Bishops Knife Trick

За последнюю неделю Кацуки узнал несколько новых вещей. И большинство из них были, так или иначе, связаны с Тодороки Шото, но иногда они касались и самого Кацуки. Например, Тодороки читал и слушал очень ангстовое дерьмо. Чего Кацуки, вроде, и ожидал. Но сюрпризом стало то, что, когда Тодороки показал свои любимые книги, оказалось, их вкусы в художественной литературе очень схожи. Тодороки так и не улыбнулся, пока говорил о своих любимых вещах, его лицо было таким же безэмоциональным и холодным, но он слегка опустил плечи, перестал елозить пальцами, слегка расслабился возле Кацуки. Тодороки всегда испускал атмосферу того, что ему не нравится физически находиться близко к другому человеку, не говоря уже о прикосновениях. Кацуки понимал это, он тоже не любил, когда люди чрезмерно распускали руки. Но Кацуки знал, что некоторые формы физической близости могут быть приятными, чего сам Тодороки, похоже, не совсем понимал. Также Кацуки узнал то, что если приближаться медленно и аккуратно, то Тодороки, в конце концов, откроется. Это было словно обращение с раненой бездомной кошкой, как только протянешь руку, дашь себя понюхать, покажешь то, что не собираешься причинять никакого вреда, она медленно, но верно пойдет навстречу, будет тереться о тебя, а после того, как ты её погладишь, и вовсе поймешь, насколько ей не хватало прикосновений. Когда Кацуки увидел, как Тодороки склонил голову, осторожно потирая шрам в темноте его комнаты прошлой ночью, острая боль снова пронзила его. Она приходила всегда, когда он замечал одинокую фигуру Тодороки. Кацуки знал, что такое одиночество. У него нет братьев и сестер, никогда не было близких друзей, он скрыл все свои эмоции, кроме гнева, и весь первый год в ЮуЭй он провел в борьбе с внезапно нахлынувшими чувствами из-за того, что произошло между ним, Деку и Всемогущим. Он чувствовал себя загнанным в угол. Но сейчас, когда он смотрел на Тодороки, ему казалось, что он вообще ничего не понимает, по крайней мере, не в такой сильной степени. Одиночество Тодороки было более тяжким и совершенно непохожим ни на что, что Кацуки когда-либо видел или чувствовал. Когда Кацуки встал с кровати и сел на колени напротив Тодороки, он попытался открыть рот, чтобы спросить что-то, но никто не ожидал, что Кацуки вдруг поднимет руку и мягко дотронется до шероховатой кожи Тодороки. Он словно действовал на автопилоте, словно потерял всякий контроль над собой. Это было любопытство? Жалость? Сочувствие? Кацуки не знал: у него не было времени думать об этом. Он весь сосредоточился на странном чувстве прикосновения к грубой коже затянувшейся раны. Словно горные хребты, долины, гребни холмов под подушечками пальцев. Синева глаза Тодороки, словно излучала свет, контрастировала с потемневшей кожей вокруг. Тодороки Шото был весь сделан из контрастов. Два разных цвета глаз, цвета волос, абсолютно разные причуды, мягкая и нежная кожа правой стороны лица против грубой, мертвой левой. Тодороки Шото должен был быть сделан из контрастов, как черное и белое — две разные вещи, разделённые ровно посередине. Но, когда он смотрел на Кацуки, в его глазах читалось столько противоречивых эмоций. Его губы, плотно и спокойно сжатые в полоску, не гармонировали с руками, что постоянно дергались и дрожали. Кацуки ненавидел то, как дрожал его голос, как отрывисто слетали с его губ слова, когда он пытался говорить. Он ненавидел то, как спокойно говорил Тодороки, пока он то сжимал, то разжимал кулаки, не зная куда их деть. Он ненавидел обрывки прошлого Тодороки, что понемногу собирались в целую картинку. Ненавидел свою беспомощность, ненавидел горькое чувство где-то чуть выше горла, ненавидел свое беспокойное дыхание, ненавидел тусклую ярость, скапливающуюся и елозящую под