастрюлей? Если бы мы сейчас не подоспели, в ней бы прожглась дыра, понимаешь? Ты знаешь, с каким трудом пришлось раздобыть обыкновенную, сука, кастрюлю! С каким трудом вырастить этот картофель! — Мьюн швырнул ложку в реку, раздался короткий всплеск, а в это время фавн наклонился, зачерпнул горстями землю и показал Дьюну. — Знаешь, с каким трудом пришлось строить новую… Комья сыпались сквозь пальцы. Дьюн попятился. —В курсе, какой сегодня день недели? — руки Мьюна безвольно повисли вдоль боков. — Я сказал: «Отряд придёт в среду». Ты хоть понимаешь, среда — это когда? Чёрт, да ты же как рыба, выброшенная на берег. Говорю «среда» — ты молчишь. Говорю «отряд» — ноль эмоций. Какой отряд? Зачем придут? А ты знаешь про поселение фавнов? Да-да, обосновались к северу отсюда. Я навещаю их иногда. Живут себе мирно, счастливы вроде. И тут появляешься ты с Осколком. Я что, из-за твоего Осколка должен пойти к ним и забрать у них всё счастье, которое они построили? С напиравшими вопросами Мьюн сам подходил на шаг ближе. В конце он стоял чуть ли не вплотную. Сдерживать плач становилось всё трудней. —Не реви, — внезапно фавн облизал два пальца и стёр поступившие слёзы с глаз Дьюна. Дальше продолжил куда спокойней. — Спасся от Повелителя Кошмаров, проделал такой путь, а ревёшь из-за непойми чего. Мягкая ладонь легла на плечо Дьюну. Мальчик шмыгнул носом. Дышать вновь стало легко. —Знаю, чего тебе стоило добраться, — мордочка Мьюна находилась всего в одной ладони от мордочки Дьюна. — Поэтому спас тебя, чтоб ты добрался. Знаю, ты хочешь, чтобы всё закончилось. И я этого хочу. Но всё закончилось здесь. А как раньше, прости, уже не будет. Прошу тебя, умоляю — перестань себя мучить. И ты сможешь начать жить спокойно. Договорились? Так об этом таланте говорил Кррак? Жить дальше. Было бы здорово. Дьюн медленно отошёл назад. Рука Мьюна сползла с его плеча. Взгляд мальчика устремился сквозь земную поверхность, и вот тогда ноги сами понесли его к выходу из пещеры. Впрочем, напоследок он остановился и обронил: —Сохон всё. Кажется, Мьюн что-то сказал, однако Дьюн не услышал. Проём туннеля приближался, словно пасть чудовища. Мальчик вошёл очень тихо, без эха, в древнее неизведанное пристанище. Свет горел далеко позади, сгорал с Мьюном, подземельем и последними надеждами на спасение. Тьма впереди. Лишь тьма и больше ничего. В ней всё легко, всё понятно, всё просто, без лишних трудностей и преград, испытаний и сожалений. Во тьме Дьюн не видел даже собственной души. Тьма — как первая любовь, — окрыляет, несёт далеко-далеко, потоком. Фавн выбрался на поверхность в потоке. Поток отвёл его за руку к месту прошлого пристанища. Всё лежало на месте: каменная кладка под костёр, сумка, плащ, который накануне ночью послужил мальчику и одеялом, и простынёй. Ещё в плаще ютился свёрток. Поток развернул свёрток и вытащил наружу сердце с мелким камушком, светящимся голубым. В истерзанных обожжённых руках мёртвый воск приятно холодил раздражённую кожу. Пламя внутри остыло, и поток осмелился вернуть мальчику Дьюна. Фавн поморгал и подошёл к краю ущелья. Один короткий шаг — и всё позади. Где-то в глубине головы поток забился в тревоге. Быть может, Дьюну следовало продолжать находиться внутри себя самого? На миг мальчик посчитал это хорошей идеей. Сделать шаг ему тоже казалось хорошей идеей. Но вместе с тем в груди забились тихие, но ничуть не утратившие знакомых оттенков голоса Сохона, Глим, друзей и мамы: они звали, крепко обнимали, гладили по голове и отчаянно пытались взять фавна за руку и отвести подальше от пропасти. Тьма внутри ущелья превратилась в склизкую мёртвую субстанцию. На шаг Дьюн не отважился. Голоса здесь ни при чём, напротив — внутри у мальчика всё сжалось клубком ненависти и отвращения к собственному телу за малодушие и отсутствие храбрости. Злость сжала руки в кулаки. Дьюн ещё немного постоял на краю, а затем замахнулся и швырнул восковое сердце прямиком на дно расщелины. С секунду голубой огонёк парил в воздухе и тут же устремился на дно туннеля, где погиб. Дьюн потерял его из виду, когда моргнул. Задул ветер. На затылке выступили мурашки. Дьюн попятился к ночлегу и вскоре принялся собирать вещи. Правда, довольно быстро он оставил гиблое дело. Как раз ветер поднялся сильнее, холод пробрал волной, мальчик решил побыстрее разжечь костёр, благо кладка находилась с подветренной стороны. Огонь, вид его пляшущих рванных лент помогал привести мысли в порядок, однако теперь Дьюну хотелось именно согреться. С мыслями он разберётся потом. Торопиться некуда.

* * *

Подземный мир давно погряз в серых унылых буднях. Небольшая встряска оказалась кстати. Угомонившись, Мьюн приник к реке — напиться, а заодно и умыть лицо. Благо, вода проточная; неизвестно, правда, откуда течение берёт своё начало. Явно не с поверхности, за всё время своего здесь пребывания Мьюн ни разу не наткнулся на что-то, что напоминало бы о лесе. Похоже, в глубине каменных стен текли тайные реки, настоящие горные жилы. Фыркнув, как конь, фавн ополоснул руки, встрепенулся и огляделся. Возле входа внимание привлёк странный голубой лучик. Мьюн поднялся с колен и зашагал ко входу в пещеру, по пути пришлось переступить через отлетевший деревянный стул, осколки разбитой посуды и — ко всему прочему, — через продырявленную медную кастрюлю, в которой ещё недавно варился суп. Вот фавн наклонился низко к земле и обнаружил странный сгусток воска. Внутри светился, кажется, небольшой голубоватый камушек. Тяжело вздохнув, Мьюн сел в позе лотоса на траву, взял воск и, приложив немного силы, разломал на две неравные части. Доносившийся изнутри свет стал куда ярче, но очертания осколка Луны всё равно отчётливо угадывались. Примяв воск на внутренней стороне, Мьюн подцепил ногтем камень и вынул вместе с золотым кольцом, к которому тот был прилажен. Блики на золотом оттенке напоминали отсветы на морской ряби, когда Храм Луны проходил по берегам Синей Бездны. Воспоминания навеяли непрошенную улыбку. Мьюн соскрёб оставшийся воск с кольца, после чего понёс то в дальнюю комнату, до которой во время по грома не добрался. Там, под самодельным навесом из палок и листьев, за спиной огромной каменной статуи Некроса, ютился уголок полутени свечек и цветов, в чьём окружении стояла маленькая восковая фигурка девушки, так похожей на девушку реальную. Мьюн вошёл крадучись, боясь навлечь сюда ненужный шум, спал на колени и положил кольцо рядом с фигуркой. —Вот, — сказал он полушёпотом. — Теперь всё на своих местах. Фигурка не ответила. Она по-прежнему стояла боком, подняв вперёд одну руку, а вторую заведя за спину, будто разрезая не существовавший ветер, что бурными порывами развевал её восковые волосы. —Не надо на меня так смотреть, — уже громче заговорил Мьюн. — Я всё объяснил, и тебе скажу тоже самое. Хранитель должен защищать живых, а не гоняться за мёртвыми, — тут последовал горестный вздох. — Знаю, знаю… я просто не могу, вот и всё. Мальчик намного сильнее меня, как я когда-то был сильнее Фосфо. Просто не понимает ещё. У него всё получится. За спиной послышались шаги, точно камни стучали друг о друга. —Мастер Мьюн, — позвал из зала тоненький голосок, похожий на блеяние барашка. —Чего тебе, Сплин? — Мьюн исподлобья посмотрел в пустоту. Сплин — второй демон, некогда служивший Некросу. Из всей этой троицы он был самым миролюбивым и простодушным, за что, казалось бы, получил в награду цветы и зелень вместо огненной лавы в теле, однако в тайне Мьюн сдержанно ненавидел маленького гадёныша за чересчур слабый и немощный характер. Если бы Сплину в один прекрасный день хватило бы немного духу остановить нерадивого братца, вся планета бы выдохнула с облегчением. —Там… снаружи…— вот и теперь демонёнок оставался нерешительным. — Наверху кто-то кричит, мастер Мьюн. —И что? Тебе спеть колыбельную? — рявкнул Мьюн в ответ и поспешил выскочить из комнатки, а заодно вывести оттуда каменного задохлика. В зале и без того злобы было в достатке, не хватало ещё приносить её в этот святой уголок. — Разве я не просил не тревожить меня, когда я тут? А?! —П-прос-стите м-меня, ма-мастер Мьюн, — Сплин трясся от страха. — Я увид-дел беспорядок и по-подумал, ч-что вам ну-нужна помощь. —Ты увидел беспорядок потому, что обленился и ни черта не убираешься! — гнев Мьюна распалился окончательно. — Ещё раз заявишься без спросу в комнату, и у тебя появятся причины обходить меня стороной! Пошёл вон! Мьюн еле сдержался от того, чтобы дать демонёнку пинка под зад, однако тот в миг дал дёру, и фавн остался наедине с совестью. Он вышел из себя при Глим. Напал на Сплина: младшего, беззащитного. Большего позора не снести в этом проклятом месте. Одной рукой Мьюн обхватил бок, а другой закрыл глаза. Пусть даже так, он ненадолго побудет в одиночестве. Сквозь гнетущие чувства откуда-то сверху достучались слабые протяжные крики, будто кричали падальщики, кружащие воронками над добычей. Мьюн нехотя убрал ладонь от лица и посмотрел в потолок. За ярким светом шаров своды подземелья почти не разобрать, однако перед фавном моментально нарисовался угрюмый подъём из пещеры — крики явно слышались откуда-то снаружи. Мьюн постоял немного в тёмном проёме, привык к темноте, потом стал подниматься по спрятанной на отвесной стене деревянной лестнице. Её он припрятал хорошо, на случай, чтобы никто из незваных гостей не решился вдруг разворотить и без того тяжело давшуюся работу. Ворчание Мьюна по поводу развороченного плетня остались напрасными — лопухи плотно закрывали туннель, за исключением небольшой щёлки. Там, где плетень не доходил до края, виднелся кусочек жёлто-розового неба. При виде облаков, после долгого подъёма, Мьюну невольно показалось, будто за плетнем его ждёт не земля, а бесконечная небесная пропасть, однако нет: как только он отодвинул люк и выбрался наружу, то упёрся в гладкий каменный шлейф. В памяти отозвались местные виды, правда обрывками — Мьюн был здесь всего раз. С тех пор место сильно изменилось. Окрестность осталась прежней, но вот прилегавший к возвышению лес весь почернел, точно покрылся сажей, гарью и золой, такой толстой, что под его вспаханными кронами больше ничего не могло прорасти. Мьюн ужаснулся. Слова патрульных из лагеря об умершем мире ничуть не лгали и не приукрашивали. Напротив, даже недоговаривали. В носу болезненно защекотало от неприятного запаха, похожего на болотный смрад, и если бы не редкие светящиеся растения, видные с плато, Мьюн бы подумал, что стоит посреди огромного океана гнили. Чудовищный крик послышался в противоположной от заката стороне, но в нутре Мьюна не ёкнуло ничего, кроме омерзения. Те редкие слабости, что он позволял себе в заточении, запретные желания вновь встретиться с планетой погибли в ту же секунду. Живое теперь жило, кажется, только в подземелье. Мьюн сам не знал, что чувствовать. Радость власти или горесть утраты. Крик вдалеке подтолкнул к первому, и Мьюн развернулся обратно к укрытию, не желая больше стоять на этой убогой земле, когда вдруг помимо крика уловил ещё кое-что. Сопение. Детский тревожный сон. Среди тысячи звуков Мьюн узнавал этот с абсолютной точностью. Где-то неподалёку спал ребёнок. Сомнений, кто это, у Мьюна не возникло. Похоже, тот мальчик, что был у него утром, никуда не ушёл. Конечно, куда здесь пойдёшь, по таким поганым местечкам. Слёзы бродяжки становились фавну всё более понятными. Другое не понятно: почему мальчишка не позаботился об убежище? Мьюн озирался, искал, однако хоть чего-то подобающего поблизости не обнаружилось. Лишь кладка под костёр с подветренной стороны да подстилка соломы там же, а за неимением спальника паренёк укутался в дорожный плащ, под голову сумку с припасами — вот весь привал, который Мьюну наконец удалось найти чуть ниже по склону. Когда фавн осторожно подкрался и посмотрел с верхнего уровня плато на мальчика, тот не шелохнулся. Несколько секунд Мьюн всматривался, дышит ли парнишка вообще. Дышит. Тихонько спустившись, чтобы не потревожить безмятежного сна, Мьюн склонился над фавном, заглянул в умиротворённую мордочку. Как его зовут? Откуда он? «Сохон всё,» — и правда, всё что Мьюн знал о неожиданном нарушителе серого спокойствия. Самое главное, почему он так безмятежно спит? Любой другой фавн на его месте давно бы вскочил от посторонних шорохов. А может… мальчик сам не хочет просыпаться? «Хранитель должен защищать живых, не гоняться за мёртвыми,» — Мьюн закатил глаза и оскалился, жалея, что произнёс эти проклятые слова вслух.

