(Не)правильное

      Тяжёлый мокрый снег бил в лицо, оседал в волосах и неспешно таял. Погода в Нью-Йорке в конце февраля не радовала и, судя по прогнозам, в ближайшие несколько дней и не собиралась. Джеймс поправил на плече перекрутившийся ремень кейса с винтовкой, бросил взгляд на Стива: тот шёл рядом, молчаливый и уставший. В подсознании щёлкала привычная последовательность: доложить о выполнении задания, дать оценку своей эффективности, проанализировать возможные ошибки и, если куратор сочтет нужным — понести наказание. Но Джеймс молчал, знал, что Стиву не понравится, если он вот так беспричинно начнёт доклад. Они уже говорили на эту тему. Если Стиву понадобится отчет после миссии — он его сам попросит. Всё. И, конечно же, Стив не стал бы его наказывать и никому не позволил бы. Об этом Джеймс даже не заикался, знал и сам. И всё равно в голове настойчиво зудело «доложить, доложить, доложить». Джеймс ненавидел больше всего на свете отголоски Гидры внутри себя. Если бы это помогло, он бы резал по живому, лишь бы вырвать вместе с плотью, уничтожить. Но то, что оставила Гидра после себя сидело в нём слишком глубоко — не дотянуться. Оставалось только учиться с этим жить, контролировать.       Его новый психотерапевт, Элиза, утверждала, что последовательность действий, вбитая в подсознание и доведённая почти до уровня рефлексов — это круг. Замкнутый цикл, который Джеймсу внушили проходить от начала до конца в определённых обстоятельствах. «Выйти из круга куда проще, чем это может показаться, Джеймс. Всего лишь шаг в сторону — и ты размыкаешь привычную цепочку. Делай что-то, что не впишется в заданный алгоритм, будет ему противоречить — и ты его разрушишь».       «Херня какая-то», — подумал Джеймс, но через два дня, когда внутри всё закипало от старых — гидровских, черт побери! — привычек, он решился «выйти из круга». Для этого потребовалось совсем немного усилий: сразу после миссии тайком от всех коснуться кончиками пальцев тыльной стороны ладони Стива, погладить, ощутить жар ответных прикосновений. Сущая мелочь, которая тут же устроила переворот в душе и в мыслях.       В Гидре Джеймс ненавидел чужие прикосновения. Даже врачей и обслуживающий персонал едва терпел. Что уж говорить об ублюдочных кураторах, каждый из которых внушал лишь омерзение. Джеймс тогда, по сути, не владел ничем, даже своим телом в полной мере не распоряжался — и чужие прикосновения жалили, клеймили несвободой ещё больше. А ещё он инстинктивно их боялся. Боялся любой близости, которую ему могли навязать, и уж точно никогда, ни за что не решился бы на неё по своей инициативе.       Поэтому, когда он сам прикоснулся к Стиву — нежно, легко — и получил ответный отклик, круг тут же разомкнулся. Стив — не куратор, он — командир лишь на заданиях и в остальное время мог быть для Джеймса кем угодно. Другом. Любовником. Любимым. Он и был всем сразу. И близость с ним давно уже не вызывала панических мыслей, желания сбежать, напротив, в неё хотелось окунуться. Она ощущалась безопасной, целебной — полной противоположностью того, что Джеймс испытывал в Гидре. Выйти из круга и в самом деле оказалось просто, пусть первая близость со Стивом и запомнилась страхом перед рассветом и горьким-горьким отчаяньем. Но ещё была упоительная нежность, которую Джеймс совсем не ожидал в себе отыскать. Из сердца как будто рывком вытащили ледяной осколок: вместе с острой болью пришло тепло. И стало так плохо и хорошо одновременно, что Джеймс едва не задохнулся. Стив был доверчиво отзывчив, и очень хотелось сделать хорошо — не себе, ему. Хотелось отдать как можно больше, да вообще всё, пока у них ещё оставалось какое-то время на двоих. Ответные прикосновения Стива причиняли почти физическую боль, Джеймс ощущал себя грязным, недостойным, в особенности из-за того, что предстояло сделать для спасения Бекки. Но отказаться от этой близости не мог, он как будто голодал по ней всю жизнь (теперь Джеймс твёрдо знал, что так и было) и она успела превратиться в такую необходимость, что рассудок попросту отказывал. Та ночь могла стать последней. Не стала — и Джеймс готов был благодарить за это хоть Бога, хоть Дьявола, потому что это чудо, которое он не заслуживал, но оно всё равно случилось.       