кожей, которая не может никуда вырваться. Но Кацуки не ненавидел шрамы Тодороки. Он не находил их неприятными или отталкивающими. Они появились в результате ужасной трагедии, они были источником боли, но они так же были показателем силы. Такой силы, что Кацуки почти завидует. Они долго сидели рядом друг с другом, обмениваясь теплом своих тел. Это было так спокойно и, казалось, длилось вечность. Короткие волосы Тодороки щекотали лицо Кацуки, ровное дыхание показывало, что Тодороки снова заснул. Это утешало так сильно, что Кацуки признал, что никогда не чувствовал ничего подобного. Когда он аккуратно взял Тодороки за плечи, положил обратно на футон и накрыл одеялом, Кацуки действовал с такой нежностью, которую никогда не проявлял. У Кацуки были подозрения на тот счет, почему он так реагировал на Тодороки. Может быть, потому, что в такие моменты, в основном в тишине и темноте, окутывающих их, так безопасно, Тодороки никогда не был тем же человеком, которого знали другие. Этому Тодороки было не больше пяти лет, этот Тодороки застрял во взрослом мире, со слишком взрослыми обязанностями. И пусть Кацуки не знал многого о травме Тодороки, он полагал, что предоставление элементарного комфорта, которого Тодороки лишился в детстве, хоть и совсем немного, но поможет. Той ночью Кацуки снова лег в постель, его щеки горели, а сердце билось быстро-быстро. Он заснул с чувством небольшого покалывания на кончиках пальцев и воспоминанием об аромате собственного шампуня в волосах Тодороки. Затем Кацуки узнал, что Тодороки не был ранней пташкой. Кацуки проснулся раньше от будильника, примерно через пять минут зазвонил и будильник Тодороки, но тот только перевернулся, нажал кнопку отмены и сразу же заснул обратно. Кацуки пришлось накричать на него, и после того, как он пнул небольшой бугорок на футоне, а точнее Тодороки, который полностью накрылся одеялом, тот, наконец, вылез с «прекрасной» после сна прической. Он просто сидел, глядя на свои руки, лежащие на коленях, по крайней мере, минут пять, а потом Кацуки понял, что он снова заснул, сидя. — Тодороки! Просыпайся, блять, уже! Игра начинается до полудня, ты знаешь! — закричал Кацуки, в ответ на что Тодороки только медленно закивал. Поэтому Кацуки сделал то, что сделал бы любой на его месте. Он бросил в Тодороки подушку. Может быть, он кинул чуть сильнее, чем планировал, но дело не в этом. Тодороки, однако, даже не увернулся и позволил подушке лететь прямо на него, он упал обратно на футон и свернулся калачиком, обняв прилетевшую подушку и снова заснув. Так, блять, трудно. После плотного завтрака они оделись и попрощались с родителями Кацуки. Стадион, где проходил матч, находился в сорока минут езды на поезде от дома Кацуки. Отец Кацуки зарезервировал два билета, для себя и для сына. Но когда он услышал, что Кацуки приведет домой Тодороки на выходные, то сразу же настоял на том, чтобы они двое забрали билеты и посмотрели игру вместе. Сначала Тодороки пытался отказаться, но Кацуки воспринял эту вежливость, как что-то надоедливое и совсем ненужное, поэтому просто вырвал билеты и потащил Тодороки за собой. Позже оказалось, что Тодороки вообще ничего не знал о бейсболе. В поезде он признался, что даже не знает основных правил, не говоря уже о командах или особо выдающихся спортсменах. — Я знаю, что такое хоумран, — с гордостью утвердил он. «Но все на Земле знают, что такое хоумран, тупица». Как только они зашли на стадион, сели на свои места, началась игра, Тодороки выглядел абсолютно завороженным всем, что происходило вокруг. Его глаза блестели от того, насколько большим был стадион, сколько там было людей, сколько было веселых криков и шума, от самой игры. С поднятыми бровями, широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом Тодороки словно помолодел. Кацуки не хотел признавать этого, но вид Тодороки вызывал у него улыбку. Ухмылку, не улыбку. Усмешку. Насмешливую, злую ухмылку. Да, да, вот так все и было. Во время седьмого тайма они решили перекусить, и Кацуки спросил у Тодороки, первый ли раз это был, когда он ходил на бейсбольный матч. Или это вообще не самая ли его первая спортивная игра. — Да, это так, — ответил Тодороки, осматривая купленный хот-дог со всех углов, словно он даже не знал, что это такое. — Хот-дог я тоже в первый раз пробую. Окей, какого хрена вообще. Это просто… разве это не грустно?! Насколько он был оторван от внешнего мира?! Когда игра, наконец, закончилась впечатляющей победой местной команды Кацуки, тот вскочил с места и начал ликовать вместе с половиной стадиона. В своей радости, он повернулся к удивленному Тодороки, настолько удивленному, насколько тот только мог быть, и поднял руку, чтобы дать пять. На мгновение, Тодороки недоуменно уставился на него, но потом тоже поднял руку, хлопнув по ладони Кацуки. Тодороки тотчас изогнул губы в широкой улыбке, но в ответ улыбка самого Кацуки сразу же исчезла. Если дыхание Кацуки перехватило, то только от адреналина, витающего в воздухе, определенно не от глупой улыбки Тодороки. Кто бы знал, что у Половинчатого может быть такое лицо… Было уже за полдень, когда они вышли из стадиона и решили пообедать, прежде, чем отправиться домой. Кацуки повел их в свою любимую раменную на оживленном торговом районе станции Татуин. Кацуки заказал свой обычный, сверхострый рамен тонкоцу, большую порцию, а Тодороки он заказал более скромный рамен шио. Кацуки был уверен в том, что блюда в этой раменной были вкусными, но даже не предполагал, что они лишат Тодороки дара речи. У Тодороки в мозгу словно случилось короткое замыкание, и единственное, что он мог говорить — это «очень вкусно». Они заплатили за еду и вышли из раменной. Тодороки достал телефон и сфотографировал витрину, со словами: — Я приду сюда снова, — сказал он, надувшись, видимо, потому что фотография вышла размытой. — Попрошу сестру сходить со мной. После этого Кацуки повел их обратно к вокзалу, но в этот раз он пошел по более длинному и извилистому пути. Кацуки уверенно шагал, прокладывая маршрут по запутанным лабиринтам улиц. В конце концов, Тодороки спросил его, почему он так хорошо знал этот район. — Мой папа любит гулять и заходить во всякие магазинчики, вроде раменной, в которой мы только что были. Но это были не только рестораны, ему нравилось заходить в мастерские, типа вон той, — Кацуки указал на маленький, но очень стильный магазин тканей. — Искал материалы для проектов и всякого такого. Он часто брал меня с собой, когда я был ребенком. — Почему? Одним единственным словом Тодороки застал Кацуки врасплох. Черт. Похоже Кацуки поднял довольно неудобную тему. Но когда он повернулся, чтобы посмотреть на Тодороки, тот с любопытством осматривал витрины магазинов. Когда Тодороки заметил, что Кацуки внезапно остановился, то перевел взгляд на него, и Кацуки понял, что тот был совершенно спокоен. С ним все понятно. Кацуки не нужно ходить вокруг него на цыпочках. — Я не знаю, мы типа становились ближе?! Я имею в виду, что это лучше, чем сидеть дома и таращиться друг на друга, как идиоты, — Кацуки резко провел рукой по волосам и засунул руки в карманы своей черной толстовки. Тодороки хмыкнул в ответ и больше не задавал вопросов. Какое-то время они шли в тишине, улицы, на удивление, не были людными, хоть это были выходные, но затем они снова прошли рядом с наиболее оживленным торговым районом. Мимо прошла семья с близнецами, родители о чем-то говорили, а дети бежали впереди них. Из ремесленного магазина вышли пара старушек, каждая из которых держала по пакету, и улыбаясь махала