* * *

Впервые за долгое время Дьюн выспался. Ни кошмары, ни дурные сны не потревожили его покой — лишь белый свет понемногу прибавлялся в глазах и заставлял всё чаще переворачиваться с одного бока на другой. В былое время Дьюн бы, вероятно, сошёл с ума от ноющей боли в костях или вообще забыл про сон до следующего отбоя. Однако теперь, на мягкой подстилке, чувство дома обволакивало тело и подбивало широко и сладко зевать. С таким зевком Дьюн однажды проснулся, выбрался из-под одеяла и хорошо потянулся. По шерсти пробежалась колючая прохлада свежего воздуха, отчего мальчик еле сдержался от того, чтобы бухнуться обратно на постель и задремать ещё на часок-другой. Чувство странного пришло к Дьюну не сразу. Сначала фавн засмущался и поморгал, когда вдруг понял, что спит не на голом камне, а на перине. Потом обнаружил в руках край не собственного походного плаща, а того самого одеяла, что дарило непривычно мягкое тепло. Наконец свет. Дьюн давно не просыпался от бившего по векам света. Пусть Солнце и вернулось в строй, у мальчика давно укоренилась привычка вздрагивать в момент инстинктивного ощущения поры. Вздрагивать, опираться на трясущиеся руки и в отчаянии искать причину проживать очередной бестолковый «день». Сейчас к Дьюну вернулось, казалось бы, давно забытое значение слова «сегодня». Ушко мальчика случайно навострилось. Там, куда оно велело повернуться, звучали глухие голоса. Дьюн посмотрел. У противоположной стены пещеры, под просторным тентом из кожи, за каменным столом сидели трое фавнов: из них мальчик узнал того, который сидел к нему спиной, самый светлый, юный и с виду даже маленький. Впрочем, с гостями, кажется, говорил на равных. У всех троих в руке было по деревянному стакану. Разговор неожиданно затих, один фавн склонился и жестом подчеркнул собственный шёпот, после чего все трое рассмеялись и одновременно выпили. Мальчика отвлекли приближающиеся шаги. В один момент рядом зазвучал ритмичный цок камушков друг о друга, к фавну подошёл невысокий демон с узелком в руках. —Вот вы проснулись, — ласково произнёс он, хотя вид существа из камня заставил Дьюна настороженно отползти к стене. — Всё-всё-всё, не пугайтесь меня. Хозяин Мьюн просил угостить вас завтраком. Демон наклонился, не переставая смотреть на Дьюна, положил рядом с тем местом, где мальчик спал, узелок и приоткрыл. Изнутри сразу повалил пар и сахарный аромат сливочного масла, растопленного на сковородке. Мальчик попробовал ответить, но рот моментально наполнился слюной. —Приятного аппетита! — пожелал демон и удалился куда-то к реке. Тем не менее, с едой Дьюн не спешил. Вдоволь облизав узелок голодным взглядом, он вновь посмотрел на фавнов. Тех, что сидели по бокам от Мьюна и болтали, мальчик видел впервые. Они были высокие, тёмные, плечистые. У одного Дьюн заметил пояс со множеством подсумков, у второго — колчан за спиной и арбалет на поясе. Нетвёрдой походкой мальчик направился к тенту. Когда до стола оставалось ещё три или четыре метра, оба взрослых фавна замолчали и с удивлённым приветствием посмотрели на Дьюна. —О, привет, малыш, — улыбчиво поздоровался тот, что с подсумками. Мьюн тоже повернулся. Хранитель улыбался, но в глазах Дьюн отчётливо прочитал раздражение. —Ты смотри: такой малец, а держишься молодцом, — отметил тот, у кого был арбалет. —На самом деле дурак дураком, — теперь раздражение появилось в лице Мьюна. — Нашёл его у входа. Дрых, как ни в чём не бывало. Даже не посмел шелохнуться, когда я подобрался. Уж думал, он совсем откинулся. —Мальчик выбился из сил, только и всего. —Отвали, Вирл, — огрызнулся Хранитель и скучающе посмотрел на дно стакана, после чего запрокинул в себя остатки питья. Кажется, старшие заметили, что Мьюн не в духе, потому вновь обратились к Дьюну. Правда, Дьюн не расслышал. Его поглотила странная мысль о том, что гости не знают об их утреннем разговоре. Мысль забилась в ушах, когда Хранитель стрельнул косым взглядом: «Не проболтайся». —Зовут-то тебя как, парень? — громко спросил Вирл. —Дьюн, — протянул застывший в раздумьях Дьюн. —Ну что ж, Дьюн, рад знакомству, — второй фавн отставил стакан и встал из-за стола. — Уверен, ты устал скитаться по лесу в одиночестве. Обещаю, в лагере тебе обязательно найдётся место. И внезапно Мьюн снова заговорил: —Нет, Фонс. Мальчик останется тут. Вирл и Фонс замерли в недоумении. —Ты уверен, Мьюн? В лагере ему будет всяко спокойнее… —Я согласен, — неожиданно для себя выпалил Дьюн и прибавил, увидев недоумение остальных. — Согласен… остаться. —Твоего согласия не просят, — мягко, не то в шутку, не то с издёвкой ему ответил Мьюн. — У меня случился погром, лишняя пара рук не помешает. Хранитель поднял стакан в знак почтения. На левой руке Дьюн заприметил платиновое кольцо, на котором появился снежный блик, когда хозяин отдал дань уважения неизвестно кому и неизвестно чему. Мальчик поморгал. Он не мог припомнить, видел ли кольцо при первой встрече. Фонс и Вирл не задерживались. Патрульные фавны поднялись из-за стола, арбалетчик похлопал Мьюна по плечу, и оба направились к подъёму. Однако Мьюн вскочил с места и сделал шаг за ними, приподнимаясь на носках. Здесь в один миг он стал похож на мальчика, ждущего подарка к празднику. —Погодите, посидим ещё, — Мьюн в надежде указал обратно на стол, но фавны синхронно замотали головами. —Извиняй, друг, — Вирл виновато пожал плечами. — И так задержались, пора обратно. Тиулу всё передам, как ты просил. —Отец будет рад. Счастливого пути! Две тёмные фигуры скрылись в чёрной арке, пока Мьюн продолжал стоять на цыпочках и махать на прощание. Белый полу туман огибал плавные линии его силуэта, который на глазах у Дьюна стал медленно, но верно опускаться к прежнему зажатому, забитому, озлобленному на всех и вся подростку. Фавн сильно ссутулился, потом повернулся к тенту. В этот миг мальчик поймал на себе растерянный, безумно перепуганный и отчего-то виноватый взгляд. Его источали крошечные зрачки посреди болезненно-бледных глазных яблок, а подчёркивал такое выражение рот, растянувшийся в неестественной улыбке. —Ну вот они и ушли, — сказал Мьюн, потом закрыл лицо руками и оголил зубы в ещё более отчаянной улыбке. Благо, так он пробыл недолго. Как только непонимание Дьюна, что делать, готово было перерасти в тревогу, Мьюн громко шмыгнул, утёр нос пальцем и распрямился. В его осанке появились призрачные черты Хранителя. —Так, госпожа Гордыня, — тут он внезапно заговорил с Дьюном. — Или ты всё сейчас же съешь, или всё съем я. Припасов осталось не так много, так что не затягивай. Обед — и живо за работу! Сплин всё объяснит… надеюсь. И намойся! От тебя воняет. Мьюн прошёл мимо Дьюна и направился под тент, откуда крикнул: —Только не у истока! Мы оттуда воду набираем. Следующие несколько минут Дьюн наслаждался едой. Наслаждение очень простое, оно состояло из яблока, варёной моркови, ломтей жаренного мяса и листьев салата. За поглощением пищи мальчик не заметил, как нему подошёл тот самый демон, который еду и принёс. Должно быть, это его Мьюн имел в виду, когда говорил: «Сплин всё объяснит… надеюсь». Демон присел рядом с фавном, пожал колени и положил на них острый подбородок. —Фто-то не таф? — спросил Дьюн с набитым ртом, потому что жевать под надзором кого-то постороннего ему было неловко. —Откуда вы появились? — с детским любопытством спросил Сплин. Дьюн поперхнулся. —Будьте здоровы, — пожелал демон, пока фавн стучал кулаком по груди. —Спа-кхе! -спасибо, — мальчик глубоко вдохнул, наладил дыхание, после чего отложил узелок и упёрся в землю. — В каком смысле «появился»? Меня прислала Глим. Она появлялась в моих… неважно. —Глим являлась к вам? — всё с той же наивностью снова спросил Сплин. — Невероятно! Вы и впрямь необычный фавн. —Почему? —Видения приходят далеко не ко всем, — демон зашептал с восторгом, какой бывает, когда открывается какая-нибудь тайна. — Значит, Глим правда направила вас сюда? К хозяину Мьюну? —Не уверен, что она направляла меня сюда, — на последнем слове Дьюн кивнул себе за спину — на тент. Сплин усмехнулся. —Вы недовольны хозяином Мьюном? —Мне он не хозяин, — Дьюн скрестил руки, задрал нос. — Я остался тут только потому, что не хочу, чтобы наше с Сохоном путешествие прошло зря! —Не думай так, Дьюн, — демон вскочил — на его коротеньких ножках это выглядело как нелепый прыжок, — а Дьюн откинулся назад так, что опёрся на ладони. Впервые с появления в подземелье его назвали по имени, не считая Вирла. Точнее, впервые с той ночи в убежище Лиюна. — Мьюн обрадовался, когда вы появились. Вдруг он пригнулся и быстренько зыркнул на тент, но там никого не было, так что Сплин быстро расслабился и вновь сел на траву. —Что-то не похоже, — Дьюн прикрыл веки. —Вы не представляете, как ему тяжело от одиночества, — маленькие руки соединились в замок и оплели каменные колени. — Скоро он подобреет. Вот увидите. —С тобой он, кажется, не очень добр, — Дьюн моментально пожалел, что сказал вслух, поскольку причина мгновенно открылась им обоим. Сплин деланно посмеялся, будто мальчик рассказал неудачную шутку. —Как думаешь, — фавн решил попробовать исправиться. — Если Мьюн и правда смягчится, он поможет? —Поможет в чём? — демон, видимо, тоже хотел поскорей отвлечься от предыдущей темы. —Вернуть Луну и избавиться от кошмаров, — слова лились сами собой, Мьюн произносил их уже не первый раз. Зелёная мордочка демона скривилась в непонятной гримасе. —Можно спросить, Дьюн? — Сплин по-дружески подался вперёд и, когда мальчик кивнул, подсел ближе. — А если бы кошмары исчезли прямо сейчас, что бы ты делал? Этот простой вопрос поставил Дьюна в тупик. За столь долгое странствие он привык к опасностям дороги, к её бесконечному бешенному ритму. Но вот что будет, когда она закончится? И что, если она уже закончилась? У Сохона и Мьюна всегда было место, куда вернуться. Друзья и близкие давно погибли — их дорога окончена. Что стало с Крраком, Лиюном, мальчик не хотел знать: Во всяком случае, Солнце пришло в движение явно неспроста. А как же фавн по имени Дьюн? Он мог бы вернуться в нору. Похоронить останки прошлого, а затем взять отлаживать будущее. Наверняка бы неплохо получилось. Вот он бы подрос, обустроил дом на своё усмотрение, в один прекрасный день привёл бы в него подружку, которую в другой, ещё более прекрасный день назвал бы семьёй. Они бы просыпались вместе, покидали нору на рассвете и уходили на целый день, чтобы вечером, перед закатом вернуться и также вместе погрузиться в сладкий безмятежный сон. Или он мог бы податься в странники. Подумать только, о нём передавали бы из уст в уста целые легенды. О путешествиях, об открытиях, о непростых, но завораживающих приключениях. О том, как он бесстрашно покорял, и о том, как однажды навсегда покорили его самого. Вполне подходящий финал для такой бесчестной трагедии, какую приписали Дьюну с малых лет и также бесчестно окрестили отвратительным словом «судьба». Судьбу не изменишь, так почему же Дьюн должен пытаться свернуть с уже намеченного пути? К ужасу мальчика, перед глазами мелькнула тень настоящего, где он сидел здесь, в подземелье, в компании трусливого демонёнка и ушедшего от мира в изгнание Хранителя Луны. Мьюн. Вот что ожидало впереди, как ни старайся. Одиночество. Дом, семья, легенды — с какой стороны не посмотри, Дьюн не находил в них себя. Фавна давным-давно украли безвозвратно. Теперь Дьюн осознавал это с ледяной точностью. Яснее предыдущих фантазий о норе или о странствиях фавн увидел третью — самую правдоподобную. Правда, она отличалась ещё и тем, что побеждать кошмаров ради неё совсем не обязательно. Всё уже случилось, всё уже легко и просто. Достаточно протянуть руку. Дьюн прикрыл глаза и сделал первый прыжок в манящую акварельными пейзажами нереальность. Он будет здесь, в Подземном Мире. Пройдёт всего несколько дней, но ему больше не нужно будет куда-либо отправляться. Он уже здесь: у берега реки, что берёт своё начало в подземных водах и несёт за собой души умерших. В кристально чистой воде он видит своё отражение, оно гладкое, чёткое, пусть течение пробует подхватить его и унести за собой. Впрочем, скоро реке это удастся. Мальчик сидит на корточках и долго смотрит на самого себя, а когда решается, садится спиной к потоку и бросает последний взгляд на зелень, что покрывает отвесные стены зала. Дьюн не боится. Все страхи остались позади, остаётся только время на раздумья и кинжал, доставшийся от отца. Мальчик смотрит на ладонь, сжимающую рукоять. Лезвие приятно холодит запястье второй руки, сохраняет баланс на тоненькой ножке, упирающейся в кожу и в прячущуюся под ней плоть. Коротким взмахом лезвие съезжает вниз, черпая совсем немного крови. Дьюн режет быстро, однако боль всё равно впивается в руку мощными клыками, и мальчик жмурится, плачет, кричит, но крик не вырывается из широко раскрытой пасти — горло перехватывают костлявые пальцы смерти. Из руки вырываются тысячи свинцовых игл, воздух наполнен вкусом железа и смрадом огня. Отбросив механические слёзы, фавн бросает на руку второй разрез, продольный. Края кожи приподнимаются, словно бы кожура спелого фрукта. Через секунду пальцы наполняет немота, как если бы кости были сделаны из пластилина. Дьюн больше не чувствует кисть, однако каждый раз, как он шевелит пальцами в надежде ощутить хоть что-нибудь, из ран выливается всё больше и больше крови. Её алый язык заползает в реку. В следующий миг раздаётся короткий всплеск, затем течение утягивает на дно безжизненное крошечное тельце. Кинжал остаётся лежать на берегу, в траве, перепачканной кровью. Давным-давно его лезвие, скованное руками Сьюла, пыталось ужалить мальчика в шею. Удивительно, как легко в мире заражено всё смертью. Что происходит дальше, Дьюн видит превосходно. Пусть плоть погребена под рекой, призрак разума продолжает кружить над поверхностью. Всю ночь вода играется с мёртвой куклой, ближе к восходу прибивает обратно к берегу надоевшую игрушку. Утром всех будит истошный крик Сплина. Демон идёт с жестяным ведром, наклоняется набрать воды и краем глаза замечает в кусте спутавшиеся голубые волосы. Каменная ладошка тянется убрать заросли. Тут под ней наконец проявляется кровь, растёкшаяся большим ядовитым пятном. Мелкая дрожь выбивает невероятный вопль, и вот к берегу мчится Мьюн, его взгляд мечется от Сплина к отравленной реке и лишь потом замечает фавна. Хранитель закрывает демону глаза, сам неотрывно смотрит на тело мальчика. Кажется, идеи одна за одной вот-вот заставят что-то сказать, что-то сделать, хоть что-нибудь. Но Мьюн отводит Сплина в дальнюю часть зала, сам берёт зубило и идёт в каменоломню. Могила рождается к позднему вечеру. Мьюн вытачивает камень с именем, обкладывает яму цветами, вместо гроба просто ткань — он держит на руках свёрток и еле держится на ногах, чтоб не упасть внутрь вместе. На могиле остаётся небольшой пригорок. Его Мьюн решает тоже усадить цветами, которые к следующей весне дарят Подземному Миру новый, ранее не слыханный аромат. Теперь Дьюн живёт в чужих снах. С Глим, Сохоном, прочими, прочими, прочими. Только кому он будет снится? Кого направит? Кого утешит? Кто о его существовании вспомнит? —Я не знаю, — наконец шепнул мальчик и схватился за голову. — Тяжело думать о таком. Столько ещё нужно сделать, чтоб хотя бы дожить до этого. Я не знаю. В голове один сплошной бардак. Фавн услышал, как Сплин спокойно подступил, а когда Дьюн повернулся к демону, тот протягивал руки, не то для объятий, не то для того, чтоб помочь подняться. —Давайте для начала наведём порядок, — предложил Сплин. Дьюн решил, что это не такая уж плохая идея. Он дал свою ладонь, демон обнял её двумя своими. Мальчик встал на ноги и дал вести себя к беспорядку во всём, о котором упоминал Мьюн. Так неожиданно вернулась потерянная рутина.