В подымающемся наверх лифте Джеймс привычно взял Стива за руку — и хоровод тяжёлых мыслей разомкнулся, уступая место более простым и спокойным.       — Замёрз? — вопрос слетел с губ сам собой.       Стив с лёгкой улыбкой покачал головой. Его пальцы были прохладными и влажными от растаявшего снега. Джеймс сжал их в своих, стараясь согреть. По правде, у него самого озябли руки. По правде, в этом жесте вообще не было никакой необходимости: Стив давно не болезненный парнишка, способный слечь на недели с температурой из-за такой ерунды, как прогулка в сырую погоду. Но это был ещё один из многих отголосков прошлого, с которым Джеймс ничего не мог поделать. И даже не пытался. Ему нравилось иногда видеть в Стиве ясноглазого парнишку из почти что другой жизни, нравилось заботиться о нём, как будто он ещё в этом нуждался. Это наполняло Джеймса странной приятной тоской.       В тесной прихожей квартиры Джеймс поставил футляр с винтовкой в угол. Стив несколько дней назад предложил переехать — частично — в Бруклин, но они оба пока обдумывали эту мысль. Осесть с концами, конечно же, не получится, не с их образом жизни, но всё же… Это были бы свои — относительно родные — стены по сравнению с чужой съёмной квартирой. Джеймс не чувствовал себя готовым возвращаться в место, где хранилось много памяти о нём прошлом, но это и подстёгивало согласиться: вряд ли он вообще когда-то будет готов. Нужно просто решаться.       Джеймс собирался расстегнуть на себе куртку, но Стив опередил его, шагнул так, чтобы оказаться почти вплотную, потянул за бегунок молнии вниз.       — Я скучал, — шепнул он и мазнул по губам лёгким, дразнящим поцелуем.       — Я был рядом, — ответил Джеймс с усмешкой, позволяя стащить с себя куртку. Влажные волосы упали на плечи, холодя обнажённую шею.       — Это другое, — отозвался Стив, и Джеймс поймал его, положил металлическую руку в кожаной перчатке на короткостриженный затылок и притянул для более глубокого поцелуя: нечего дразнить.       Существовала целая куча дурацких условностей, из-за которых на людях они не могли позволять себе никаких «вольностей». Например, то, что образ Капитана Америка должен был оставаться чистым и непорочным. Ещё одна икона, только не религиозная, а национальная. Джеймса бесило это до зубного скрежета, ведь за рафинированным образом героя мало кто видел живого человека, прекрасного, но не святого. С другой стороны, собственник внутри Джеймса радовался, что он — один из немногих, кто знал настоящего Стива Роджерса. И то, что было между ними, хотелось сохранить — укрыть — ото всех. Не потому что стыдно — пусть моралисты идут нахрен! — а потому что слишком дорого, интимно.       В зал они не вошли — ввалились — целуясь, прижимаясь друг к другу. В общем-то, ещё минут десять назад Джеймс думал, что они оба слишком устали для секса, но Капитан Америка умел воодушевлять не только болтовнёй и безрассудным героизмом. И не только на боевые подвиги.       Они раздевали друг друга быстро, лихорадочно, как вдруг Джеймс поймал себя на мысли, что хочет по-другому. Медленно-медленно. Порой ему казалось, что их жизни, как тот роковой поезд, слишком быстро несутся неизвестно куда. Может быть, в обрыв. Может быть, к конечной остановке. Думать внятно об этом прямо сейчас не получалось, но на уровне инстинктов что-то затребовало замедлиться, растянуть момент близости, впитать всё происходящее как можно глубже. Джеймс легко перехватил руки Стива, стаскивающие с него брюки, прижал к бёдрам, впитывая тепло ладоней, и погладил костяшки пальцев:       — Как насчёт горячего душа?       — Только за, — улыбнулся Стив, позволяя стащить с себя свитер, и многообещающе сказал: — Но постарайся в этот раз держать себя… на ногах.       — Здесь должна быть шутка про твою сногсшибательность, — сказал Джеймс, притягивая Стива к себе, и, легко прикусив мочку левого уха, продолжил: — но ты плохо себя вёл и не заслуживаешь её.       