хозяину, который проводил их. Молодая пара неторопливо шла рядом. Один парень оживленно говорил о чем-то, а другой слушал его, изогнув губы в ласковой улыбке, Кацуки вздохнул и перевел взгляд на дорогу. Он свернул налево и проверил, идет ли Тодороки за ним. Так и было, но Тодороки смотрел выше, на небо. Начинало темнеть, солнце опускалось за горизонт, показывая, что день подходит к концу. Но последние солнечные лучи все еще освещали и грели лицо Кацуки, странно контрастируя с холодной, весенней погодой. Ветер, дующий против него казался всего лишь легким бризом, а звон колокольчиков, доносившийся с чьего-то крыльца успокаивал и напоминал ему о том, что произошло не так давно. Кацуки откашлялся и устремил взгляд прямо, снова заговорив: — На одной их таких прогулок я совершил каминг-аут перед своим отцом. Тишина висела между ними пару минут, перед тем, как позади послышался голос Тодороки: — Каминг-аут? Быстро обернувшись, Кацуки просто встал посреди пустой улицы. Тодороки резко остановился, на мгновение широко раскрыв глаза от неожиданности, но затем снова стал отчужденно-холодным. Нахмурившись, Кацуки выплюнул: — Да, я би. Но больше склоняюсь к парням, наверное. Понимание осенило Тодороки, и он произнес тихое «О». Он преподнёс палец к нижней губе и кивнул пару раз, прежде, чем спросить: — И он не против? Я имею в виду, твой отец. — Тч, конечно. Он может быть чертовски раздражающим со своими советами и мудрыми напутствиями, но он не узколобый мудак. Мои родители не такие. Кацуки рассматривал лицо Тодороки в поисках любого признака дискомфорта, или отвращения, или неодобрения, или чего-то в этом роде. Вместо этого Тодороки кивнул и сказал:  — Это хорошо. Я рад за тебя. Цокнув языком на очень выразительный и красноречивый ответ Тодороки, Кацуки развернулся продолжил идти. Казалось, что Тодороки больше нечего сказать, но через пару минут он снова заговорил:  — Я не слишком думал об отношениях и обо всем таком, но я думаю, что я… почти уверен, что я гей. В ответ на неожиданное признание Тодороки, Кацуки нахмурился и повернул голову через плечо, взглянув на Тодороки:  — Ты думаешь, что ты почти уверен?! Типа, чувак, это совершенно сбивает с толку, что ты, блять, пытаешься сказать? Теперь настала очередь Тодороки засунуть руки в карманы своих черных джинс, пожать плечами, избегая взгляда Кацуки, глядя на витрину ювелирного магазина, в незнании, что сказать дальше. — Я думаю, что проблема в гендере. Иногда я просто чувствую себя… по-другому. Будто я не совсем мальчик, понимаешь? Хотя я не совсем уверен, что именно определяет парня или девушку. Это двойная система не очень работает, тебе не кажется? И если бы, в конце концов, я оказался не парнем, но мне все ещё нравились парни, я бы уже не был геем, да? Но я не знаю. Я не… не придавал этому особого значения. Ох. Ну. Это было неожиданно. Но эта исповедь почти принесла Кацуки облегчение. Ещё один кусочек мозаики, еще один пиксель добавился к картине их дружбы, которую они медленно строили. Они еще не замечали этого, но с временем какие-то вещи будут выставляться напоказ. — Ну, у тебя еще есть время подумать об этом. Это дерьмо постоянно меняется с временем. И это… э-э-э… нормально, понятно? Не суди себя за это. Щеки Кацуки покраснели точно так же, как и прошлой ночью, когда он увидел, как Тодороки посмотрел на него, слегка склонив голову вбок. Он сжал губы в тонкую линию, не давая понять, как он сейчас себя чувствует, выпрямив спину и уверенно вытянув плечи. Это был стойкий и решительный Тодороки, которого Кацуки хорошо знал. Это слегка обнадеживало. — Да, полагаю, ты прав. Спасибо, Бакуго. — Да черт! Ты благодаришь меня, хотя я ничего не сделал! Идиот… Давай уже, блять, поторопимся, я не хочу пропустить сегодняшнее ТВ-шоу! И так они