* * *

У Дьюна прекрасно получалось вязать узлы. Вместе со Сплином они легко соорудили небольшой гамачок и приладили к балкам под каменным утёсом с северной части подземелья. Когда спальное место было готово, оба взяли по холщовому мешку, коих хранилось в кладовой с десяток, потихоньку взялись разгребать побитые вещи. Что уцелело — в один мешок, с чем покончено — в другой. Так они освободили площадь под новую комнату, куда фавн, недолго думая, перенёс гамак. Пол в новом жилище утеплил соломой, стены — мхом. Среди обломков нашлось немало побитой посуды и разных кусков мебели. Не то, чтобы фавны особо полагались на мебель, всё же эта причуда водилась в городах каменных людей. Однако общими усилиями Дьюн и Сплин кое-как сколотили весьма удачный рабочий стол и к нему табурет. Мальчик взялся за отладку, тогда как Сплин помогал с инструментами. В какой-то момент они с медленного ритма перескочили на резкий, и вот и сама работа пошла резче. К ночи Дьюн вошёл в новоявленное жилище на плетущихся ногах и завалился спать. На удивление сон пришёл довольно быстро. На следующее утро Сплин вооружил Дьюна лопатой, сам взял таз. Вдвоём фавн и демон перебрались за реку к глиняным залежам, откуда вернулись с пудом глины, что тащили в четыре руки — Дьюн просунул лопату под ручки таза, как перекладину, — чумазые и с широкими улыбками до ушей. К обеду у реки горел костёр, обложенный плоскими камнями, стояли вёдра с водой. Из круглых деревянных срубов Сплин сообразил нечто вроде гончарных дисков, на которых Дьюн, боясь глазами, смоченными слюной руками стал выводить новые тарелки, стаканы, однажды увлёкшись и превратив последний в целую вазу. Вся новая посуда отправлялась на обжиг к костру, та, что трескалась — на дно реки. С одной тарелкой у Дьюна вышла беда. Палец дрогнул, задел тонкий край, и почти готовая форма плюхнулась медузой на круг. Дьюн тут же затормозил вращающийся диск, но было поздно: глина расползлась и прилипла к дереву. Мальчик поник плечами, потом со злости схватил глину и швырнул обратно. В лицо попали грязные брызги. Фавн зажмурился, сплюнул. С боку донёсся приглушённый смешок, который Дьюн всё-таки разобрал и потому медленно перевёл звенящий взгляд на Сплина. Демон состроил вид, будто занят своею тарелкой, однако стоило ему коротко глянуть в ответ, как фавн снова схватил глину и кинул прямиком в помощника. Куча размазалась по лицу демона, на котором уже не было видно прежнего веселья, отчего Дьюн прыснул, а после расхохотался. Впрочем, месть Сплина не заставила себя долго ждать. Работа превратилась в самое настоящее побоище. Дьюн и Сплин швыряли друг в друга остатки глины, иногда брались за кусочки старой посуды, и та, в момент попадания, разлеталась в облачко рыже-коричневой пыли. Закашляв, Сплин отвернулся, чем воспользовался Дьюн, на чьём лице уже рисовались воинствующие полоски, и бросился на демона. Они сплелись в клубок грязи и принялись кататься по поляне. Вдруг наткнулись на нависавшую над ними тень. Фавн и демон прекратили драку. Рядом с полем битвы стоял грозный и, кажется, немного рассерженный Мьюн. Хранитель наклонился чуть вперёд и обхватил руки за спиной. Так он простоял с полминуты, пока горе воители у его ног судорожно пытались придумать, как выкрутиться. Выкручиваться не пришлось: Мьюн сам развернулся и ушёл. Не успели гончары проводить его недоумевающими взглядами, позади уже послышался треск. В тот же миг оба подорвались и метнулись убирать новую посуду подальше от костра, пока огонь не пересушил больше нужного и не пустил всю работу насмарку. Когда свежие стаканы и тарелки покоились в траве, а Дьюн и Сплин остужали ошпаренные руки в ручье, переглянувшись, работники решили, что на сегодня с работой хватит. Наскоро сготовив ужин, Дьюн разложил еду по новым тарелкам и подсел к Сплину за каменный стол, где ещё вчера Мьюн беседовал с патрульными. Теперь на месте Вирла сидел Дьюн, а на месте Фонса — Сплин. Сам Хранитель вскоре появился из дальней комнаты — той, куда Сплин, на всякий случай, посоветовал Дьюну не ходить, — и присоединился к трапезе. Вернее, попробовал и, коротко усмехнувшись, взял свою порцию и удалился к себе в покои. Дьюн вопросительно посмотрел на Сплина, но тот помотал головой. «Такие дела,» — говорил этот жест, и Дьюн предпочёл не думать об этом. Тем более, мальчика клонило в сон, плотный ужин усыплял сильнее. Мысли о тайнах хозяина подземелья нагоняли тревогу, а завтра предстоял тяжёлый и ничуть не менее насыщенный день: они со Сплином собирались взяться за грандиозный план — построить водяную мельницу. Ни свет ни заря на поляне вовсю кипела очередная авантюра. Дьюн плёл одинаковые плетни из палок и лопухов — идею для лопастей он подсмотрел у укрывающих плетней Мьюна, — а Сплин приносил больше материалов, заодно отбирал палки покрупнее на будущее: для каркаса водяного колеса. Закончить в срок у них не вышло. Светящиеся шары под потолком начали гаснуть, а из всего имелось только несколько лопастей и пара соединённых между собой балок. Так вышло ещё потому, что в процессе Дьюн отвлёкся на кое-что более простое, но, как подумал мальчик, не менее важное. Из верёвки то и дело выдёргивались случайные звуки, и фавн, прикинув, быстренько тут же смастерил удилище. Из ушек разбитых чашек получились колечки. Вот на берегу уже стояли две удочки с поплавками из цветочных бутонов. Ужинать очень кстати пришлось пойманными рыбёшками, всё же картошка и изредка мясо так или иначе не баловали разнообразием. При свете костра раздавался стук вилок о миски. Кусочки овощей и рыбы в лёт уходили один за другим. Не отвлекаясь от поздней пищи, Дьюн отвлёкся на минуту, облизался и спросил у Сплина, сидевшего поблизости. —Какой сегодня день недели? Демон замер, прожевал и, едва не поперхнувшись, ответил: —Пятница, кажется. —Пятница, — задумчиво повторил Дьюн, в пару присестов доел остатки и отставил пустую тарелку, вытирая жирные пальцы о траву. — Мы с друзьями всегда радовались пятнице. Конец забот. Впереди два дня отдыха. Может — я тут подумал, — нам тоже порадоваться сегодняшней пятнице? Отработали мы, кажется, неплохо. —Да? И как же? — спросил голос за спиной, и Дьюн подскочил от испуга. За всеми хлопотами мальчик не видел, покидал ли Мьюн вообще дальнюю комнату. В течение дня Хранитель не показывал носу, и фавн невольно про него забыл, а теперь, когда тот подкрался, не на шутку переполошился. Пока Дьюн прерывисто дышал, Мьюн преспокойно обошёл костёр, встал напротив Сплина и как всегда чуть наклонился, сцепив за спиной руки. —Если вздумаете опять беситься, беситесь наверху, — в пляшущем свете языков пламени Дьюн разглядел, какие глубокие тени залегли под глазами старшего фавна. — Мне здесь и так хватает вашего шума. —Да нет же, — поспешил вернуть разговор в мирное русло Дьюн. — Я не это имел ввиду. Можно просто повеселиться, поиграть во что-нибудь… —Сказал же, все игры наверху, — снова процедил Мьюн, обращаясь и к Дьюну, и к Сплину. — Да и какие игры, не маленькие уже. Дьюн решил не сдаваться. —Тогда можно посидеть у костра. Рассказать страшилки, попеть песни. Мимолётом Мьюн успел вставить: «Никаких страшилок, Сплин и без того трясётся по ночам». Однако, когда речь зашла о песнях, Хнаритель внезапно умолк. Он выпрямился, посмотрел на Дьюна и неожиданно ушёл. Пока Дьюн и Сплин удивлённо переглядывались, Мьюн вернулся, только теперь принёс круглую гитару с грифом, длина которого почти догонял рост Дьюна. —Я мало помню песен, — Хранитель неловко обнял гитару левой рукой, в позе лотоса подсел ближе и прочистил горло. —Хозяин Мьюн, — Сплин перекатился и опёрся на кулак, щурясь. — Я не видел у вас эту гитару. —Сохон подарил на свадьбу, — в голосе фавна Дьюн услышал облегчение того, кто раскрыл стыдную тайну и не получил в ответ насмешек и издёвок, с какими встречался прежде и ожидал сейчас. — Глим всё твердила: «Зачем? И куда гитара? Место будет занимать». Ну вот, наконец пригодилась. Фавн приподнял уголок рта, а Дьюн ощутил разлившееся по душе тепло. В огне он различил черты восковой девушки. Миг наваждения исчез, стоило Мьюну дёрнуть струну и заиграть несложную мелодию. Хранитель простые аккорды, а после на крыльях бодрости полетели слова:

Новый день встретит небом пасмурным, Вылетев наскоро в утреннем транспорте. Я ловлю глазами усталыми отражение: Кем же стали мы? А помнишь, мечтали дышать чистым воздухом Под небом звёздным? Но мысли летят во тьму вместе с поездом Постой, а может ещё не поздно нам…

И вдруг Мьюн поднялся, воспаряя вместе с припевом:

Провожать закат, уходящий в море? Подниматься в горы дорогой новой? Если так темно, будто бы ослеп, Знай, что тёмный час перейдёт в рассвет!

А дальше фавн принялся кружить в невозможном полёте:

И провожай закат, уходящий в море! Поднимайся в горы дорогой новой! Если так темно, будто бы ослеп, Знай, что тёмный час перейдёт в рассвет!

В один момент он остановился, но лишь за тем, чтобы из гитары вылилась набирающая острой живости передышка, пока игрок возвращается к костру. Не теряя времени, Дьюн и Сплин вскочили на ноги, и тут в действие пришёл вихрь, захвативший всю троицу следующим куплетом.