Где-то неделю назад Джеймс поскользнулся в душе и сорвал к чертям штору в попытке удержать равновесие. Стив благородно поймал его и совсем неблагородно заржал. Джеймсу было даже жаль, что о той части кэповской натуры, которую коротко можно охарактеризовать как засранец, нигде не пишут. Она занятно сочеталась с «примерным мальчиком».       Стиву передалось настроение Джеймса: под струями расслабляюще горячей воды они целовались долго, лениво, неспешно намыливая — по большей части лаская — друг друга. И дышали, казалось, тоже медленно-медленно. Ладони у Стива были большими, мозолистыми — особенно правая, в которой он часто сжимал ремни щита — и очень чуткими. Он гладил шрамы на стыке живого тела с железом с особой нежностью, как будто желая стереть. В общем-то, на Джеймсе затягивались любые раны без следа, кроме этих. Бионика отвергалась живым телом, поэтому не подходила для обычных людей. С учётом повышенной регенерации Джеймса технологичному протезу вполне удалось прижиться, но шрамы на границе с ним так и не исцелились и частенько напоминали о себе притуплённой, ноющей болью. Стив как будто знал о ней, пытался забрать. Руки Джеймса тем временем вполне уверенно — пусть и неторопливо — скользили вниз по чужому рельефному животу к цели — очень возбуждённой и заманчивой. Стив охотно качнулся вперёд, попал в захват пальцев. Джеймс сделал несколько плавных, размеренных движений вверх-вниз по всей длине, на что Стив зажмурился, закусил губу — и всё равно не удержался, застонал. Он посмотрел из-под длинных светлых ресниц расфокусировано, пьяно, и хрипло попросил:       — Подожди. Лучше повернись.       — Как же ты любишь командовать, а, — совсем неубедительно возмутился Джеймс.       Он мстительно обвёл головку члена большим пальцем, наблюдая, как лицо Стива искажается под натиском удовольствия.       — Люблю, — согласился тот хрипло, горячо, как будто имел ввиду вовсе не свою привычку раздавать ценные указания, а самого Джеймса и то, что он с ним проделывал.       И Джеймсу понравилась эта двусмысленность. Он послушно отпустил чужой член — хотя прямо сейчас поменять правила игры, подчинить Стива себе ничего не стоило — и повернулся спиной. Взял на заметку: в другой раз всё-таки отыграться, чисто из принципа.       Стив бережно убрал мокрые длинные волосы Джеймса влево, обнажая шею, поцеловал за мочкой уха, прижался всем телом, совсем легко подтолкнув вперёд. Джеймс упёрся ладонями в стену душевой для устойчивости, которой сейчас сильно не хватало. Он медленно, мучительно плавился от близости со Стивом и бьющих по телу струй горячей воды.       — Не сногсшибательный, говоришь? — услышал Джеймс над ухом.       «Да ты издеваешься!» Джеймс шевельнул губами, беззвучно выругавшись. Мозолистые руки мягкими массажными движениями разошлись по спине, лаская, разминая; твёрдый член прижимался, притирался к заднице. Всего этого стало так много, что рассудок стремительно уплывал, оставляя одно лишь голодное желание. Было невыносимо хорошо и ещё невыносимее хотелось большего. А Стив издевательски не торопился переходить к этому самому большему, лаская садистки неторопливо, обстоятельно. Джеймс не утерпел, опустил правую руку, собираясь помочь себе сам. Стив перехватил его запястье и вернул на стену неожиданно властно, но тут же смягчился, погладил пальцы, поцеловал плечо.       — Подожди, — так нежно, что куда там отказать.       Джеймс со слепой покорностью кивнул, чувствуя себя зависимым, полностью присвоенным. И это единственная несвобода, которая не пугала его ни капли, не казалась чем-то неправильным. Стиву он бы доверил что угодно. Всего себя — и подавно. Знал, что и Стив ему — тоже.       — Как ты хочешь? — услышал Джеймс вопрос.       Он не сдержался, повернул голову с чуть ошалелой улыбкой:       — Ты вроде ясно дал понять, как хочешь ты. Я не против. Точнее всеми частями тела за.       — Вот как?       