Bishops Knife Trick

До ближайшей железнодорожной станции пешком можно было дойти минут за пятнадцать. Следовавший чуть позади Бакуго Шото, за эти пятнадцать минут приметил трёх бродячих кошек. Первая была в черно-белых пятнах, вторая — кошка Калико*, а у входа в станцию вальяжно развалился черный, одноглазый кот. Шото наклонился, чтобы погладить последнего, в ответ тот благодарно замурлыкал. Несмотря на то, что Шото не потребовалось и целой минуты, чтобы приласкать кота, Бакуго повернулся и зло накричал на него. Злился, как обычно. Оттуда они ехали минут двадцать до станции Татуин*. Вагон поезда был переполнен, из-за того, что они ехали в вечер пятницы прямо в центр города. Бакуго и Шото стояли возле дверей, а их сумки лежали рядом, на полу. Оба любовались размытым пейзажем из окна, облокотившись о стенку, хотя, Шото иногда поглядывал в сторону Бакуго. Тот был одет в темно-красную куртку-бомбер со слегка свободной посадкой, белую футболку и пару облегающих, черных джинс. Его сапоги были потрепанными, но всё ещё выглядели крепко. Несмотря на простой и обычный стиль, Кацуки одевался очень хорошо. Он выглядел круто. Шото снова устремил свой взор к виду из окна, расплывчатому от быстрого темпа скоростного поезда. Бакуго был в наушниках всю поездку и слегка покачивал головой в такт песне; листал ленту в телефоне, пока ему не надоело, и он убрал его обратно в карман куртки. Шото дивился самому себе, но не мог отрицать того, что был слегка разочарован. Он, наверное, хотел немного поговорить с Бакуго, хоть и не знал, о чем они вообще могли говорить. Это было, как минимум, странно. Шото никогда не беспокоился о том, что люди о нем думали, говорили; хотели ли они поболтать с ним или нет. Он давным-давно усвоил, что обычно большинство предпочитали держаться от него на расстоянии, и он сам, со временем, привык к этому. В большинстве случаев, одиночество казалось ему наилучшей альтернативой общения. Поэтому Шото не знал, почему так жаждал разговора с Бакуго. Люди немного покачивались от движения поезда; малыш, сидящий напротив Шото, свесив ноги, с любопытством разглядывал его лицо; пейзаж снаружи медленно начал переходить из тихих пригородных округов в шумные и многолюдные городские районы с многоэтажками и высотками. Солнце садилось за горизонт, пока весь мир купался в теплом, оранжевом свете последних лучей. Голос диктора казался Шото глухим гулом, и, вдруг, он вышел из оцепенения от легкого толчка в руку. Он поднял глаза, увидев Бакуго, который, тут же перекинув сумку через плечо, буркнул ему, что они выходят на следующей остановке. Станция Татуин была без сомнения самой нагруженной станцией в городе Мусутафу. Люди со всех уголков мегаполиса прибывали к огромному, современному зданию железнодорожного вокзала, чтобы пересесть на другой поезд или иной транспорт. Здесь можно было увидеть людей из разных слоев населения, с совершенно разной внешностью; кто-то спешил, кто-то шел неторопливо, — их пятничный вечер только начинался. Люди, двигающиеся словно машинально, роились в здании станции, как пчелы в улье, из-за этого Шото почувствовал себя слегка неуютно. Он сконцентрировался на куртке Бакуго и старался не потерять её из виду. Количество раз, когда Шото был на этой станции можно посчитать по пальцам одной руки. Его поезд от дома до ЮуЭй не останавливался на ней, она никак не связывалась с больницей, где находилась его мать. Единственное яркое воспоминание об этой станции было, когда Фуюми вытащила его в центр на выходных. Тогда он был в восьмом классе, и они провели в городе весь день. Вместе они пообедали; Фуюми позвала его пройтись по магазинам, затем они посетили кошачье кафе. Он отлично провел там время, и это воспоминание было одним из немногих его самых счастливых. Однако, их прогулка оборвалась, когда отец, который должен был быть вне города, вернулся на несколько дней раньше и быстро приказал своим подчиненным найти и забрать Шото. Пытаясь поспевать за Бакуго, Шото одновременно