Говорят, дождь кончится через неделю, А может быть, через две. Уберите прогнозы — я им не верю, Когда капли стучат изнутри в голове! Прорвёмся через холодные ночи К началу нового дня…

Вдруг крик:

Дождь! Обязательно кончится Вот рука, держись за меня и…

И песня охватила Дьюна и Сплина:

Провожай закат, уходящий в море! Поднимайся в горы дорогой новой! Если так темно, будто бы ослеп, Знай, что тёмный час перейдёт в рассвет!

И ещё раз!

И провожай закат, уходящий в море! Поднимайся в горы дорогой новой! Если так темно, будто бы ослеп, Знай, что тёмный час перейдёт в рассвет!

Мелодия подтолкнула. Вокруг кострища закружились дикие первобытные танцы с гримасами, причудливыми изгибами рук и ног, ломаными прыжками и бесконечной погоней за самим собой, отчего всё превращалось в сплошную поверхность безумия. Дьюн крутил колесо, кувыркался, ходил на руках или и вовсе изображал каких-то древних невиданных чудовищ, при виде которых у самих кошмаров наверняка бы стыла кровь в жилах. Где-то рядом бесновался Сплин. А за занавесом игры, что дикой стаей носилась под сводами пещеры, танцевал Мьюн, чьи шрамы налились космическим сиянием и призывали всё снова и снова повторять одну и ту же мантру:

Ты провожай закат, уходящий в море! Поднимайся в горы дорогой новой! Если так темно, будто бы ослеп, Знай, что тёмный час перейдёт в рассвет!

И с Дьюном. И Сплином. И вместе.

Провожай закат, уходящий в море! Поднимайся в горы дорогой новой! Если так темно, будто бы ослеп, Знай, что тёмный час перейдёт в рассвет!

Заигравшийся восторг переполнял Хранителя, из-за чего тот совсем забыл смотреть под ноги и в один момент споткнулся и громогласно повалился в реку. Мелодия резко стихла. Пещера вернулась к шаткому спокойствию. —Мьюн! — Дьюн тут же прекратил паясничать и бросился к краю берега. — Мьюн, ты как?! —Хозяин Мьюн! — к мальчику присоединился Сплин. — Вы в порядке?! Из-под тёмной воды всплыли пузыри воздуха, потом показался Мьюн. Все беспокойства сняло как рукой, когда сквозь замёрзший стук зубов прорвался истерический смех. —Я здесь! — крикнул Хранитель, продолжая заливаться. —Давно не слышал, чтобы хозяин смеялся, — тихонько отметил Сплин. Тем временем Мьюн поднялся в воде по пояс, поднял гитару повыше, кое-как убрал с лица большую часть воды. Тогда-то Дьюн увидел, что выражение мордочки фавна странным образом переменилось с восторженного сперва на обеспокоенное, потом — на устрашённое. Мьюн с прищуром смотрел на свою ладонь, а Дьюн во мраке не мог различить, в чём дело. —Мьюн, что-то не так? Ответа не потребовалось. Стоило Дьюну посмотреть ниже — в воду, — и ему самому захотелось отпрянуть от увиденного. По телу пробежались мурашки омерзения, но вместе с тем кости сковал подступавший из живота ужас. Вместо привычного кристально-чистого отражения на Дьюна смотрел глаз ядовито-зелёного пятна непонятной жидкости, плававшего посреди ещё куда большего пятна чёрной вязкой субстанции. Мальчик задрал голову выше: на протяжении реки растянулись пёстрые масляные рисунки зелёного, жёлтого, белого и других цветов. Когда края рисунка, в центре которого стоял Мьюн, на слабых бултыхающихся волнах подплыли к берегу, трава на глазах стала неразличимо чёрной, и посреди тьмы появился светящийся невинным белым светом цветок. Дьюн и Сплин отскочили от цветка как от ядовитого паука. У Дьюна в груди часто забилось сердце и на ладонях проступил холодный пот. Медленно, но верно вглубь земли проникал кошмар, охвативший планету. И отступать совершенно некуда.

