(Не)правильное

      Через дверной проём Джеймс видел тесную комнату. Кровать, угловой письменный стол, настенные полки с книгами, фотографиями и моделями самолётов; шкаф для одежды, дверки которого сверху-донизу украшали красотки с пин-ап плакатов. Синие шторы на окне были раздвинуты, и тонкий тюль пропускал много света. Всё так знакомо — и в то же время пугающе далеко, оставлено в прошлом, в которое Джеймс не хочет (не может на самом деле) вернуться. Он сделал шаг вперёд, заходя внутрь. Зажмурился — слишком светло, слишком много воспоминаний. В комнате практически ничего не изменилось с тех пор, как он ушёл на войну, как будто никто не касался ничего в ней, что, разумеется, не было так: вокруг ни пылинки. Мама часто здесь убирала. И плакала раньше, наверное, тоже часто.       Джеймс заморгал, чувствуя, как в сердце что-то колет, а глаза жжёт. Он поставил пустую картонную коробку на пол, перевёл дыхание. В родительском доме за прошедшие полтора года он был пять раз, в своей комнате — впервые. Джеймс твёрдо знал, что хочет сделать, и это придавало сил.       Он взял с полки жёлтую модель самолёта. Когда-то в детстве он и Коул мечтали стать лётчиками. Небо манило, хотелось оказаться к нему как можно ближе. Давным-давно, в смутном воспоминании отец где-то в поле посадил Джеймса на плечи, и тот расставил руки в сторону, представлял, будто летит. Позже появились совсем другие мечты, теперь он и вовсе не любил высоту. Падать страшно, разбиваться — чертовски больно.       Пальцы разжались, и жёлтый самолёт спикировал вниз, с глухим стуком упал в коробку. Джеймс взял в руки следующий — красный, чуть поменьше, легко умещающийся на ладони — хотел бросить следом, но услышал приближающиеся тяжёлые шаги. Обернулся. В дверном проёме появился отец: в белой рубашке с закатанными рукавами, черных брюках на подтяжках.       — Не передумал? — обречённо спросил он, опираясь плечом о дверной косяк.       — Не-а, — бодро ответил Джеймс и бросил самолёт в коробку. — Ни за что.       — Твою маму это расстраивает.       — Она поймёт. Я не хочу, чтобы эта комната и дальше оставалась неприкосновенным музеем. Ни к чему это.       — Ты мог бы в ней жить. Или хотя бы оставаться ночевать.       — Я живу на соседней улице, пап. — Джеймс принялся складывать в коробку фотографии в рамках: семейный снимок, где он с Коулом ещё времён детского сада, а Бекки и вовсе маленький свёрток на руках у матери; несколько школьных времён, портрет в военной форме и фуражке.       Джеймс нахмурился, разглядывая своё улыбчивое лицо на последней фотографии — как же ему не хватало этой душевной лёгкости временами! — и спокойно опустил вместе с остальными в коробку.       — И нечасто же ты там бываешь, — заметил отец, поскреб большим пальцем подбородок, поросший густой чёрной с проседью бородой.       Джеймс тяжело вздохнул, догадываясь, в какое русло вот-вот свернёт разговор — и очень этого не хотел. Он со Стивом вернулся в Бруклин, вместе они навели порядок в его старой, заброшенной на годы квартире, сделали ремонт. И всё же, несмотря на официальное возвращение домой, жить там получалось урывками. Гидра оказалась предсказуемо живуча: мало было её извести в Америке, когда она успела опутать едва ли не весь мир. Вскоре после поимки Золы и части его сообщников расформировали СНР. И тут же по инициативе Пегги был основан ЩИТ. Гидра умела просачиваться буквально повсюду, поэтому участников отбирали с особой осторожностью по принципу: лучше меньше, но самых надёжных. Большинство ожидало, что Стив возглавит ЩИТ, но он отказался от должности директора в пользу Пегги Картер, сказал, что всегда восхищался её мудростью, дальновидностью и умением принимать здравые решения даже в самых критических ситуациях. Говард Старк стал вторым, кто тут же поддержал её кандидатуру — и процесс был запущен. Многие, конечно, поначалу видели в Пегги в первую очередь хорошенькую женщину и лишь потом всё остальное, но она и не подумала упускать возможность доказать, чего на самом деле стоит. И вполне успешно справлялась с этим.       Джеймс также не упустил момент и выдвинул свою кандидатуру и на членство в ЩИТе, и на место среди Воющих коммандос. Нахально, будто в шутку, но на самом деле внутри у него всё похолодело от волнения в ожидании вердикта. На словах о самом лучшем снайпере Стив предсказуемо закатил глаза и всё же с едва заметной грустью дал своё согласие. И если о ЩИТе родителям естественно не было ничего известно, то о возвращении Джеймса в коммандос они знали. Об этом даже в газетах писали, приукрашивая и щедро сдабривая пафосом. Джеймс эти статьи не читал, становилось противно: правды там не было, только ложь, которую он сам когда-то разрешил.       — Возможно, в будущем получится чаще, — ответил Джеймс после небольшой заминки.       — Знаешь, — отец в задумчивости запустил пальцы в седеющие волосы, приглаживая; наморщил лоб, — когда я вернулся с войны, было тяжело до конца понять, что всё и в самом деле закончилось. Твоя мама очень мне помогла, стала отдушиной. Затем у нас появился ты — и я окончательно понял, что жизнь, она продолжается. А ты как будто с одной войны вернулся, чтобы сразу уйти на другую.        Джеймс покачал головой:       — Это не так, пап. Война давно закончилась, и для меня тоже. А то, что сейчас… Мне это нужно: быть в команде, быть полезным, бороться. Я иначе не смогу, руки опустятся… И ты не думай, что я от вас сбегаю. Это не так. Я просто не могу играть в игру «как раньше» — как раньше уже ничего не будет. Я изменился, всё вокруг изменилось. И здесь, — Джеймс окинул взглядом спальню, — тоже давно нужны перемены. Моему будущему племяннику или племяннице нужна детская. Кстати, Стив уже согласовал со Сьюзен и Коулом дизайн: вместо новых обоев разрисуем стены ярко.       Брат с женой ждали ребёнка через пару недель, в начале августа. Когда Джеймс узнал эту новость, он наконец понял, как распорядиться комнатой, которая и вправду давно превратилась в музей. Бекки и Стив тут же радостно поддержали идею сделать там ремонт под детскую. Джеймс для себя решил, что это станет ещё одним шагом вперёд и для него, и для родных. Он не хотел, чтобы они знали о его ночных кошмарах, а комната вся дышала будоражащими воспоминаниями, поэтому ночевать в ней он всё равно бы не стал. К тому же засыпать и просыпаться в объятиях Стива давно успело стать привычкой-потребностью.       — Национальный герой будет разрисовывать нам стены? — скептично поинтересовался отец. — Считаешь, что это и в самом деле допустимо?       — Ты этого национального героя грозился когда-то выпороть со мной за компанию. — Джеймс скрутил несколько журналов разной тематики в трубку и отправил в мусорное ведро.       — Вы были теми ещё сорванцами.       — Не спорю, — Джеймс принялся укладывать книги в коробку. — Я просто…       Он замялся, вздохнул. О Стиве хотелось сказать так много. «Если бы не он — я бы не справился». «Он — моё всё». «Я люблю его, и всегда любил». Ничего из этого Джеймс вслух не произнёс, подозревая, что если скажет, то, скорее всего, останется непонятым. Но и ложь чертовски утомила. Джеймс облизал сухие губы и совершенно искренне договорил:       — …Хочу, чтобы вы знали — он тоже моя семья. Не нужно относиться к нему, как к чужому, пожалуйста, только из-за того, что… — Джеймс пожал плечами, легонько улыбнулся, — этот придурок умудрился превратиться в национально-патриотический бренд, и ремня ему уже так легко не пропишешь.       Отец усмехнулся и после короткой заминки сказал:       — Всё вокруг так меняется. К некоторым вещам трудно привыкнуть.       — Я понимаю.       Его самого пару месяцев назад ошарашила новость о том, что Бекки обручилась. Он, конечно же, понимал, что сестра совсем взрослая и очень самостоятельная, но какая-то его часть всё ещё видела в ней девчонку с забавными хвостиками и, как ни оберегай, вечно сбитыми коленками. И всё же Джеймс был рад за неё, искренне надеялся, что это то решение, о котором она никогда не пожалеет. Женихом оказался парень, с которым Бекки когда-то едва не рассталась из-за нелепых пересудов о её романе со Стивом. Когда необходимость скрывать правду исчезла — они смогли наладить отношения.       — Скажи мне, Джеймс, ты счастлив?       Вопрос застал врасплох. Обычно, у него спрашивали в порядке ли он, и на это было так просто — привычно — отвечать короткое и не такое уж и честное «да». Ночные кошмары никуда не делись, хотя и стали сниться немного реже. Память так и осталась разрозненными урывками, пусть многое кое-как получилось осмыслить, уложить в общую картину. Случались «плохие» дни, когда охватывала страшная апатия, заставляла тонуть в депрессии и тяжёлых мыслях. Хватало проблем, о которых приходилось говорить с психотерапевтом (Джеймс сам принял решение ходить на сеансы снова, когда в один из таких «нехороших» дней без особого повода сорвался на Стива). Всего этого было так много… Но и хорошее, хорошее тоже было и ощущалось невероятно ярко, целым спектром красок. У Джеймса будто открылось второе дыхание: он жил жадно, ненасытно. И любил точно так же: отдавая всего себя, и получая взамен ровно столько же. Чувства к Стиву временами напоминали фейерверк, потому как внутри всё взрывалось искрами, напрочь сносило голову; а временами они походили на уютный согревающий огонь в камине, дарящий спокойствие. И всегда и то, и другое ощущалось чем-то запредельно прекрасным.       Ещё были встречи с семьёй, свободные вечера с коммандос за выпивкой и разговорами, бейсбол, кино, путешествия… Все эти мелочи складывались в нечто очень ценное, важное. В то, ради чего стоило жить.       Джеймс не соврал, когда, стряхнув с себя задумчивость, ответил:       — Я счастлив, пап.       Жизнь продолжалась.