рассматривал множество сувенирных магазинов и кондитерских по пути. Выбрав один, Шото потянул Бакуго за рукав куртки, заставив того остановиться. — Разве я не должен купить что-нибудь твоим родителям? Может, что-нибудь к чаю? — сказал Шото, указывая на разнообразие разной выпечки и сластей. — Это необязательно, — коротко ответил Бакуго, намереваясь продолжить путь. — Нет, я должен купить что-нибудь. Поблагодарить за то, что позволили мне остаться у них на выходных, — упрямо настоял Шото, сильнее потянув за рукав Бакуго в сторону одной из переполненных кондитерских. Через десять минут он вышел из неё с коробкой специального, весеннего баумкухена* со вкусом вишни и рассерженным Бакуго, который сразу направился к выходу из станции. Они встали на одной из множества остановок и начали ждать прибытия своего автобуса. Небо над городом потемнело, несколько рекламных щитов и билбордов, находящихся на высоких зданиях, начали загораться. Шото взглянул на расписание автобусов и повернулся к Бакуго:  — Какой нам нужен автобус? Бакуго подошел к нему и ткнул пальцем на серединную линию на карте:  — Автобус номер пятьдесят три. — Дальше палец Бакуго скользнул по маршруту на три остановки дальше от места, где они стояли. — Мы выходим здесь. Будем ехать всего минут десять. Шото кивнул и их взгляды с Бакуго встретились. Всего на секунду, когда Бакуго хмуро уставился на Шото в упор, он выглядел так, словно хотел ещё что-то сказать. Но, когда Шото только собрался открыть рот, чтобы спросить его, Бакуго, вдруг, отвел взгляд и повернулся к нему спиной, встраиваясь в небольшую очередь. Шото шумно выдохнул и тоже встал прямо за Бакуго. Большинство людей позади Шото ждали тот же автобус. Он сделал шаг вперед и с близкого расстояния почувствовал запах цитрусового шампуня Бакуго. Он задался вопросом: «Были ли волосы Бакуго такими же жесткими, как казалось?». Шото покрепче схватил бумажный пакет с тортом и устремил свой взгляд к людным и шумным улицам. Весь путь в автобусе они тоже стояли; Бакуго проворчал себе под нос, что им всё равно скоро выходить. Шото стоял рядом с ним, держась за поручень, наблюдая за отбывающим городским пейзажем, их автобус двинулся из шумного центра города Мусутафу в сторону спокойного и тихого жилого района. Когда они вышли, было уже совсем темно. Шото последовал за Бакуго вдоль пустой детской площадки, затем они спустились на несколько пролетов вниз в ещё более тихую и узкую улочку. До этого их окружали несколько квартирных комплексов, маленькие кафе и магазины, а сейчас вокруг них были сплошь небольшие жилые дома. Это не было похоже на престижный район, где жила семья Шото, но этот, среднего класса, тоже был довольно уютным и по-своему очаровательным. Мысли Шото возвращались ко вчерашнему разговору с Бакуго, небольшая крупица сомнения крутилась у него голове. Бакуго позвонил своей маме и предупредил, что Шото останется у них на выходных, и заверил самого Шото, что та очень рада ему. Но всё же, Шото не считал это хорошей идеей. Он никогда не ночевал у друга, не говоря уже о том, что бы остаться на целых две ночи. Шото, на самом деле, очень волновался. Он повторял себе, что уже принял приглашение, пути назад нет, и всё, на чем он должен сосредоточиться, — на слежке за своими манерами и наслаждении от новых ощущений. Бакуго поступил достаточно любезно, пригласив его к себе домой на выходные, и со стороны Шото было бы очень невежливо развернуться и уйти, только потому, что он нервничал. Бакуго резко повернул направо и открыл железные ворота достаточно большого дома. На табличке перед ним жирными буквами было написано: 「爆豪」. Они подошли к парадной двери, и Бакуго даже не потрудился позвонить в звонок, открыв дверь своим ключом. Кацуки крикнул: — Я до-ома! — В пустом коридоре он присел, чтобы развязать ботинки. Уже чувствуя себя не в своей тарелке, Шото застыл, как вкопанный, когда услышал громкий отклик изнутри дома: — Кацуки! С возвращением домой! Из-за угла вышла молодая