* * *

Крики с поверхности заслышались ещё на подходе к выходу из туннеля. За тёмным небом с трудом удавалось различить лаз, однако Дьюн задолго видел развороченный и изодранный в клочья плетень с лопухами, останки которого нашлись в туннеле незадолго до окончания подъёма. Мьюн и Дьюн поднялись быстро — Хранитель показал мальчику лестницу, спрятанную в боку ущелья, — и как только очутились на последней ступени, у Дьюна мгновенно замёрзли уши. Если раньше плетень не давал ветру летать в туннеле, то теперь морозный ночной воздух фривольно разгуливал по лазу. Мьюн наклонился и тщательно осмотрел кровавую полосу на полу, а потом перебрался к стене, провёл пальцами по нарисованному символу полумесяца и заключённой в него звезде. Даже во тьме Дьюн разглядел, что кровь сильно исцарапалась, немного выше над знаком имелись три глубокие трещины, что явно остались после удара чьих-то когтей. —Сволочи…— тихонько выругался Мьюн и накрыл символ ладонью. — К входу в подземелье они никогда не осмеливались подходить близко, а тут… —Мьюн, — робко спросил продрогший Дьюн, обнимая плечи. — Что этот символ значит? Сперва Хранитель посмотрел на фавна в пол-оборота, потом скинул плащ, подошёл ближе и надел на Дьюна. Согретая ткань погладила по дыбившейся шерсти. —Между Луной и Солнцем установилось равновесие, — Мьюн как будто наизусть повторял чужие слова. — Между Ночью и Днём. В лагере мне жить было нельзя, это опасно для остальных. Тогда я поселился в Подземном мире и на входе нарисовал этот знак и эту линию собственной кровью. Отгонять от ущелья кошмары, — он горько усмехнулся. — Они боятся этого символа как огня, а в крови ещё есть немного пыльцы. Кожаные протезы скрипнули, когда Мьюн поднял руки выше и показал на пластинах зазоры. Дьюн поёжился несмотря на тёплый плащ. Стоило только представить, как Хранитель ползает здесь один, пока из его запястий льётся и льётся драгоценная кровь, и мальчика бросало в дрожь. Невольно вернулось третье видение о кинжале и отравленной реке. Дьюн мотнул головой, сметая дурные мысли. —Мьюн, — отважился он позвать старшего фавна. Глубокие морские глаза Хранителя сверкнули в темноте. —Прошу тебя, — голос мальчика дрожал в мольбе. — Они не отступят. Он не отступит. Эта дрянь будет расползаться всё дальше и дальше, сам видишь. Проберётся, проникнет в самые дальние, глубокие уголки. И всё, что цвело и пахло, однажды исчезнет! Мы не сможем вечно прятаться. Кому-то придётся отступить. Волосы Мьюна трепались на ветру подобно поросли на древней статуе. Её печальное лицо родилось из единой гранитной глыбы, а глаза наполнились за много-много лет дождевой водой, приносящей урожай. Хранитель держался за последние мгновения былого спокойствия, Дьюн знал это, потому что сам понимал: когда они вернуться — пути назад не будет. Пусть ураган шепчет им на неизвестном языке ещё немного. —Я не справлюсь…— слова Мьюна прозвучали мощнее любых раскатов грома. —…в одиночку. Мольба Дьюна отразилась в бездонном взгляде старшего фавна. И мальчик принял зов. Вдалеке сверкнула молния. Мимолётная вспышка озарила вход в пещеру, на миг очертив два невысоких силуэта, а когда погасла, силуэты уже исчезли в туннеле. Шумная буря мчалась вслед за ними по отвесным стенам, и отчего-то чудилось, будто она подгоняет скорее-скорее назад. В ту ночь символ равновесия Ночи и Дня заступил на территорию Мьюна. Хранитель взял кинжал Сьюла и начертил на земле огромный полумесяц, а в его центре — четыре остроконечных луча самой яркой звезды. Раскинувшись от края до края, знак занял всю поляну. Дьюн не мог осмотреть его разом. За символом последовало ещё одно: Мьюн велел Сплину принести вазу, что они с Дьюном вылепили накануне и поставить её прямо перед мальчиком. Сплин выполнил поручение. Хранитель сложил вместе пальцы правой руки и занёс острие кинжала над кожаным протезом. Дьюн наблюдал за ритуалом, не смея моргнуть. Вот лезвие поддело кожаную пластину, растеребило рану; наружу показалась освежёванная плоть. Мьюн поднёс пальцы к горлышку сосуда. В вазу мгновенно побежал широкий поток багровый поток, наполнивший её до предела. За миг до того, как кровь начала бы переливаться, Мьюн убрал нож, отпустил кожаную пластину. Кровь перестала. Несколько последних капель упали на траву. —Тебе придётся выпить всё, Дьюн, — Мьюн перебросил кинжал лезвием в ладонь и протянул рукоятью к мальчику. —Что случится, когда мы окажемся в Мире Снов? — фавн спрятал кинжал за пояс. —Нельзя знать наверняка. Могу сказать одно: придётся очень непросто. В Мире Снов сейчас полным-полно кошмаров. Мы попытаемся закрыть проход в наш мир, чтобы их остановить. Закрыть Лунную Дверь. —Я готов. Дьюн было потянулся к вазе, как вдруг Мьюн выставил ладонь вперёд. —Самое важное, — он обошёл мальчика и жестом позвал идти за собой. Недоумевающий Дьюн последовал за Хранителем; его сердце пропустило удар, когда Мьюн подвёл его к занавеске, закрывавшей вход в ту дальнюю от остальной пещеры комнату, куда хозяин подземелья так часто уходил. Мьюн отодвинул свисавшую с арки тряпицу и пригласил войти в место уединения. Комнату тепло освещали расставленные по невысокому столику свечки. У блюдец со свечками располагались венки с фиолетовыми и жёлтыми цветами в форме бокалов. В самом центре стояла рукодельная фигурка из воска. Дьюн узнал в фигурке облик Глим: она тянулась ввысь, её ручки расправлялись как крылья в элегантном полёте, платье повторяло движение и напоминало кисть для рисования, хотя крошечная головка в немом восхищении отвелась назад, из-за чего всё выглядело так, будто девушка изображает комету. Со стороны её волосы заходили на круг возле макушки, словно завитушка галактики. Под ножками фигурки разливалось голубоватое свечение. Приглядевшись, Дьюн распознал на алтаре Осколок, вернее, соединённое с Осколком обручальное кольцо. А ведь и правда. В видении Глим показывала кольцо с лунным камнем. Теперь платиновое кольцо на левой руке Мьюна не выглядело так таинственно и завораживающе. —Я не сказал тебе раньше, Дьюн. Скажу сейчас, — Хранитель взял кольцо с алтаря и повертел в пальцах. На металле остались следы крови. — Лунную Дверь невозможно закрыть. —Что? — выдохнул Дьюн. — Но тогда как же… —Если только… — громче продолжил Мьюн. —…она не будет открыта в никуда. Последняя фраза прозвучала как удар топора о канаты, держащие мосты. В горле у Дьюна спёрло, во рту пересохло. Фавн смотрел на Мьюна в поисках и не находил ничего, что помогало устоять на твёрдой почве. В мгновение ока душа мальчика опустела. —То есть…— Дьюн ухватился за последний шанс услышать истину. —Мы уничтожим Мир Снов, — жёстко подытожил старший фавн. — Всех тех, кто в нём обитает. Дьюн медленно перевёл взгляд на восковую фигурку. В глазах расплылось. Казалось, будто он уже сейчас постепенно начинает терять знакомые черты в искусственном, но таком правдивом личике, похожем на ту Глим, которая из последних сил боролась со смертью и стремилась к лучшему. Стремилась всё исправить. —Можно я побуду тут ещё немного? — спокойно спросил Дьюн. Ответ не заставил себя ждать. —Конечно, — Мьюн легонько коснулся плеча Дьюна. — Приходи, когда будешь готов. С этими словами фавн оставил мальчика. Юркнув под тряпицей, он вышел на поляну, сел в позе лотоса в центре огромного символа и принялся ждать. С того места, откуда Мьюн обозревал свои проклятые владения, виднелась река и чёрные ядовитые пятна на её поверхности. Даже в тусклом свете костра их контуры помогали разглядеть чистую тёмно-синюю воду. Слева послышалось бренчание камушков. —Хозяин Мьюн…— Сплин состроил голос так, точно звал издалека. Мьюн подпирал голову и потому повернулся к демону ладонью. —Сплин? Чего тебе? — придавленная челюсть немного шепелявила. Сплин как и всегда трусливо поджимал руки и клонился к земле, однако на этот раз почему-то — возможно, из-за особого случая, — немного осмелел и еле заметно кивнул на местечко рядом с Хранителем. Мьюн закатил глаза. —Ладно, садись, — сказал он в противоположную от демона сторону. Обрадованный Сплин тут же довольно плюхнулся под боком у фавна. Чуть они посидели в молчании, слышался только невинный стук каменных стоп о друг друга. Наконец демон спросил: —Ну… вот и всё? —В каком смысле? — не понял Мьюн. —Вы отправляетесь в последний бой, не так ли? Что будете делать после того, как вернётесь? От такого простодушного заявления фавн не сдержал смешка. —Какой ты оптимистичный! Вот бы всегда так было, — Мьюн хлопнул по коленам. Краем глаза он заметил, что демон виновато отвернулся, и оттого надеялся на скорый конец неловкого разговора, однако тот внезапно подался вперёд и попытался заглянуть в лицо. —Вы останетесь здесь и после, хозяин Мьюн? — жалобно протянул Сплин тоненьким голоском, после чего у фавна окончательно лопнуло терпение. —Ох, Сплин! Как же ты- агрх! — Мьюн сам неожиданно для себя рыкнул, чем немало напугал демона. Секунда. Мьюн более-менее успокоился. — Как же ты не понимаешь! Прекрати пытаться быть для меня добрым! Ты добрый и так, слишком добрый! Но знай, что что бы ты не делал, каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю день, когда вся моя жизнь просто рухнула! — у фавна не хватало воздуха в лёгких. Хранитель отдышался, продолжил более спокойно. — Твоей вины тут нет. Всё случилось так, как случилось. Но знай, я просто не могу перестать на тебя злиться. Стук камешков разочарованно прекратился. —Но я попытаюсь. Услышав это, Сплин с новым воодушевлением резко посмотрел на Мьюна и впервые за много дней увидел не злость, а лишь бесконечную усталость. Не успев понять, что делает, демон придвинулся, потянулся, обнял фавна двумя руками, насколько дотягивался со своим небольшим ростом. Воодушевление распалилось сильнее, когда Сплин почувствовал на спине ответное объятие ладонью, которая до того ни разу не касалась измученного тревогой камня. Прошло минут десять, прежде чем Дьюн вернулся из комнаты и подошёл к Мьюну. Когда Хранитель поднялся, взял вазу и протянул мальчику, то вдруг заметил, что пальцы фавна почему-то испачканы сажей. Дьюн смотрел куда-то в землю. Пришлось настойчивей подать ему кувшин, чтобы он поднял на Мьюна отрешённый взгляд, поморгал и наконец взял сосуд. Сплин принёс посох со стеклянной линзой. Мьюн поднял выше и отломил с кольца Осколок, чтобы вложить тот в трещину в центре линзы. Наконечник посоха тут же засветился голубым лучом. Словно мотылёк, Дьюн посмотрел на свет и сам в этот момент будто просиял. Его личико разгладилось, в нём с новой ясностью проявились жилы юности. —Что будет, когда мы окажемся там? — Дьюн не отводил взгляд от линзы. —Я постараюсь использовать всю пыльцу, какую смогу, — Мьюн помогал Осколку не выпасть из наконечника посоха. — Однако нам будут мешать. Ты должен быть готов ко всему, Дьюн. —Конечно, — решительно ответил мальчик. Кто-то дёрнул Дьюна за палец. Фавн посмотрел вниз и увидел Сплина, что подошёл к нему и проникновенно смотрел в глаза. Дьюн улыбнулся и присел на корточки, поравнявшись с демоном, его каменную ладонь он взял двумя своими. В лице Сплина мальчик читал теплоту, а с ней — беспокойство. Фавн погладил руку демона большими пальцами. —Мы вернёмся, — солгал Дьюн на прощание. — Обещаю. —Я буду здесь, — почти пропел в ответ Сплин. Они коротко обнялись, после чего Дьюн снова встал перед Мьюном и уже обхватил вазу, когда Хранитель придержал сосуд. Удивлённый, мальчик взял кувшин за бока и чуть приподнял, встретившись с настойчивым выражением Хранителя. —Последнее, — строго произнёс старший фавн. — Место, куда мы с тобой отправимся, невероятно опасное. Одно условие, Дьюн. Ты будешь слушаться моих приказов неукоснительно. —Да, Мьюн, — без промедления ответил Дьюн, но Мьюн почему-то так и не отдал вазу. —Ты понял, что я сказал? — на миг в лице мальчика проскочило смятение, и Мьюн ровно и чётко объяснил. — Если я скажу прячься — ты спрячешься. Я скажу беги — ты побежишь. А если велю бросить меня и спасаться самому — ты подчинишься. Последняя фраза рассекла воздух ударом хлыста. Сомнение сдавило грудь Дьюна, однако он прекрасно видел, что врать и давать ложных обещаний, как он поступил со Сплином, не выйдет. Хранитель видит его насквозь. Фавн не без труда открыл рот и сквозь дрожащую нижнюю челюсть пролепетал: —Обещаю. Кувшин целиком повис в хватке Дьюна. Мьюн отошёл на пол шага и едва заметно сгорбился, крепче держа посох. Глаза цвета моря неотрывно глядели на Дьюна, и мальчик сделал медленный шумный выдох. Вкус крови он знал прекрасно. Но с первым глотком фавн почувствовал, как тело наполняется не металлом, а водяным горячим паром. Самыми густыми туманами, какие есть во всём мире. На удивление Дьюн не чувствовал на языке ничего, пока питьё вливалось глубоко во всё его существо, наполняло кости, плоть, упиралось в кожу. С последним глотком по рукам разлилась непонятная лёгкость, колени подкосились, однако фавн не упал. Глаза защипало, в голове образовалась та пустота, в которую после долгих бессонных ночей засасывает мысли. Дьюн с воев вцепился в волосы. Кувшин упал, разбившись. Звон бьющейся глины зазвучал отовсюду. Разбивались стены, земля, река; под потолком гремели трещины, — подземелье раскалывалось, как шарик из фарфора. Точно Дьюн наблюдал изнутри. Кусочки отламывались и улетали в буру, рвавшуюся извне, и разносились в пыль, совсем как обломки старой посуды, которыми недавно играли Дьюн и Сплин. Почва из-под ног уходила, однако мальчик продолжал стоять на месте, как если бы всё вокруг было бы нарисованным. Нарисованная река развалилась на несколько частей и быстро отправилась следом за всем остальным Подземным Миром. На смену пришёл Мир Снов. Дьюн открыл глаза. При виде Мьюна, державшегося рядом, фавн ощутил скромное облегчение. Оно помогло пережить то неподдельное потрясение, которое мальчик испытал дальше. Вдвоём они оказались в эпицентре вихря. Дьюн уже однажды видел такой вихрь, только тот состоял из Искусителей, а этот напоминал гигантский водоворот. Волны чертили белыми барашками косые спирали на вертикальной поверхности, одна волна бушевала прямо над другой, билась в стремлении уплыть как можно выше. Этот шторм — апофеоз всех штормов. Его сплошная замкнутая стена возвышалась на много метров и упиралась в далёкое светило, снизу казавшееся крошечной белой точкой. У Дьюна не возникло сомнений — это и есть Лунная Дверь. От края до края смерч охватывал почти столько же, сколько подземелье Мьюна. Под ногами Дьюн обнаружил бледно-голубой камень, чуть темнее у противоположной части виднелась скала в виде перевёрнутого треугольника. На лицевой грани мальчик различил контуры одинаковых месяцев. Лунная Каменоломня. —Мьюн! — Дьюн постарался перекричать порывы бури. — Как добраться нам до… Резкая ударная волна сверху на секунду оборвала шум шторма. Как только вихрь попытался разреветься снова, второй удар опять прервал все звуки. На третий удар раздался настоящий взрыв. Дьюна отбросило, фавн прочертил по камню к самому началу вихря. В боку заныла тупая боль. Потребовался всего миг, чтобы мальчик вернулся на ноги. Тогда он увидел, как с самой вышины смерча, прямо из центра Лунной Двери к земле устремилась чёрная комета. С мгновение она летела вниз, а затем с грохотом ударилась, образовав воронку. Поднялась белая пыль, через её завесы стал проглядываться высокий тёмный силуэт. Сердце Дьюна пропустило удар. —Нет…— в отчаянии произнёс мальчик. Им навстречу вышел огромный демон. Крупное плечистое тело бугрилось выступами лавовой породы, между камнями просвечивал мрачный яростный огонь, из широко раскрытой зубастой пасти вылетали искры. Только в гриве серебряных волос узнавался облик прежнего Сохона. Демон встал на четыре мощные лапы и приготовился к прыжку. Дьюн ловил на себе взгляд мелких красных зрачков, смотрящих со дна уже знакомой первородной тьмы. Сохон узнаёт его? Навряд ли. В демоне кипела ярость и лишь сплошная ярость. Мальчик задышал чаще. В панике он присел для отскока в сторону, когда эпицентр шторма разорвал бешеный рёв, какой означал начало боя. Неожиданно между Сохоном и Дьюном встал Мьюн. Хранитель преградил демону путь к нападению на мальчика. В руках у фавна Дьюн увидел посох с Осколком Луны, вложенным в трещину линзы. —Дьюн, оставайся за мной! — Мьюн отвёл назад правую ногу для толчка. —Мьюн, ты же не…— мальчик попытался отговорить Хранителя, однако в глубине души он понимал, что это бесполезно. Если Мьюн не даст Сохону бой, весь их план абсолютно точно провалится. —Оставайся! За мной! — скомандовал Мьюн, как раз в тот момент, когда демон издал второй пронзительный рёв. Дьюн смотрел то на Сохона, то на Мьюна. Во взгляде Хранителя Луны он видел ничуть не меньше ярости, чем в злобном демоническом оскале. И тут Хранители сорвались с места и помчались в лоб друг другу в порыве ужасного невыносимого рёва, перекрывавшего шторм. Демон рычал. Мьюн с криком гнева быстро юлил из стороны в сторону, стремительно приближаясь к середине площади. Миновало мгновение. Два врага схлестнулись в схватке неудержимой ненависти. Наблюдавшего за битвой Дьюна разрывала нерешительность. Мьюн чётко приказал не лезть, однако собственная беспомощность заставляла мальчика с пылающим в сердце рвением переминаться с ноги на ногу. К действию фавна буквально подтолкнул вихрь. В один момент Дьюн почувствовал, как спину оросили мелкие капли, вылетавшие из взрывавшихся волн. Он обернулся и в ту же секунду обнаружил, что спираль вихря постепенно сужается к центру. —Мьюн! — Дьюн попятился и крикнул через плечо. — Мьюн! Мьюн не слышал. Его полностью охватила битва. Извернувшись, он сумел забежать Сохону за спину и нанести удар между лопаток. Демон упал вперёд, но тут же крутнулся и махнул лапой. Острые когти промчались в сантиметре от живота Мьюна. Хранитель изогнулся, оскалился в сумасшедшей улыбке, а затем юркнул вправо, но это был обманный ход. Как только враг прицелился для удара, он толкнулся обоими копытами от твёрдого камня и моментально перескочил влево. Растерявшийся Сохон потерял его из виду и открылся для удара. Замахнувшись, Мьюн врезал демону посохом по нижней челюсти. Манёвр сослужил плохую службу. Удар толкнул Сохона слишком сильно, и тот, повалившись, в кувырке поднял правую лапу, схватил открытую спину Мьюна, перекатившись, придавил того к земле. Мьюн испустил сдавленный вздох, перешедший в сиплый стон. Мощная лапа сдавила лёгкие. Хранитель расслышал треск собственного сломанного ребра. Ещё миг — и его размажут по камню как прибитую муху. Стиснув зубы, Мьюн широко раскрыл глаза и стрельнул яростным взглядом в смертоносную морду демона. Хранитель изо всех сил напряг руки, чуть-чуть приподнял массивную тушу зверя и, скребя по камню спиной, выполз из-под пресса. На спине тут же вспыхнули раны, на земле остался рваный кровавый след. Мьюн чувствовал висевший под правой лопаткой ошмёток кожи. Впрочем, боль придала Хранителю новой ярости. В короткую заминку демона Мьюн подпрыгнул и вдарил сзади по плечу той же лапы, которой Сохон только что на него давил. Раздался треск. Камень в лапе демона надломился. Внизу, по белой поверхности побежали трещины. Мьюн, не теряя драгоценного времени, нанёс новый удар — по локтю, — отчего тот вогнулся внутрь. Демон заревел от боли. Мьюн стал наносить удар за ударом. —Мьюн! Мьюн! — через пелену ослепляющего гнева Мьюн услышал зов с края платформы. Дьюн. Одна только мысль о мальчике заставила Хранителя Луны на миг замереть и придержать следующий удар, и это стало роковой ошибкой. Сохон схватил кулак Мьюна, вывернул руку фавна наружу, ослабляя, а потом поднялся и на ходу швырнул Мьюна спиной об каменный пол. Волна титановой боли ушла из центра спины в затылок, ещё по ногам до самых пят. Мьюн забился там же в конвульсиях. Частое дыхание резонировало с бешенным биением сердца. В волосах налилось тепло — кровь текла ручьём из разбитой головы. —Мью-у-у-ун! — раздался пронзительный крик где-то вдалеке. К ужасу Мьюна, склонившийся над ним для добивающего удара Сохон тут же развернулся и посмотрел куда-то через плечо. Хранитель сжал кулак. Это стоило ему новой порции треска в сломанных костях. Мьюн закричал: сперва от боли, а потом от злости, переполнявшей ноющую грудную клетку. Фавн с трудом перекатился на живот, упёрся руками в пол и приподнялся. Он видел, как демон примеряется напасть на Дьюна, стоявшего у края площади. Шаг за шагом Мьюн поднялся на ноги. Крик, который издал фавн, был сравним с рёвом медведицы, защищающей берлогу с медвежатами. Сохон резко обернулся и приготовился к атаке. В тот момент Мьюн не сомневался, что смотрит в глаза смерти. Что ж, пусть будет так. Славная гибель для бесславного Хранителя Луны. Пусть он умрёт в бою. —Не-е-ет! — мысли о скорой кончине оборвал злобный крик за спиной у демона. Всё произошло менее, чем за секунду. Краем глаза Мьюн видел, как Дьюн подбегает к Сохону, в руках у мальчика блестит лезвие кинжала. В этот миг демон успевает крутнуться и, не метя, нанести удар. Тяжёлая лапа прилетает Дьюну в бок и отшвыривает мальчика в сторону. Дьюн летит через поле, его тело стремглав влетает в кольцо вихря и теряется в бушующей чёрной воде. —ДЬЮН! — крик сорвался с губ Мьюна. Шторм, изрезанный бело-жёлтыми рубцами пены, неумолимо надвигался в сторону фавна и его неустанного противника. Заслышав прежний рёв ярости, Мьюн потерял всякое самообладание. В отчаянии он бросился на Сохона и с небывалой ненавистью стал сыпать ударом за ударом, пока…