позволили довольно неловко, но честно открыться друг другу, решив ускорить темп шага и вернуться на станцию. Даже спустя длительное время после их разговора, теплое чувство взаимопонимания окутывало Кацуки. Приятно знать, что люди, которые тебя окружают, принимают тебя таким, какой ты есть. И каждый раз, когда ещё один человек прибавлялся к этому списку, чувство безопасности и комфорта только увеличивалось, порою заставляя Кацуки чувствовать себя почти непобедимым. Кацуки дернул пальцами, в желании взять бледную руку Тодороки в свою. И, когда румянец на щеках Кацуки начал гореть огнем, когда он невольно представлял, как они смотрелись вместе, как Тодороки смотрел на него своим одновременно пустым, но таким понимающим взглядом, Кацуки винил в этом всех и вся, кроме себя самого. Винил погоду, глупое щебетание птиц и иногда лепестки вишневых деревьев, что пролетали мимо них. Кацуки винил подростковые гормоны и тревогу, которая таилась глубоко внутри. Но больше всего Кацуки винил Тодороки. Тодороки, чья кожа была такой светлой, что казалось он вот-вот исчезнет вместе с лепестками сакуры. Тодороки и его тихие признания, Тодороки и его шрам, который начал выглядеть почти прекрасно в глазах Кацуки… Все, этого достаточно. Что, черт возьми, происходит. Им нужно сесть в автобус и ехать домой прямо сейчас. Кацуки поклялся, что если пропустит своё шоу, то ударит Тодороки очень-очень сильно по его идиотскому, симпатичному лицу, потому что это его вина, все, блять, было его чертовой… — Бакуго. — Да что сейчас?! — Ты что-то бормотал себе под нос, — сказал Тодороки, не дав Кацуки продолжить. — Ты был похож на Мидорию. Вот оно. Вот что испортило его настроение на весь оставшийся вечер. И на последующие лет сто. Никакого румянца, никаких держаний за руки — ничего. А этот мудак еще и ухмылялся. Ах, он понял, в чем дело. Тодороки Шото может быть тем еще ублюдком, если захочет.

***

Когда они, наконец, добрались до дома было уже время ужина. На это раз они ели вместе с обоими родителями Кацуки, и Тодороки выглядел намного более расслабленным и более вовлеченным в разговор, чем вчера. Он даже подробно обсудил с отцом Кацуки его первый поход на бейсбольный матч. После того, как они оба помылись и переоделись, они сели рядом друг с другом на ковре в гостиной, смотря документальный фильм про Всемогущего, которого Кацуки с нетерпением ждал несколько дней. Они оба смотрели телепрограмму пристально, не сводя глаз с телевизора, время от времени обсуждая части фильма и анализируя прошлые поступки Всемогущего со знаниями, полученными в школе. Все это было так просто. Ничего сложного, запутанного или непонятного. Кацуки не чувствовал, что его сейчас охватит какая-то непредвиденная досада, он совсем не беспокоился. Впервые за долгое время Кацуки чувствовал себя здесь и сейчас на сто процентов. Он чувствовал, что твердо стоит на ногах. Когда фильм кончился, они продолжили свое обсуждение, и Кацуки, как обычно, выкрикивал свои аргументы и доводы до тех пор, пока его мать не наорала на него, потому что было уже поздно и она собиралась спать. Чья бы корова мычала. Они поднялись обратно в спальню Кацуки, но не легли спать. Бакуго лежал на животе, играя в телефон, а Тодороки прислонился спиной к кровати. Они болтали о всяком, что приходило им в голову, пока музыка играла из динамика Кацуки. Тодороки сказал, что оякодон, который приготовила мама Кацуки был замечательным. Кацуки проанализировал утренний матч. Тодороки показал Кацуки видео с котом, который пытался попить из фонтанчика, но он немного не доставал, поэтому просто облизывал воздух языком. Кацуки внезапно заявил, что Такэноко-но сато намного лучше, чем Киноко-но ямо*. С чем Тодороки был яростно не согласен, и они дрались, по крайней мере, тридцать