женщина в светло-мятном свитере, черных брюках и широкой улыбкой на лице. Но что действительно удивило Шото — это страшно знакомое лицо. Это буквально тот же Бакуго, ну, тот что Кацуки Бакуго, только с более длинными волосами. Их сходство было настолько очевидным, что Шото мог только глядеть на них в изумлении. — Ах, и Тодороки-кун! Добро пожаловать! Заходи-заходи. — Теперь взгляд матери Бакуго устремился на него, и Шото поспешно склонил голову в знак вежливости. — Простите за беспокойство, — тихо сказал Шото. — Спасибо вам за то, что позволили остаться у вас на выходных, — его голос слегка дрожал. — О, не нужно быть таким формальным, Тодороки-кун, — сказала она, подходя к ним двоим. Шото, наконец, выпрямился и поднял голову. Он увидел, как мать Бакуго подняла руку, чтобы взлохматить непослушные волосы сына, в ответ на что, сам Бакуго увернулся и пытался убежать, с криком: — Прекрати, старая ведьма! — Кацуки! Попробуй проявить хоть капельку уважения к своей матери, хотя бы перед своим другом! — Она уперла руки в бока, снова повернувшись к Шото. — Такой вредный, неправда ли, Тодороки-кун? Удивленный такими странными взаимоотношениями между матерью и сыном, Шото не знал, как ответить (это был риторический вопрос? Ему нужно отвечать или нет? Просто, на самом деле, иногда Шото находил Бакуго довольно милым). Затем Шото опустил глаза вниз и, вдруг, вспомнил про пакет, который всё ещё крепко сжимал в руке. Он передал подарок матери Бакуго со словами: — Я принес вам… эм, ничего особенного, просто пирог… Мицуки посмотрела на Шото с удивлением и, как он надеялся, с восторгом: — О, Боже! Как мило с твоей стороны, Тодороки-кун. Спасибо тебе! — Я сказал ему, что не стоит беспокоиться о таком дерьме, но он меня не послушал, — сказал Бакуго, хмуро взглянув на Шото через плечо. — Не будь таким ворчливым, Кацуки. Это отличный подарок, мы сможем вместе съесть его на десерт попозже, — мама Бакуго широко улыбнулась Шото, отчего у него в груди расцвело тепло. — Давайте, ужин почти готов. Почему бы вам, ребята, не оставить сумки в комнате Кацуки? Увидев, что Бакуго уже снял ботинки, Шото поспешно разулся и последовал за ним вглубь дома. В конце коридора было большое жилое пространство, состоящее из гостиной, столовой и кухни, которые не разделялись стенами. Дом был окутан приятной, домашней атмосферой и был хорошо оформлен в нейтральных тонах. Шото заметил, как мама Бакуго зашла на кухню, сказав: — Твой отец сказал, что будет поздно, поэтому сегодня мы поужинаем сами, втроем. Бакуго буркнул ей что-то в ответ, повернув налево, вверх по лестнице, ведущей на второй этаж, а Шото направился за ним. Коридор наверху вел к трем дверям; Бакуго открыл первую, справа от него. Дверь была деревянной и крепкой, с выжженными следами и разными углублениями, украшающими дубовую поверхность. Шото стало интересно, как часто Бакуго, при своем самом раздраженном настроении, выпускал гнев на собственном доме. Когда они зашли, Бакуго щелкнул выключателем, хорошо ориентируясь в темной спальне. В квадратной комнате стояла большая кровать, примкнутая к стене, рабочий стол, находящийся прямо под большим окном, другая дверь слева от Шото, которая должна была вести в ванную и шкаф. Также была массивная книжная полка, которая едва умещала коллекцию книг Бакуго, и низкий столик посреди комнаты. Бакуго бросил сумку рядом с кроватью и начал снимать куртку, махнув рукой, он сказал: — Можешь просто поставить свой хлам куда угодно. Продолжая осматривать комнату, Шото отошел в сторону маленького столика и положил свою сумку возле него. Сняв джинсовку, Шото увидел множество разных плакатов, прикрепленных к стенам тут и там. Несколько постеров со Всемогущим, рекламный плакат ЮуЭй, который, Шото был почти уверен, он тоже имел, парочка плакатов с другими героями и разными музыкальными группами; были также гантели и гири, аккуратно пристроенные в углу, и коврик для йоги, прислонённый к стене. Комната была, в целом, очень чистой и