* * *

…течение уносило Дьюна глубоко под воду, вертя и мотая его из стороны в сторону, не давая оттолкнуться. Фавн задыхался. Постоянное бултыхание выбивало из него драгоценный воздух, пузыри сверкали бликами и уплывали куда-то в непроглядную пучину. Мальчик пытался грести, но бурный поток с настойчивым рвением не давал даже махнуть рукой. Внезапно подводный мрак стал светлеть. С поверхности позади отчётливо пробивался свет, однако, в тоже время, Дьюн всё отчётливее видел дно. Едва он подумал о том, что вот-вот захлебнётся, как вдруг светлый верх и тёмный низ схлопнулись, и фавн упёрся в каменную кладку, поверх которой протекал игривый лесной ручеёк, не глубже обыкновенной лужи. Дьюн перевернулся на спину и жадно глотнул воздуха. В горло проникли капли, и фавн закашлялся, но быстро перевёл дыхание и, наконец, огляделся. Сверху на него смотрело немного пасмурное небо. Отовсюду слышался лес и его обитатели, журчание ручья булькало фоном. Никакого шторма, никакой бесконечной подводной тьмы. На миг Дьюн решил, что и впрямь умер. Но он сумел приподняться на локтях, помотать головой и узнать в окрестностях тот самый ручей, неподалёку от которого находилась родная нора. Где-то здесь, под одним из камней Сьюл припрятал для него лук. Дьюн встал на ноги, едва не свалился обратно, удержал равновесие и выбрался из канала в просеку. —Эй! — позвал он громко. В ответ лишь щебетали птицы. — Мьюн! Эй! Мальчик сложил ладони рупором и поднёс ко рту. —Э-ге-ге-гей! — эхо разлетелось по лесной чащобе. В ушах отозвался вибрирующий смех. Дьюн дёрнулся. От испуга и ещё от нарастающего гнева. Этот смех он уже слышал однажды и никогда, ни за что более не забудет. Фавн заозирался по сторонам, однако никого, кроме него и белок, среди деревьев не было. —Выходи! — потребовал Дьюн. — Слышишь! Я тебя не боюсь! —Разумеется не боишься… пока, — Повелитель Кошмаров снова зашёлся в смехе. —Тебе очень скоро придёт конец! — Дьюн оскалился и ткнул пальцем на землю. — Так что это тебе следует бояться! —Неужели? — на этот раз голос отчётливо донёсся слева от мальчика. Правда, за одним из деревьев мелькнула рогатая тень. Дьюн побежал туда и на бегу заглянул за дерево. Однако на месте никого не оказалось. Тварь над ним явно издевалась. Дьюн сжал кулаки. —Ты проделал такой большой путь, Дьюн, — невдалеке мелькнул силуэт, который мигом исчез за следующим деревом. — Уверен, что готов к финалу? —О, не сомневайся! — Дьюн бежал со всех ног. — Ещё как готов! На последнем слове он замахнулся и, заглянув за дерево, резко схватил, но в пальцах осталась лишь пустота. Фавн судорожно завертел головой. Следом тень показалась за соседней елью. —Что же ты всё бездействуешь, а? — нотки смеха из голоса пропали. — Я отнял у тебя столько всего. Убил друзей, семью. Наставника. Навеки лишил спокойного сна и спокойной жизни. А ты всё мечешься из угла в угол, словно мышь, что наелась отравы, и гоняешься за моей тенью. Так в чём же дело? Пусть Дьюн заранее знал, что за елью никого не окажется, он быстрым шагом подошёл и заглянул за дерево. Пусто. —На твоём месте мог оказаться кто угодно. Или могло не оказаться вовсе. Считай, тебе просто повезло. —Зато тебе со мной не повезло! — фавн сыпал угрозами, выплёскивал всю ярость, что постепенно накапливалась и грозила перелиться через край, но он раз за разом натыкался на одну и ту же картину. — Как только я доберусь до тебя… Добраться до цели мешали тени. Дьюн ходил от дерева к дереву, медленно уходя всё дальше в лес, но правда гонялся лишь за тенью. Он больше злился и меньше соображал. Дерево — пустота. Дерево — пустота. Силуэт мелькнул у очередной сосны. Дерево — пустота. Дьюн остановился и схватился за голову. —Хватит! — крикнул он ненавистным кронам. — Прекрати! Хватит этих детских игр! Покажись! Где ты?! —О, я везде, и я нигде, — казалось, будто лес вращается. Деревья, зелень и цветы сливались в сплошную лепёшку. Дьюна начало тошнить. — Но если ты так хочешь встретиться лицом к лицу… Голос исчез, на смену ему пришёл другой. До боли знакомый. Он плакал в чаще неподалёку — там, куда всегда уводила дорога к родному дому. Дьюн не сразу распознал голос. Зато, когда плачь проявил себя и сорвался на крик, он без сомнений, без ожиданий наткнуться на очередную издёвку, побежал туда, куда его манили. В самую очевидную ловушку. —Мама! — Дьюн не слышал, как шелестит листва под копытами. Ноги сами принесли фавна, куда нужно. Однако, когда Дьюн выбежал из леса на небольшую опушку, то сразу захотел быть где угодно, но не здесь. В глаза ударил чересчур знакомый вид родного холма. Перерезала глаза сцена, что разворачивалась рядом. Здесь собрались четверо. Две высокие фигуры стояли порознь, ещё одна лежала на траве. У одного фавна шерсть была тёмная, у другой — чуть более светлая. Третий совсем выглядел юным с ярко-голубым подшёрстком. В руке у фавна повис четвёртый участник действа: фавн-подросток, ровесник Дьюна и его близкий друг. —Фьюл! Странно, но Дьюн как будто не услышал сам себя. Везде находилось что-то, что не давало ему говорить. Невидимая преграда. Стоило мальчику выйти на поляну, никто из четверых не обратил на него никакого внимания. Дьюн с надеждой посмотрел на маму. Её лицо, такое живое, было залито слезами. У ног Сьюла лежал перепуганный до смерти Хью, чью мордочку пересекала длинная жирная царапина. Впрочем, ещё больший ужас Дьюн нашёл в лице Фьюла. У шеи друга играл кинжал — тот, который в будущем выручит Дьюна не раз и не два. Сейчас же его прошлый владелец смотрел на маму Дьюна из пелены горечи и отчаяния. —Сьюл, прошу тебя, милый! — мама протянула руки навстречу Сьюлу и медленно, в полуприсед пыталась подойти ближе. — Не убивай его! Ты ведь не хочешь его убивать! Нос Фьюла дёргался, как у загнанного в силки кролика. Паренёк смотрел с непереносимой жутью, зрачки сузились до размера бусинок. Чуть открытый рот посвистывал сквозь щёлку молочных зубов. Фьюл плакал. —Ошибаешься, милая, очень хочу! — со злобой и с не меньшим триумфом ответил Сьюл. — Мне нравится смотреть, как ты плачешь! Мне нравится, как ты умоляешь меня! Если бы ты только знала, сколько я рыдал и умолял тебя не забирать сына! Не гнать меня прочь! Но на тебя плевать. У меня не было Дьюна. У него не будет никого, кроме меня. Услышав это, Фьюл дёрнулся, однако Сьюл прижал его к себе крепче, ещё ближе поднёс нож и шикнул. Жаль, он не видел, как в метре сейчас борется с невидимым барьером его сын, мечтающий спасти друга. Дьюн бил кулаками по воздуху, всякий раз ударяясь о нечто твёрдое и непреступное. Его крики с мольбами Сьюла остановиться никто не слышал. Лицо Дьюна перекосилось в гримасе ужаса и ненависти. Ненависть одолела ужас, когда Дьюн увидел, что произошло дальше. Боясь подойти ближе, мама упала на колени. Сперва Сьюл отступил, на его лице отразилось искреннее удивление, проскочила искра сопереживания. Но вскоре фавн вернулся к былой жажде крови. Мама, смирив слёзы, заговорила с чистейшим отчаянием перед встречей с неизбежным. —Сьюл, ты прав, — голос мамы звучал, как если бы она отвечала малышу на любознательные вопросы. Только здесь ещё звучала искренняя тоска. — Я поступила плохо. Но прошу тебя, умоляю, отпусти мальчика, — она сложила руки к сердцу и улыбнулась в смиренном безумии. — И я останусь. —Обязательно, — шепнул Сьюл. Его существо говорило об его решении. Он поднял Фьюла выше, отчего тому пришлось встать на цыпочки. — Скажи ему, что всё будет хорошо. Поклянись. Как клялась мне в любви. Улыбка застыла на лице мамы, глаза звенели пропастью. —Всё будет хорошо, зайчик, — пролепетала она и добавила. — Клянусь. —Клянусь, я убью тебя! — невидимая стена развалилась, огромный ветер прорвался бурным потоком, сметая всё на своём пути. Он подхватил фигуры и в мгновение ока смёл всех четверых в пыль. Четыре маленькие облачка тут же подорвались ввысь и помчались прочь, пока Дьюн застыл в шаге вперёд и яростно смотрел вслед удаляющимся кошмарам. Страха не было. Сожаление о случившемся гнало страх прочь, прочь и прочь. Ветер стих также внезапно, как и поднялся. Дьюн стоял посреди поляны в полной тишине, даже звуки ненастоящего леса давным-давно смолкли. Фавн испустил последнюю ненависть по направлению потока воздуха, а затем его же собственный немой вопль превратился в радостный смех, сметавший зло и злобу с дороги. Мальчик сделал два-три шага к норе, затем раскинул руки и посмотрел высоко в небо, кружась. Лес кружился над головой вместе с ним. Ещё никогда Дьюн не чувствовал себя таким беззаботным. —Что, не выгорело, да?! — если бы Повелитель Кошмаров был здесь, вне всякого сомнения, Дьюн с гордостью поставил бы ногу на его поверженное самомнение. — Сказал же — я тебя не боюсь! Так что да! Очень скоро тебе придёт конец! Обещаю, когда мы с Мьюном…! Мьюн… Смех потух, он тлел, как тлеют угольки, редкими намёками на полуулыбку в мордочке Дьюна. Имя Хранителя напомнило о шторме, о плане. Радоваться ещё рано. Простыня тревоги накрыла было сердце фавна, но мальчик быстро заткнул её подальше, оставив на поверхности краешек. Фавн провёл рукой по подбородку. В голове созрела неплохая, весьма дельная идея. Быстрее молнии мальчик помчался обратно к ручью. Канал показался ещё из леса. Фавн съехал по каменистому склону, отыскал камень в виде головы медведя и, прыгая с камень на камень, принялся считать. Ещё мокрая после недавнего прилива галька не то звенела, не то хрустела под копытами маленького фавна, однако Дьюн ни разу не сбился со счёта. Наконец он мысленно отметил: «Пятьдесят». Дьюн разворошил нужную кладку и вынул из-под прикрытия новенький лук с вырезанными из дерева мордами диких животных на концах. Фавн провёл пальцами по тетиве, как и в первый раз с восторгом отметил её боевую мощь. Также в кладке лежали стрелы. Мальчик приладил колчан к поясу, после чего развернулся лицом к ручью. —Держись, Мьюн, — Дьюн глянул в открывшуюся бездну. Рядышком раздался плеск воды. Дьюн вздрогнул, уже потянулся за первой стрелой, но внезапно увидел, что к ручью пришёл другой фавн. Он выглядел чуть постарше, чуть выше, его шерсть была немного темнее, однако в целом он вполне сошёл бы за старшего брата Дьюна. Фавн присел низко к воде и умывался. Вид у него был взволнованный, но Дьюн прекрасно знал, почему, поскольку стоило ему взглянуть на пришельца, мальчик узнал его без каких-либо трудностей. Всё та же осунувшаяся мордочка. Всё та же лёгкая сутулость. Всё та же меланхолия во взгляде. —Значит, сегодня? — спросил Дьюн. От неожиданности и испуга Мьюн упал в воду. Кое-как поднявшись и отплевавшись, он отыскал взглядом Дьюна, выбрался на берег и присел, подобрав одно колено. —Да, сегодня, — ответил Мьюн, видимо, больше из вежливости, нежели с искреннем желанием поговорить. —Хорошо, — подбодрил Дьюн. — Великое событие в жизни хранителя. —Скорее маленький праздник, — Мьюн ухмыльнулся с теплотой. —Всем так кажется по началу, — Дьюн подошёл ближе и сел рядом, как если бы ещё тогда они с Мьюном были большими друзьями. —Возможно, — Хранитель стеснительно отвернулся и посмотрел на воду. —И кто же разделит с тобой эту радость? — Дьюн заговорщицки подался вперёд и с ехидным нахальством посмотрел на фавна. —Все мои друзья, — довольно ответил Мьюн. —Хорошо, — Дьюн кивнул и тоже посмотрел на ручей. Сколько мальчик жил, ручей всегда бежал по этому каналу. Вокруг него с упоением разворачивались маленькие радости и большие трагедии, а вода всё текла по камням наблюдала издалека с невыносимым безразличием. Фавн сел так, чтобы копытца омывались холодным горным источником, но где-то под ним, глубоко внизу, разверзлась бездна, зовущая вернуться в трудный бой. У самой кромки воды заиграли солнечные зайчики. Дьюн взял первый камень, который попался под руку и бросил в воду. —Мьюн, — спросил он как будто между делом. — Скажи, — следующий камень отправился в ручей. — Если бы ты умел останавливать время, — ещё один. — Когда бы ты это сделал. Дьюн перестал бросать камни и посмотрел на фавна. —У каждого из Хранителей есть свой дар, — уши Мьюна смотрели вниз. — Честно говоря, я бы не позавидовал тому, кто умел бы такое. —Почему? — Дьюн продолжал спрашивать с искренним изумлением. —Иногда, когда мне особенно плохо, мне хочется вернуться в прошлое. В те дни, когда я был счастлив. Но в конце концов я понимаю: прошлое — оно как песок, — Мьюн запустил ладонь под воду и поднял из-под камней горсть мокрого песка. — Мы ценим в нём только то, что сами хотим оставить, — он поводил пальцами, счищая лишнее. Из безобразной кучи на свет показалась большая фиолетовая ракушка. — И что бы ни случилось, оно всегда будет с нами. Мьюн спрятал ракушку в кулаке, посмотрел на Дьюна. Мальчик задумчиво склонил голову, потом довольный хохотнул. Он тихонько поднялся на ноги, чтобы не потревожить утреннего мира. Отряхнулся. Встал на самый высокий камень из тех, какие имелись неподалёку. Раскинул руки. Взглянув на него, можно было решить, точно он вот-вот взлетит высоко, выше деревьев. Дьюн действительно готовился полететь. —Спасибо, Мьюн, — мальчик выпрямился. — Я рад, что повстречал тебя. Хранитель благодарно и добро кивнул в ответ. Глубокий вдох, и Дьюн толкается и падает спиной вперёд. Вода обнимает его тысячами рук и быстро утягивает на дно. Брызги разлетаются наверху, но Дьюн этого уже не видит. Он стремительно летит вниз, в самое сердце бури, куда его несло безумное течение времени. Света становилось всё меньше и меньше. Тьма надвигалась. Мальчик стремился, как игла огня стремится вот-вот поразить самое сердце. Тьма протянула к фавну щупальца. В бездонной пасти бездны он услышал рёв…