минут. А потом заиграла песня, которая им обоим очень нравилась, и они начали подпевать. Тодороки сказал, что у Кацуки ужасный голос, а Кацуки, во второй раз за день, метнул в Тодороки подушкой. Вечером, в тридцать семь минут двенадцатого, телефон Тодороки внезапно завибрировал, сигнализируя о входящем вызове. Тодороки сразу же взял трубку и поднес к правому уху. — Алло? Сестра? Полагая, что разговор будет долгим, а Тодороки может захотеть уединиться, Кацуки выключил музыку и только собрался выйти из комнаты, но Тодороки потянул его за край футболки и остановил его. Кацуки пару секунд смотрел на разномастные глаза Тодороки, прежде, чем со стоном сесть рядом с ним на пол и прислушаться к голосу по ту сторону трубки. — Хмм. — Нет. — Да, я еще у Бакуго. — Все в порядке. Сегодня мы были на бейсбольном матче, это было весело. — Хорошо. — Оу. — Конечно. — Почему ты…. — Я никогда так не думал. — Я знаю. — Все нормально. Пожалуйста, перестань извиняться. — Хм. — Отчет доктора? — Я не уверен. — Да. — Подожди… — Может… — Я не думаю, что это необходимо. — Ну… — Нет, послушай, я хочу сказать, почему это не нужно. — Я не знаю. — Хорошо… — Терапия? — Но… — Я знаю, что ты пытаешься сказать, но… — Фуюми… — Ты плачешь? — Но что насчет твоей работы? — Хм. — Это вообще возможно… — Ох. — Верно. — Я полагаю, что так… — Я понимаю. — Но я всё ещё… — Нет, это плохо. Я думаю, это плохая идея. — Фуюми, они ни за что не поверят нам. — Это не то, что я… — Я… — Да, я знаю! — Я просто… — Я не знаю, что делать. Я… — Фуюми, мне страшно… Тишина снова окутала комнату, но на этот раз она была намного дольше, чем другие паузы между короткими фразами. Кацуки крепко сжал кулаки, сидя на полу скрестив ноги. Тодороки сидел рядом, прижимая колени к груди, и свободной рукой тянул короткую прядь волос. Металлический голос, доносящийся из телефона Тодороки, был слишком тихим, чтобы Кацуки мог разобрать хоть слово. Сам Тодороки, в основном, молчал и иногда мычал, чтобы показать, что он всё ещё слушает. Он постоянно ерзал ногами, продолжал тянуть пряди волос и иногда даже болезненно впивался пальцами в голову. По языку тела Тодороки можно было понять, что он ужасно напряжен, но каждый раз, когда он отвечал сестре, его голос звучал спокойно и собрано. Вот что ещё Кацуки узнал о себе. Он стал очень внимательным и наблюдательным именно к Тодороки. Он легко понимал его язык тела, все мельчайшие детали, крохотную складку на лбу, родинку на затылке, тонкие шрамы на тыльной стороне левого предплечья. Кацуки думал о других родинках Тодороки, о более старых шрамах, скрытых под одеждой. Сейчас Тодороки бесконтрольно царапал свою шею ногтями, оставляя воспаленные красные полоски. И прежде, чем он попытался это повторить, Кацуки быстро вытянул свою руку и схватил Тодороки за запястье. Тот повернулся к нему с широко раскрытыми глазами, словно позабыл, что Кацуки сидел рядом с ним. Сам Кацуки только нахмурился и отвел глаза, крепче схватив Тодороки за руку, затем закрыл глаза и откинул голову на кровать, дожидаясь окончания разговора. — Ладно… Да, спасибо тебе. Я тоже тебя люблю. Хорошо, пока. Слегка приоткрыв глаза, Кацуки уставился на Тодороки, тот нажал красную кнопку на телефоне и завершил разговор. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь жужжанием обогревателя, пока Тодороки не сжал руку Кацуки в ответ и сразу ослабил хватку. Кацуки понял намек и отпустил Тодороки. Затем Тодороки тоже откинулся на кровать, положив голову на мягкие черные простыни. Он опустил плечи и вытянул ноги, словно недавний звонок вытянул из него все силы. Кацуки понял, что не в состоянии оторвать глаз от лица Тодороки. — Моя сестра, Фуюми, сегодня встречалась с Айзовой-сенсеем. Тодороки не сразу продолжил, поэтому Кацуки тихо хмыкнул, давая понять, что он слушает. — Она согласилась с тем, что подавать заявление — хорошая идея. Она была в ужасе, когда узнала, что произошло на прошлой неделе. Тодороки опять начал царапать себя, на этот раз уже лоб, но теперь Кацуки ничего не сделал. — Она всегда говорила, что лучше рассказать обо всем, что он делал в прошлом. Говорила, что сделает это, когда закончит школу и станет свободной. Но, даже тогда, она ничего не сделала. Я не виню её, мы оба знали, что ничего из этого не выйдет, ведь, кроме нас самих, никаких свидетелей не было. Кроме нас и нашей мамы, что провела последние десять лет в психиатрической больнице. Кацуки кивнул, хоть Тодороки все ещё сидел с закрытыми глазами. — Она сказала, что почувствовала, что это наш шанс. Сказала, что с помощью школы мы наконец сможем пойти против него. Она звучала так обнадеживающе, когда объясняла мне весь процесс, все, что произойдет после рапорта. Вздох и еще одна пауза. Ночное небо, выглядывающее из окна казалось особенно ярким и ясным. Губы Тодороки слегка дрожали, когда он снова заговорил. — Я правда не понимаю всего этого до конца. Это звучало так проблемно. Она говорила что-то о терапии? С психологом? У меня нет времени на это… И меня ждёт допрос с полицией, верно? Я, не… Ну, Фуюми сказала, что в школе есть официальные доклады о моих травмах от Исцеляющей Девочки, но все же. Что я должен говорить в таких ситуациях? Я просто даже не помню… то есть, что если я всё перепутаю? Иногда мне кажется, что я даже не помню, как все произошло на самом деле, понимаешь? Особенно то, что произошло много лет назад. Я просто понятия не имею, что может произойти. Кацуки молчал и наблюдал, как Тодороки накручивает себя, дожидаясь, пока он не успокоится и соберет все свои мысли. Кацуки дал Тодороки возможность разобраться со всем самостоятельно, но всё ещё напоминал своим присутствием, что тот не одинок. Прошло ещё пару минут, пока Кацуки, наконец, не сдвинулся. Он схватил Тодороки за плечо и встал, указывая тому идти за ним. Они спустились вниз, на кухню и Кацуки занялся приготовлением двух чашек ромашкового чая. Ромашки с привкусом имбиря. Смесь, которую любил готовить его отец для Кацуки, особенно, когда он нервничал. Кацуки протянул одну чашку Тодороки, и они пошли обратно в комнату, сохраняя тишину и молчание. Вернувшись в комнату, Кацуки достал свой ноутбук и поставил его на низкий столик. Он жестом пригласил Тодороки присесть рядом и сказал: — Если мы ввяжемся в то, чего не понимаем, то сделаем только хуже. Я знаю, что ты учишься так же быстро, как и я, поэтому сейчас мы будем изучать непонятные нам моменты. Кацуки увидел, как Тодороки медленно кивнул и поднес чашку к губам. Кацуки также отхлебнул глоток чая и снова перевел взгляд на монитор компьютера, вводя ключевые слова в строку поиска. Они потратили часы в поисках информации и деталей дел, схожих с ситуацией Тодороки. Они прочли множество свидетельств и писем от детей, подростков и даже взрослых, что прошли через всё это. В интернете, на удивление, оказалось очень много такой информации. Они изучили, то, как пройдет процесс расследования и что произойдет, как только дело дойдет до суда. Они читали про консультации и даже воспользовались онлайн чатом, где смогли узнать ответы на вопросы, не найденные в сети. И в какой-то момент Тодороки приблизился к Кацуки так близко, что их плечи прижались к друг другу. Затем Тодороки положил голову на плечо Кацуки как прошлой ночью. Кацуки не отпрянул и, немного поколебавшись, приобнял его одной рукой. Когда он понял, что Тодороки не был против прикосновений, он начал слегка гладить Тодороки по голове и читать статьи вслух. Кацуки чувствовал, как его лицо снова налилось краской и нагрелось, как гулко в груди стучало его сердце, но