опрятной, но всё-таки характерной для Бакуго. После этого они снова спустились на первый этаж на кухню. Бакуго сразу отошел к раковине, чтобы помыть руки, велев Шото сделать то же самое, как только он закончил. — Что готовишь? — услышал Шото вопрос, адресованный матери Бакуго. Вся кухня была окутана приятным ароматом различных специй, которых Шото не узнавал. Стоя перед плитой, мама Бакуго помешивала что-то в кастрюле, и сам Бакуго заглянул женщине через плечо, пытаясь рассмотреть её содержимое. — Зеленый карри. Я не готовила его довольно долго и решила, что было бы неплохо сделать его сегодня, — Бакуго переключила внимание на Шото и улыбнулась, — тебе нравится острая еда, Тодороки-кун? Это был совершенно простой вопрос, на который можно было совершенно легко ответить. Но для Шото он был как гром среди ясного неба. И вот он стоял, не в силах произнести и слова, и теребил подол футболки, чувствуя, как учащается его пульс. Краем глаза он заметил, как нахмурился Бакуго, Кацуки ответил на вопрос матери вместо него: — У Половинчатого нежный язык. Не делай карри слишком острым. — Да, я подумала об этом. Поэтому приготовила соус чили отдельно, так что можешь добавить его сам, если захочешь. Мицуки снова ухмыльнулась и, на секунду, Шото представил, что сам Бакуго выглядит точь-в-точь, как она, когда улыбается. Она помешала содержимое кастрюли ещё пару раз, прежде, чем выключить плиту, и велела Бакуго поставить посуду на обеденный стол. Они двинулись в столовую; Бакуго поставил кастрюлю на уже лежащую посередине стола, деревянную подставку и, повернув голову, велел Шото присаживаться. Шото занял место на самом краю стола, пока Бакуго носился из кухни в столовую и обратно; нёс разную утварь, столовые приборы, рисовые шарики, чайник и чашки. Шото знал, что должен был предложить помощь, но словно проглотил язык и просто сидел, сложив руки на коленях. Через пару минут Бакуго, наконец, сел рядом с Шото, в то время, как его мама заняла место напротив них. Пока Бакуго начал накладывать себе еду, Мицуки предложила Шото тоже угощаться. — Ты когда-нибудь пробовал зеленый карри, Тодороки-кун? — спросила она, потянувшись к блюду сразу после Шото. Глубоко вздохнув, пытаясь поддерживать зрительный контакт, Шото ответил: — Нет, мэм. Кроме традиционных японских блюд, я не часто ем что-то… — Ох, вот оно как! — Мицуки широко раскрыла глаза и резко хлопнула в ладоши. — Значит, это будет твой первый раз, замечательно! Этот карри сделан в тайском стиле и сильно отличается от японского карри. Я надеюсь, что тебе понравится. Шото молча кивнул и услышал, как она сказала: — Итадакимасу*! Бакуго уже наложил себе невообразимое количество соуса чили и принялся добавлять ещё кусочки чили сверху. Шото вернулся к трапезе и, сложив руки вместе, сам тихо сказал: — Итадакимасу, — мать Бакуго похвалила Шото за его вежливость, на что он снова кивнул и попробовал первую ложку карри. Вкус этого карри не был похож ни на что, что Шото раньше пробовал. Смесь из разных, экзотических специй; нежный вкус кокосового молока и ароматный запах, окруживший его, производили на Шото очень сильное впечатление. Было немного остро, но терпимо, хотя Шото так и не решился добавить больше чили. Взяв ещё одну ложку, Шото распробовал вкус получше и сделал вывод, что блюдо было действительно вкусным. Мама Бакуго усмехнулась и спросила: — Тебе нравится? Шото почти с восторгом кивнул: — Да, это очень вкусно. Во время ужина, мать Бакуго задавала вопросы о том, как они доехали, о школе и о много чём ещё. Шото коротко отвечал, пока Бакуго продолжал говорить, будучи более спокойным, находясь у себя дома. Ужин был замечательным, а атмосфера в доме была лёгкой. Но, по какой-то причине, Шото все ещё было тревожно. Шото чувствовал, как его сердце билось быстрее, чем должно было, учитывая непринужденную ситуацию, в которой он оказался. Его руки немного потели и дрожали, каждый раз, когда он поднимал ложку. Он продолжал ломать голову над тем, как лучше