* * *

…шторма, сжимавшего кольцо подобно анаконде, удушающей добычу. За клокотаньем бури раздавался другой рёв — звериный, бешеный, жаждущий с неистребимой кровожадностью убить. В сердце вихря правда бушевал зверь. Огромный, чёрный, извергающий пламя сквозь раны в теле. Его жертвой вот-вот должен был стать молодой фавн. Половину тёмно-голубой морды залила кровь, стекающая из широкой раны на лбу, заливала глаза. Из последних сил фавн возвращался в битву, однако из раза в раз падал под градом ударов лап и их острых когтей. Мьюн свалился на камень, сверху его придавил демон. Хранитель пытался выбраться, как сумел выбраться ранее, однако теперь враг держал крепко. На свободу удалось вытащить только руку. Мьюн махнул запястьем, рассыпая в воздухе сонную пыльцу, но Сохон резко вдарил давящей лапой, отчего Мьюн невольно выдохнул и размяк. Пыльца улетела в шторм, светлячки взрывались и погибали в громадных волнах. —Со… хон…— просипел задыхающийся Мьюн. — Со… хон… —Сохона больше нет, — ответил демон вибрирующим голосом. — Сейчас не станет и тебя. Демон поднял свободную лапу, занёс над лицом Мьюна. Из рассыпающих огненные искры трещин выползла бледная плоская змея, она попробовала на вкус воздух раздвоенным языком, обвила ладонь Сохона и слизала кровь со лба Мьюна. Хранитель почувствовал жгучий мороз, как если бы в рану вдруг насыпали солёного льда. Искуситель выпустил ядовитые клыки и изогнулся для броска. Глаза змеи насквозь пронзила стрела. Тварь истошно зашипела, заметалась в агонии. Из широко раскрытой пасти выплеснулось несколько капель яда. К первой стреле присоединилась вторая: наконечник пронзил бледную чешую. Ещё несколько секунд змея билась из стороны в сторону, затем задрала пасть высоко вверх, испустила дух, повисла на лапе демона и больше не двигалась. Демон с отвращением посмотрел на её труп и отбросил, попутно выискивая нападавшего. Спустя мгновение он заметил мальчика, стоявшего у треугольной глыбы: в руках малец держал лук, на древке которого с готовностью сжимал оперение третьей стрелы. При виде второго фавна демон оскалился, вновь взревел. Его рёв, правда, не смог ни на толику сдвинуть железную решимость Дьюна. Под ногами мальчика лежал заветный посох с Осколком Луны. Дьюн посмотрел на посох свысока и, когда поднимал взгляд обратно на Сохона, встретился с Мьюном. Хранитель бездвижно лежал под массивным пленом, его мордочка не выражала ничего. Внутри у Дьюна всё сжалось, когда Мьюн безжизненно распластался по земле, его голова неестественно приникла к камню. —Кто ты такой, что встал у меня на пути?! — раздался знакомый голос, и Дьюн мигом вернулся к демону. Краем глаза фавн продолжал видеть Мьюна, поэтому без промедлений поднял лук, натянут тетиву и прицелился в Сохона. — Ты просто жалок! Посмотри, Дьюн! Остался совершенно один! Что же ты теперь будешь делать?! Когда Повелитель Снов оставил тебя! Шторм с грохотом врезался в дальнюю грань Каменоломни. Вихрь больше и больше подбирался к центру. От прежней площади осталась треть, и теперь Дьюн тихое рычание разъярённого зверя, готового напасть в любую секунду. Каждый миг был ценен, как никогда. Фавн украдкой глянул на посох. Одно неверное движение, и Дьюн погибнет также, как погиб Мьюн. —Ты знаешь мою клятву, — твёрдо произнёс Дьюн, пока позади нарастала буря. Время утекало. — Я убью тебя! Развернувшись боком, демон прокрался чуть в сторону, при этом не сводя с Дьюна глаз. Когда тварь отходила, Мьюна слегка подбросило и уронило на камень. Надежда, что Хранитель сейчас восстанет, умерла неокрепшей. —И я не один, — жёстко продолжал Дьюн. — Верю, Сохон жив! Его огонь горит! Горит, как никогда! Ничего ещё не кончено! Ловким движением Дьюн подцепил копытом посох и подбросил вверх. Его рука сама собой отпустила стрелу и схватила у основания линзы. Где-то там, за посохом, Дьюн слышал стремительно надвигающийся вопль ярости. Тогда фавн мощным ударом вбил основание посоха в камень, стремглав перехватил лук, снова натянул тетиву и запустил стрелу через Осколок. Из линзы вылетел свирепый электрический разряд молнии. Её наконечник обрисовал ломаную спираль, выпутался обратно в прямую линию и угодил в широко раскрытую пасть демона. Тварь отбросило назад в центр платформы. Сначала раздался долгий кряхтящий вдох. Потом Дьюн увидел, как существо корчится, шатается на четырёх лапах и выблёвывает на камень лаву, змеиную кожу и внутренности. Грудную клетку демона сдавливали судороги, Сохон с ними боролся, но безуспешно. Наконец, когда особенно тяжёлый приступ его заставил срыгнуть наружу все остатки, стекающие струйками меж зубов, он с предсмертным ужасом поднял голову, и тогда ему на плечи кинулся Мьюн. —А это было хорошо сказано, — прошипел Хранитель. Запястья с трудом обвязали широкую шею демона. Сквозь трещины, пасть, чёрные глаза — в самое нутро существа впитывались литры сонной пыльцы. Демон отчаянно пытался сбросить с себя Мьюна, однако на выручку пришёл Дьюн. Мальчик схватил посох, всадил наконечником в сердце Сохона. Во все стороны, куда не посмотри, по стенам ударяли тысячи искрящихся молний, в воде взрывались электрические разряды. Волны вырывались из строя вихря и орошали камень тяжёлыми пластами брызг. Изнутри тела демона стали вырываться белые лучи. На долю секунды всё смолкло. Огромный взрыв разорвал существо на части, ударная волна смела Дьюна и Мьюна с платформы и подбросила ввысь, далеко-далеко над землёй. Фавнов несло порывами ветра навстречу звезде в вышине. Им в спины влетел громкий звук плеска воды. Дьюн обернулся и увидел: кольцо вихря сошлось, и там, где только что была каменная площадь, теперь поднялся столб воды, с граней которого отлетало множество больших капель. Столб распался также быстро, как и появился. Верхушку всплеска пронзила чёрная стрела, мгновенно взлетевшая следом прочь от смыкающегося водоворота. Крик ненависти сорвался до вспышки, и в сторону звезды выстрелил разряд бледной змеи. Промах. Зато следующая и третья и змея промелькнули у Мьюна возле ушей. Дьюн отчётливо услышал гневное шипение. Не мешкая, мальчик выхватил из-за пояса кинжал. —Дьюн, не смей! — приказал Мьюн. Дьюн занёс кинжал для броска, однако в этот момент разряд ударил ему по руке. Фавн невольно разжал кулак. Кинжал завращался в свободном падении. Мимо него то и дело мелькали новые и новые змеиные разряды. Мьюн, кое-как увернувшись, добрался до кинжала. В этот момент чёрная стрела набрала маху, промчалась над Дьюном и вырвалась вперёд. Повелитель Кошмаров схватил мальчика под мышки и постепенно приближался всё ближе к вихрю. —Хочешь меня убить, Дьюн? Придётся уйти вместе со мной, — процедил тёмный фавн. —Значит, не придётся больше цепляться за последние надежды, в отличие от тебя, Мьюн. Родное имя заставило Повелителя Кошмаров перемениться. —Так ты знаешь, — внезапно рот-зигзаг изогнулся в улыбке. — Что ж, ты скоро поймёшь, какого это… —Мне жаль, — ответил Дьюн. — Но я понял уже очень давно. Из полумесяца на груди Повелителя Кошмаров вырвалось лезвие кинжала. Тёмный фавн отпустил Дьюна и схватился за торчащий нож, стискивая зубы в предсмертной судороге. Чёрная вязкая жидкость появлялась меж пальцев, и Дьюн почему-то был уверен, что видит её в последний раз. Из-за плеча Повелителя Кошмаров появился Мьюн. —Кошмары кончились! Счастливые сны! — этот зов разносился по Миру Снов громогласным эхом. Тёмный фавн посмотрел на рану и ухмыльнулся с последним словом: —Крракен… Хвост кометы на его голове потух. Глаза, рот и полумесяц исчезли следом. Чёрная шерсть сначала как будто отслоилась, после чего растворилась в пыль и превратилась в бесформенную массу. Тело Повелителя Кошмаров облекло в облако и унесло на самое дно вихря. Дьюн видел, как водоворот сливается с тёмной спиралью и утаскивает её вглубь. Свет становился ярче. Лунная Дверь приближалась. Дьюн расслабился и поддался течению, как если бы он лежал в реке, и она несла его неведомо куда. Бой кончился. Фавн наконец выдохнул. Его и Мьюна скоро не станет, как не станет и самого Мира Снов, а пока пусть последние мгновения этого удивительного места пройдут под монотонную симфонию разрушения. Дьюн в унисон чувствовал сердцебиение Мьюна. Хранитель раскинул руки, ладони направил вверх и отдавал последнюю сонную пыльцу, что у него осталась. В этот чудесный миг она мешалась в водовороте, как только что мешался прах Повелителя Кошмаров, и разбивала всё на мелкие кусочки. Если в Мире Снов больше не осталось места для хороших сновидений, пыльца помогала не уснуть, но усыпить. Пик водоворота приблизился с невероятной быстротой. На миг света везде прибавилось. Дьюн выдохнул. Свет и тьма столкнулись, и в Мире Снов вдруг всё смело…

* * *

…в пустое бесшумное бельмо. Когда Дьюн открыл глаза, то не сразу смог понять, проснулся он или ещё спит. Стоит на ногах или продолжает парить в воздухе. Куда бы он не посмотрел, везде встречал один и тот же белый холст, который художник поставил на мольберт и лишь собрался, чтобы приступить к работе. Дьюн попробовал сделать шаг. Копыто толкнулось от чего-то твёрдого, но стоило мальчику посмотреть под ноги, как он увидел, что от него бегут едва заметные круги, как на водяной поверхности, хотя никакой воды мальчик не находил. Фавн прошёлся. В груди родилось чувство, как при обыкновенной летней прогулке. В улыбке Дьюн закусил нижнюю губу и побежал. Куда — он не знал. Бежал лишь потому, что он так давно не бегал в своё удовольствие. —Дьюн! — позвали голоса. — Дьюн! Иди к нам, Дьюн! Дьюн огляделся. В этом месте фавн не ощущал ничего: ни тоски, не горечи утраты, ни постоянного страха, — но на глаза выступили слёзы, ведь посреди белого ничего он наконец встретил тех, по кому так долго скучал. Друзья ему махали издалека: Фьюл, Юнн, Хью, — они были здесь. Вместе с ними братик и сестричка. Гьюл и Юлла. Их обнимали. Обнимала мама. А чуть поодаль от фавнов Дьюн увидел высокого, плечистого великана, сияющим янтарём как будто бы маленькое Солнце. Сохон. Шаг за шагом Дьюн вошёл в круг близких. Его тут же принялись обнимать и целовать, тискать, подтрунивать по-дружески. Дьюн отвечал со смехом и с нежностью, с напускной обидой и лёгким раздражением, а по щекам текли не переставая слёзы, которых мальчик уже совсем не чувствовал. —Вы все здесь, — с невыносимой лёгкостью сказал Дьюн — Вы будете со мной? Здесь? —Ещё бы! — воскликнул Фьюл. —Конечно! — согласился Юнн. —Обязательно! — Хью прыгал на месте. —Будем! Будем! Будем! — хором галдели Гьюл и Юллу. —Разумеется, мой мальчик, — Сохон пригладил Дьюну взъерошенную макушку. — Мы никуда и не уходили. Фавн посмотрел на янтарного великана. Его переливающийся янтарь, его кошачьи черты лица, его белоснежная грива всегда защищали Дьюна, всегда спасали, всегда вырывали из лап смерти. Дьюн не сумел спасти Сохона. —Прости, что… что я…— произносить вслух было неимоверно трудно. — Мне жаль, что всё так вышло… —Ты вырвал меня из лап демонов! — Сохон по-настоящему восторгался. — Такое каждому под силу. Не хотелось уходить. Не хотелось просыпаться. Не хотелось покидать тех, о ком видел сны столько долгих, тяжёлых ночей. —Утром вы все исчезните, — Дьюн окинул взглядом семью. —Дьюн, зайчик, — мама присела перед фавном, обняла мягкими тёплыми ладонями его лицо, утёрла его слёзы. — Мой дорогой, прекрасный сынок. Ты не останешься одинок. Я знаю, ты страдаешь и беспокоишься, я чувствую, но прошу тебя, умоляю… Перестань себя мучить. Всё это — лишь сон. Переведи дух. Успокойся. Наслаждайся. Всё это — ради тебя. Слёзы размывали видение в неясную акварельную пелену. —Если бы у меня было сто лет, — мама таяла, подобно снегу. — Все эти годы я отдала бы тебе. Мама, брат, сестра, друзья, Сохон. Их слова становились глуше, их прикосновения слабее, их образы мутнее. Словно круги на воде размывают отражения, они отдалялись, исчезали, пропадали совсем. Но каждого из них Дьюн крепко запер в своём сердце. Так, что ни одно разрушение не могло до них добраться. Никакие кошмары. Никакая смерть. Никакое забвение. Лишь повсеместная белизна распадается на…