Джеймс тут же получил благодарный, страстный поцелуй. После — Стив подготавливал его долго и медленно, и так же мучительно неторопливо, осторожно поначалу брал, одной рукой переплетая пальцы с Джеймсом, вжимая его раскрытую ладонь в стену; другой — лаская в такт. Всё ощущалось так остро, запредельно, что казалось, больше уже не выдержать. Но темп ускорялся, удовольствие становилось всё более ярким, балансировало на тонкой грани с болью. Джеймс захлёбывался стонами, просил ещё, как будто мало; безнадёжно растворялся-терялся в ощущениях и горячем-горячем чувстве. К Стиву. Он любил его так сильно, что, казалось, эта любовь могла убить. Под плотно сомкнутыми веками темнота постепенно накалялась до ослепительно белого, а затем последовал взрыв. Джеймс излился первым, и когда Стив вышел из него, он перевёл дыхание и довёл его рукой до разрядки, медленно глубоко целуя. Губы дрожали, ноги — едва держали. По телу разливалась теперь уже совсем другая усталость — сладкая. Джеймс отстраняться не спешил, расслаблено опустил голову, уткнувшись губами в основание шеи. Стив обнял в ответ, пробежался пальцами по позвонкам.       Ночью, лёжа в кольце горячих крепких рук, Джеймс всё-таки решился на разговор, который долго откладывал, понятия не имея толком ни как к этому самому относиться, ни как рассказать Стиву. Не уверенный, что его слова банально не проспят, он нарушил молчание:       — Знаешь, один мудак сказал, что нас ждёт чертовски долгая жизнь.       — М-м-м, — сонно пробормотал Стив, поворачивая голову к Джеймсу. — Что ещё за мудак?       — Сти-и-ив, включай соображалку.       Тот протестующе вздохнул, а через несколько секунд вздрогнул всем телом:       — Это ты сейчас о Золе говоришь?       — О нём самом, — мрачно сказал Джеймс.       Само это имя, как и воспоминания о его носителе, подымали внутри кипящую злобу, а ещё — разъедающую горечь. Месяцы назад смотреть в лицо человеку, из-за которого вся жизнь рассыпалась на куски так, что до сих пор не собрать, было странно, сюрреалистично. Джеймс тогда едва не спросил у него «Почему я?», но сдержался. Он и так знал ответ: выбор Золы, выбор сыворотки — случайность, не более. Человек с крысиным лицом смотрел — и говорил — с Джеймсом, как с «неблагодарным творением». От этого было противно до одури, но в то же время… «Гидра тебя не создала. Она использовала тебя», — вспомнились слова Стива — и он ведь был абсолютно прав. Джеймс почувствовал уверенность в себе, хрупкую, но всё же. Он ведь смог, отстоял свою свободу, а чёртов гений проиграл и будет гнить в одиночной камере до самой смерти. Джеймс сказал об этом Золе, не без удовольствия считывая его страх и горечь отчаяния. «Теперь ты знаешь, каково было мне», — подумалось ему тогда. В конце-концов он имел право на злорадство. А затем Зола рассказал о «даре», который Джеймс не оценил, и без сюрпризов не обошлось.       — Ох, ладно. И «чертовски долгая жизнь» — это примерно сколько?       — Никто не знает точно. Но, в несколько раз дольше, чем среднестатистическая. Примерно. Если этот уродец не наврал, конечно.       Стив несколько секунд помолчал, раздумывая над чем-то. Затем спросил:       — Тебя это пугает?       Джеймс помедлил с ответом. Признаваться в этом не хотелось, но врать Стиву — ещё больше. Да и не имело смысла.       — Да, — сказал он. — Просто это… Очередное безумие, пожалуй. Все вокруг будут стареть — родители, Бекки и Коул, Пегги, остальные — а мы — нет. Не так, точнее. И… Я в растерянности, честно говоря. Думать об этом так странно, — Джеймс беспомощно замолчал.       Даже в этом — ненормально долгой в перспективе жизни — они оказались связаны, как единое целое, константы друг для друга. Сложно после такого не верить в причуды судьбы. И Джеймс был благодарен за них.       — Да уж. Есть такое, — согласился Стив, и тон у него был тоже немного ошарашенным. — Но… Я думаю, что нужно просто жить, а время всё расставит по местам. Мы справимся, Бак, вот увидишь.       — Ага. Капитан Мотивация на связи. А я чуть не забыл, с кем имею дело.       Джеймс мягко поцеловал Стива в губы, не давая шанса на ответную колкость. От сердца и вправду отлегло. Справятся. Вместе — справятся. Джеймс тоже в это верил.       — Я люблю тебя, — прошептал он в приоткрытые влажные губы.