ответить на вопросы, которые ему задавали, чтобы внести что-нибудь в разговор, происходящий рядом с ним. Но он словно оцепенел и, несмотря на то, насколько он был уверен в своих словах, он не мог заставить себя произнести хоть что-то вслух. Он чувствовал себя совершенно бесполезным и проклинал себя за то, что был таким тихим и отчужденным, хоть мать Бакуго встретила его с распростертыми объятиями. Шото снова обратил внимание на диалог, который вели рядом. Бакуго и его мать разговаривали совершенно непринужденно. Бакуго говорил, как обычно, громко, иногда жестикулируя руками. На лице его матери красовалась дерзкая ухмылка, она часто поддразнивала сына, но было очевидно, что она рада видеть его дома. Они беспрерывно обменивались колкими фразочками, и было очевидно, что они много общались. Было видно, что они находились в очень близких взаимоотношениях, даже несмотря на то, что Шото впервые видит их вместе. Это было довольно странным зрелищем для Шото. По возвращении домой он часто ужинал один, и если его сестра была с ним, они, в основном, ели в тишине, лишь иногда обмениваясь парой слов. Шото знал, что сестра старалась поддерживать с ним разговор, составлять компанию, даже если только во время ужина. Но Шото всегда был холоден и с трудом мог общаться с ней. Она понимала его и поэтому никогда не давила на него. Ужин в тишине стал для Шото обыденностью. Однако, ужин в общежитии всегда был громким. Но даже несмотря на это, Шото по-прежнему вел себя тихо и незаметно. Мидория, Иида и Урарака, те, кто часто сидели с ним за одним столом, уже привыкли к его молчанию. Но теперь Шото чувствовал, что должен хоть как-то поддержать разговор. Словно его безмолвие было оскорбительным и грубым. Однако, он решил молчать, чтобы не сболтнуть лишнего и не ухудшить ситуацию. Теперь мать Бакуго обсуждала с сыном недавнее нападение злодея, которое она увидела по телевизору; Бакуго пытался объяснить тактику боя; Шото один раз напомнил ему о приеме, который они обсуждали в классе, но больше ничего не говорил. Вместо этого, Шото смотрел на свою пустую тарелку, пытаясь вспомнить, когда он в последний раз обедал со своей мамой. — Спасибо вам за ужин, — сказал Шото безо всяких эмоций. В голову не приходило ни одно воспоминание.

***

— Тодороки-кун, посиди со мной немного. После ужина Шото, Бакуго и его мама попробовали купленный Шото торт, и он был действительно вкусным. Шото, наконец, собрал всю волю в кулак и вызвался помочь помыть посуду. Как только они навели порядок, Бакуго и Шото двинулись принимать ванную, по очереди. Бакуго пошел первым и, таким образом, Шото остался наедине с его матерью. По её просьбе, Шото присел на один из концов трехместного дивана и аккуратно сложил руки на коленях, глядя на сидящую напротив женщину. — Я помню, я видела тебя на прошлогоднем спортивном фестивале. Это же ты вышел в финал с Кацуки, верно? Шото кивнул и принял теплую чашку чая, которую она ему вручила. Это был ароматный отвар зеленого чая. Для Шото он показался довольно приятным. — Вспоминая то, как взбесился Кацуки во время боя, я никогда бы не подумала, что вы станете друзьями, — рассмеялась мать Бакуго. Прикусив нижнюю губу, Шото ответил:  — Я… я не думаю, что мы друзья, мэм. Мицуки рассмеялась ещё сильнее:  — О, дорогой, если бы он не считал тебя одним из них, он бы никогда не пригласил тебя к нам. Ты первый, кто пришел к нам с ночевкой, — она сделала глоток чая, прежде, чем продолжить. — Ну, Мидория-кун приходил к нам, когда они были детьми, но на этом всё. Ты знаешь Мидорию-куна? Я полагаю, вы учитесь в одном классе? Шото молча кивнул в ответ и вспомнил, как Мидория рассказывал ему, что они с Бакуго знали друг друга с детства. Хотя, Шото не был совсем уверен в том, что они вообще были друзьями. Шото решил, что Мидория жил где-то неподалеку, может быть, он спросит у Бакуго потом. — Знаешь, Кацуки всегда был лидером, среди детей своего возраста, но, я чувствовала, что у него были проблемы с настоящими