* * *

…тонкие серебряные струны, оплетавшие ветви древнего белоствольного дерева посреди зала. Мьюн провёл пальцами по арфе. Заиграла музыка, но за ней не последовало привычного убаюкивающего качания Храма Луны. Фавн убрал руку от струн, окинул взглядом зал и повернулся к небольшому ходу в стене наверху. Этот ход там появился незадолго после того, как у Хранителя появилась невеста. Мьюн поднимался по ступеням и вёл рукой по своду над головой, как по ночному небу. Подъём был невысокий, но всякий раз Мьюну казалось, будто бы он бродит в нём целую вечность. Этот короткий отрезок Хранитель всегда оставался наедине с собой и со своими мыслями. Теперь мысли ушли. Всё, о чём думал фавн — о двери в конце пути. О том, как он отворит её. Он должен отворить её — в этом предназначение последнего мгновения. В комнате было всё по-прежнему. В уголке за дверью соломенное гнездо. Над ним располагается скромное окно в огромный мир. Прямо напротив окна из стены выпирает стол, а всё остальное разбежалось по впадинам плетёного купола: ваза с цветами, бутыль вина, корзина фруктов. Подарки на свадьбу. Посреди уютного домика стояла Глим. Сегодня её платье особенно хорошо подчёркивало прямоту спины, изгибы талии и совсем немного приоткрывало свод округлых ягодиц. Волосы лежали на левом плече, девушка перебирала их, а когда повернулась к фавну, то откинула назад, так, что на секунду они с предательской случайностью чуть показали тонкую гладкую шею. Смотря на любимую, Мьюн ненароком слегка облизал уголок рта, на что она ответила, с искоркой в глазах закусив нижнюю губу. Сегодня она вся его. —Ну вот, я вернулся, — Мьюн откинулся чуть назад и развёл руками. — А ты переживала. Он подступил и обнял жену за талию. —Обязательно было испытывать моё терпение? — Глим положила ладони ему на плечи и обворожительно стрельнула глазками. —В чём тогда азарт? — фавн наклонился и поцеловал её в щёку. Тесно. Нежно. Томно. Между ними промелькнула маленькая вспышка, как когда загорается спичка, начинающая пожар. Мьюн обнял Глим, провёл по её шее ладонью, по спине и обнял за талию, не давая отступить. Но она не хочет отступать, он это ясно чувствовал. Их руки вытянулись лебедем вальса, Глим слегка наклонила кисть точно мёртвую голову птицы, но Мьюн подхватил её и повёл, сделав первый шаг. Это простой танец. Они разучили его, когда готовились к свадьбе. Ведёт то один, то второй, шаги сплетаются в квадрате, такие движения подвластны и неуклюжему школьнику. На празднике станцевать не удалось. Всё случилось уже дома, после торжества, где их всё равно прервали. Как хорошо, что танец никогда не заканчивается. Мьюн тихонько усмехнулся. Забавная всё-таки это штука: всего лишь повод побыть наедине с любовью. Но даже здесь имелись свои правила, обязательства, желания, — словом все, что нужно для загадки. Настоящего таинства. Стоит только его развеять, на свет рождаются тысячи чувств, сомнений, решений, от их избытка хочется смеяться, танцевать ещё и петь… Мьюн запел:

Если б всё вернуть, Я шепнул бы Глим: «Я горжусь тобой! Да, горжусь тобой!»

Он взял любимую за плечи и пропел ей, глядя в глаза:

Если б всё вернуть, Я сказал бы Глим: «Я так рад за тебя! Я так рад за тебя!»

Глим неторопливо закружилась, Мьюн поддался танцу:

Всю тебя, как солнечный зайчик Я ловил бы, словно мальчик! Я бы знал одно — слышен голос твой, Что всегда мне хорошо с тобой!

Вальс набрал обороты. Поддавшись его зову, Глим сорвалась с места и тут же помчалась из комнаты во тьму. Мьюн догнал её во мраке, крепко обнял, и голосами, полными тоски, они вторили друг другу:

И шепнёшь ты мне: «Мне так жалко, что Мы не те с тобой, кем могли бы быть…» Скажешь ты в слезах: «Как печально, что Мы не те с тобой, кем могли бы быть…»

Мрак разорвала буря. Мьюн и Глим стояли в эпицентре шторма, и именно здесь, в сердце хаоса, случилось их настоящее признание. Фавн подхватил за руку девушку, вдвоём они обернулись умирающим лебедем и закружились в танце, который разгонял разрушительные волны вплоть до звёзд и неба. Они вальсировали в бурю, волны обнимали их лепестками смерти, шаг за шагом в танце вспыхивали слёзы, крики, мольбы о прощении. Мьюн страстно прижал к себе Глим, отпустил — снова круг, — и кажется, шторм поёт громом с ним:

Если б всё вернуть, Я смирил бы злость! Я не дал бы ей Овладеть собой!

Не пришёл к тому, Что я сделал! И откуда мне Нет пути назад!

Руки Глим выскользнули из его ладоней, когда внезапно вихрь, подобный занавесу, поднялся и оголил скрывавшуюся за ним завесу темноты. Девушка удалялась, Мьюн шёл следом, как будто мог её вернуть, но не смел. Снова её голос повторяет его слова:

Но всё так, как есть… И так стыдно, что Мы не те с тобой, кем могли бы быть. Но всё так, как есть… Как печально, что Мы не те с тобой, кем могли бы быть.

Но Глим угасала, угасал и её голос. Мьюн всё пел и пел в надежде, что она вот-вот обернётся, посмотрит, поговорит. Но всё, что ему оставалось — лишь подать на прощание руку и держать на ладони далёкий огонёк её тепла, что в темноте закрывался веками засыпающего чуда. Фавн поднёс ладонь к сердцу и из последних сил, как если бы ему больше никогда в жизни не пришлось слышать собственный голос, произнёс:

Но всё так, как есть… Как печально, что Мы не те с тобой, кем могли бы быть.

Потом Мьюн проснулся.

* * *

Они лежали посреди огромного начерченного символа, рядом стояла ваза с кровью, лежал посох, а в нём — лунный камень, вложенный в линзу на конце. Рассвет застал эту картину в полной безмятежности. Шары под потолком как бы невзначай медленно засветились. Подземелье наполнилось утром. Фавны ещё немного побыли каждый в своём сне, а потом один из них открыл глаза. Мальчик сел на траве и осмотрелся. Пещера была ровно такой же, какой он со старшим фавном её оставили. Конечно, к чему бы ей меняться? Однако в груди сводило чувство, точно он прожил самую долгую из всех жизней, какие приходилось переживать во снах. Мальчик пересел на колени, почесал макушку, стараясь вспомнить, что видел в другом мире. Тщетно. Никаких воспоминаний, только чистое ощущение триумфа, умиротворения, любви и счастья. Всего-навсего отблеск пустых сновидений, в которых он, кажется, жил по-настоящему. После сна на глазах лежало бельмо. Его мешающая субстанция наводила к неясным образам. Фигуры видны, но, к сожалению, лица полностью стёрты. Дьюн отнял руки от головы. Каменный великан. Фавны. Среди них его ровесники и младше, и женщина, к которой мальчик испытывал совершенно странное отношение. Он напрягся, но сон продолжал улетучиваться, а фавн продолжал упускать что-то большое и очень значительное. Рядом послышалось мучительное дыхание. Мьюн тоже проснулся. Кое-как он перевернулся на бок, подпёр голову рукой, приподнялся, поднял взгляд на Дьюна. Как только мальчик увидел глаза Хранителя, последние надежды всё вспомнить рухнули: в лице Мьюна фавн видел такое же смятение, какое сам испытывал. —Дьюн… Неожиданно Мьюн, обхватил рукой горло и скорчился. На помощь пришёл Дьюн. Мальчик подполз к Хранителю на коленях, с секунду глядел в лицо, а потом они приподнялись и так же, стоя на коленях, обнялись. —Всё кончилось? — спросил Дьюн, утыкаясь старшему фавну в плечо. —Да, мой мальчик, — Мьюн обнимал мальчика так крепко, словно любой мог оказаться ложью, где Хранитель терял ненавистно любимого фавна. Молчание давило нестерпимой болью. Вокруг ощущалась растерянность. —Что там было, Дьюн? — не выдержав, спросил Мьюн. —Там? — удивился Дьюн. —Ты что-нибудь помнишь? — в голосе Хранителя прозвучала надежда. — Из нашего сна? Посмотрев на пальцы, перепачканные в саже, Дьюн помотал головой. Со стороны тента послышались торопливые шаги. Точно камушки бренчат друг о друга. Сплин всю ночь спал за столом, а теперь соскочил с табурета и скорей бежал поприветствовать друзей. Первым он обнял Дьюна, потом тихо подошёл ко Мьюну. И тоже обнял. —Я так за вас переживал, — сказал демон с даже с лишними эмоциями. —Но, мы…— горько признался Мьюн. — Всех, кого мы знали, все, кто был нам дорог, все они… Он почти сорвался. Тогда Сплин отпустил Хранителя и произнёс. —Это не страшно. С вами всё в порядке — вот, что главное. Снова объятия, за которыми Дьюн наблюдал, немного щурясь. В глаза то и дело била непривычная переливающаяся рябь. Когда мальчик осознал, в чём причина, он резво поднялся на ноги и посмотрел перед собой. —Мьюн, — фавн позвал Хранителя. — Река. Мьюн обернулся, вместе с ним на реку посмотрел и Сплин. Раскинувшаяся по подземелью река сверкала кристально чистой рябью солнечных зайчиков, в чьей игре купалось белоснежное отражение сводов пещеры. Со склонов её питали водопады, вдалеке виднелся исток, приносящий воды из земель горы, в противоположной стороне под отвесным уступом проглядывалось устье. В нём река бултыхалась, качалась, нагоняла волны и как непослушная рогатая бестия нехотя забиралась под скалу. Одним взглядом окинуть всю её широту не получалось. Втроём они вышли на берег, где Мьюн рухнул на живот, отчего сами Дьюн и Сплин перепугались, потом припал к воде и заглянул на дно. Из реки ему в глаза смотрел он сам. Немного погодя, Дьюн тоже опустился на колени перед рекой, наклонился, сложил ладони лодочкой и зачерпнул из реки. Вода была сладкой, прохладной. Напившись, мальчик зачерпнул ещё и умылся. Мьюн с ним согласился. У обоих шерсть на лицах собралась в пучки, с которых текли тоненькие трели мелких капель. Дьюн наблюдал за разбегавшимися кругами на воде. В просторе реки они выглядели мелким замыслом. —Так тихо, — удивился мальчик. Правда, с поверхности не доносилось ни звука. Он посидел в молчании и спросил. — Что будет теперь? Под боком присел Сплин, свесил ноги с берега и беззаботно откинулся на выставленные назад руки, подставляя личико свету. —Я знаю, — сказал он с искренней простотой. — Сегодня вы отдохнёте, у вас выдались очень тяжёлые дни. Вы будете слушать тишину, говорить о чём угодно, рассказывать истории. Вечером я позову вас на ужин, а после мы все вместе встретим закат. Ваш сон будет лёгким и безмятежным. Вы наберётесь сил. А наутро вдруг решите: отныне каждый ваш день может быть таким, как вы хотите. И вы снова будете делать то, чего душа пожелает. Играть в игры. Гулять, дышать свежим воздухом. Каждый новый миг будет полон открытий. И никто не посмеет отнять у вас это. Обещаю, друзья, я буду рядом, когда вы попросите о помощи. Дьюн посмотрел на Мьюна и встретился с необычайным сиянием доброты в мордочке фавна. Хранитель лежал на траве, довольствуясь чистой водой и тёплым светом, в нём виделось долгожданное наслаждение. Будто сама душа оголялась, мчась навстречу забытым детским радостям. Мальчик закрыл глаза и глубоко вздохнул. Что ж, пусть так оно и будет.