старался не думать об этом. Вместо этого он сосредоточился на приятном чувстве на кончиках пальцев, трущихся о мягкие волосы Тодороки, и на успокаивающем ощущении чужого тела, прильнувшего к Кацуки. Мог ли Кацуки хотя бы представить, что окажется в такой ситуации именно с Тодороки Шото? Ни разу в жизни. Представлял ли это ощущение, схожее с облегчением, когда эмоционально замкнутый, закрытый, тяжело травмированный Тодороки, пришел к нему за помощью? Никак нет. Хоть раз думал о том, что будет рад, когда страх и неуверенность в глазах Тодороки сменятся пониманием и спокойной решимостью? Никогда. Кацуки ни за что бы не поверил, что его соперник номер один станет и его источником комфорта тоже. Было почти три часа ночи, когда Тодороки начал клевать носом и даже Кацуки становилось все тяжелее и тяжелее продолжать их учебную сессию. Поэтому он сохранил все статьи и вкладки и выключил ноутбук, чуть встряхнув Тодороки, чтобы тот расстелил футон. Но Тодороки слишком устал, поэтому Кацуки посадил его на кровать и сам постелил ему футон. Закончив, он развернулся. И встретился взглядом с глазами Тодороки. — Я всегда знал, что в глубине души ты очень хороший человек, но я никогда не думал, что именно ты будешь так добр ко мне. Именно ты из всех людей. Голос Тодороки был низким и успокаивающим. Его резкий взгляд заставил Кацуки замереть на месте. Тодороки изогнул губы в самой мягкой, невероятно слабой улыбке, а в уголках его глаз появились небольшие морщинки. — Спасибо, Бакуго. Ах. Кацуки всегда привлекала сила. Любая, будь то физическая, психологическая или какая-либо другая. Целеустремленные люди были неотразимы, стойкость была прекрасна. Рассказы о людях, что учились и постоянно стремились к совершенству, вдохновляли Кацуки. А теперь перед ним сидел тот, кого он ненавидел. За его половинчатую рожу, за то, как он смотрел на людей свысока и, казалось, считал себя самым сильным, поэтому не использовал свою силу на полную. Но чем больше времени Кацуки проводил с Тодороки, тем больше он понимал, как ошибался. Тодороки прошел через более ужасные вещи, чем большинство людей только могли себе представить. И он все ещё переживал и боролся с последствиями многих лет жестокого обращения и мучений. Но Тодороки все ещё был здесь. Он по-прежнему преуспевал во всем, что делал, работая намного усерднее, чем нужно. Он все ещё сражался, цеплялся зубами и ногтями, не поддавался демонам, что преследовали его всю жизнь. И физически Тодороки тоже стал почти безупречен. Овладев контролем над двумя своими причудами и своим телом, он уже стал образцом прекрасного и выдающегося героя. Того, кто постоянно борется, терпит и сражается в полном одиночестве. Вечно молчаливый и тихий в той элегантности, которую всегда поддерживал. Теперь Кацуки видел и понял, что Тодороки, без сомнения, был самым сильным человеком, которого он знал лично. Не сильнее Кацуки, конечно, но он все равно ему завидовал. Другой завистью, более сильной, чем какая-то мелкая, противная ревность, однако она окутала весь его разум, само его естество. Кацуки никак не мог подобрать слов, чтобы описать это чувство, но в тот момент это походило на желание. Кацуки хотел. А если Кацуки хочет, Кацуки получает. Одна единственная импульсивная мысль внезапно ударила в голову Кацуки, взяв под контроль его тело. Кацуки сделал пару шагов и схватил Тодороки за лицо обеими руками. И поцеловал его. Плотно прижав свои губы к губам Тодороки, Кацуки закрыл глаза и затаил дыхание. В голове стало пусто, но это чувствовалось правильным. Целовать Тодороки казалось правильным. До тех пор, пока он не почувствовал мощный удар в грудь и не кувыркнулся назад, упав на пол. Теперь Кацуки смотрел на Тодороки, а Тодороки смотрел на него. Широко раскрыв глаза от ужаса.