друзьями. Обычно дети хвалили его за сильную причуду и отважный характер, и они, как правило, следовали за ним, выполняли его приказы, вместо того, чтобы, я не знаю, быть с ним наравне. Но я видела тебя на спортивном фестивале, и ты очень силен, Тодороки-кун. Кацуки порою говорил о своих одноклассниках, и, я помню, что он упоминал кого-то, кто подходит твоему описанию, — она сделала ещё один небольшой глоток чая, а затем снова повернулась к Шото. — Я думаю, что он воспринимает тебя как равного. И я чувствую, что ты, хоть и немного косвенно, нравишься ему. Шото поднес чашку ко рту, начав обдумывать слова мамы Бакуго. Всё это было немного странно. Он не был уверен, как реагировать на её слова. — Ну, я просто рада, что он вырос эмоционально. Иногда я беспокоюсь о нем. У него просто ужасный эмоциональный застой! Но, видя, что он нашел друга в таком милом человеке, как ты, я не могу не почувствовать облегчение. Шото опустошил содержимое чашки, и осторожно поставил её на поверхность журнального столика, продумывая свои следующие слова. Прикусив щеку изнутри, он ответил:  — Я тоже уважаю Бакуго-куна. Я считаю, что он очень сильный, честный и талантливый человек. Я всё ещё чувствую себя виноватым за то, что не выложился на полную на прошлом спортивном фестивале… Но я думаю, что хотел бы стать его другом. Мне будет приятно. Шото знал, что он говорил очень неловко. Он постоянно сжимал и разжимал свой кулаки, удивляясь тому, как его мозг нагло предал его сегодня. Он услышал, как мама Бакуго тихонько посмеялась над ним и сказала:  — Вы двое чем-то похожи. Я рада, что ты сегодня с нами, Тодороки-кун. Надеюсь, что вы хорошо проведете время. Мать Бакуго протянула руку и осторожно сжала плечо Шото. Это короткое и легкое прикосновение смутило и удивило Шото, хотя, он не мог назвать его неприятным. Он почувствовал, как его лицо краснеет, и, по какой-то причине, ему захотелось плакать.

***

Шото принял ванну сразу после Бакуго, переоделся в одежду для сна, и вышел, обнаружив, что отец Бакуго вернулся домой. Шото встретил приветливый мужчина, выглядящий и говорящий слишком спокойно и вежливо, чтобы быть Бакуго. Они обменялись парой коротких фраз, прежде, чем Бакуго решил, что им достаточно, и потащил Шото в свою комнату. Бакуго проворчал себе что-то под нос и сел за низкий столик в своей комнате, включил ноутбук, который вытащил из сумки. Шото тоже сел за стол. — Я смотрю только фильмы ужасов, и тебе придется смириться с этим, — сказал Бакуго, прокручивая список фильмов, ни один из которых Шото вообще не узнал. Шото не часто смотрел фильмы. И, если честно, вообще-то он совсем не смотрел фильмы до переезда в общежитие, где ночи кино устраиваются почти каждую неделю. Но даже тогда Шото обычно пропускал их, предпочитая почитать какую-нибудь книгу или лечь спать пораньше. Шото сказал Бакуго, что ему все равно и молча ждал, пока тот не выберет фильм. Спустя тридцать минут Шото решил, что фильмы ужасов явно не для него. Скримеры, внезапные и громкие звуки, вспышки и кровь… Он решительно не понимал, как кто-то может наслаждаться просмотром этого. Но затем он посмотрел на Бакуго, который не отрывал взгляд от экрана, прижав подушку к груди, и… это что, улыбка? Легкая, почти незаметная, но уголки его рта явно были слегка приподняты в верх. Невероятно. Когда человек/монстр/призрак раскрыл свою истинную форму его лицо было максимально изуродованно, а глаза отвратительно обливались кровью. Да. Фильмы ужасов определенно не для Шото. Фильм, наконец, закончился и Шото достал свой телефон; Бакуго обратился к нему с издевкой:  — Что, не можешь смотреть фильмы ужасов? Черт возьми, ты же не слабак. — Я просто не нахожу их занимательными. У людей, вообще-то, бывают разные вкусы, — ответил Шото, нахмурившись, а сам Бакуго выглядел так, словно ему действительно было весело. — Тогда какие фильмы подойдут твоему чудному вкусу, а? — спросил Бакуго, прокручивая свои плейлисты с музыкой. Шото надеялся, что Бакуго перестанет называть его чудным. Шото не был таким, он просто не разбирался в вещах такого рода. Шото считал, что его вкус не был специфическим, а скорее ограниченным. Не самое благоприятное детство, с родителем, полностью контролирующим тебя, даёт о себе знать. Шото был потрясен количеством плейлистов, которые были у Бакуго. Каждый имел свою обложку и конкретные названия. В конце концов, Бакуго выбрал: «Остынь, Мудак, успокойся, наконец, сука, блять», и включил песни вперемешку. — Просто обычно я не смотрю фильмы, предпочитаю книги, — сказал Шото, отщипывая катышки со штанов. Комната наполнилась мягкой лоу-фай хип-хоп музыкой, исходящей из маленькой колонки, которая стояла на прикроватной тумбочке Бакуго. Бакуго фыркнул в ответ, облокотившись спиной о кровать, вытянув ноги перед собой. Он был одет в шорты, несмотря на то, что под вечер уже похолодело. Бакуго, наверное, просто не был мерзляком, решил Шото. — И что же ты читаешь? — выплюнул Бакуго, пристально глядя на Шото. Каждая фраза Бакуго звучала почти как вызов. Однако, Шото подумал, что Бакуго таким образом просто пытался узнать его получше. Шото вытащил из сумки роман, который он прочитал наполовину. Он показал его Бакуго со словами: — Сейчас я читаю эту. Я уже прочитал две книги этого автора, и мне понравилось. Но эта тоже очень интересная. Я увлекаюсь разными литературными жанрами, но мои любимые книги, в основном, о экзистенциализме или антиутопических мирах. Бакуго хмыкнул, читая заднюю часть обложки, и сказал, что тоже читал книгу этого автора. Оказалось, что у них было много схожего. Они очень долго говорили о своих любимых авторах и даже давали друг другу рекомендации. Бакуго вытащил несколько своих излюбленных романов со своей переполненной книжной полки. Большинство из них были научно-популярными, например, биографии героев или методики борьбы и тому подобное. Шото никогда не говорил никому о своей любви к книгам. Ну, кроме Фуюми, которая была намного более заядлым читателем, чем он, из-за чего ему было сложно поспевать за ней, когда она говорила о книгах. Мидория и Иида особо не читали художественную литературу, только анализы героев, поэтому он не мог поговорить с ними. Шото совсем не ожидал, что Бакуго увлекается художественной литературой, он считал, что его интересуют только статьи, имеющие отношение к героям. И, как только Шото озвучил свои мысли, Бакуго выпятил грудь и сказал: — Это потому, что я невъебически умный. Я читаю все литературные жанры, и, бля, проштудирую все книги на Земле. Смотря на то, как Бакуго сидит посреди комнаты и ухмыляется, полностью гордый самим собой, Шото задался вопросом, как Бакуго может называть Мидорию ботаником, и сейчас выставлять себя чуть ли не самым большим заучкой на Земле. Шото находил это совершенно забавным, и сейчас чувствовал себя намного более расслабленным, чем во время ужина. К радости Шото, остальная часть разговора прошла так же легко. Бакуго по-прежнему бросался оскорблениями и язвил, и, конечно, больше кричал, чем говорил, но обмениваться небольшими шутками и ехидными замечаниями оказалось, на удивление, весело. И в какой-то момент Кэми внезапно выложила мем в групповой чат, предназначенный для обмена информацией между студентами, провалившими экзамен на лицензию, но сейчас он буквально превратился в место, куда Кэми вбрасывала свои мемы. Они потратили больше времени, чем им хотелось бы признавать, на то, чтобы ответить на сообщения и мемы Кэми, которые они провозгласили абсолютно превосходными. Их переписку не прочитал только один человек, и Шото чувствовал себя почти виноватым, потому что Йоараши, скорее всего, уже спал, и утром ему придется пролистать кучу дерьма, состоящего, в основном, из мемов с кошкой и бананом*. В конце концов, они оба решили, что пора спать. Бакуго вытащил запасной футон, который его мама заранее подготовила, и пододвинул столик поближе к стене, чтобы Шото мог расстелить его. Когда они постелились, Шото не знал, стоит ли ему желать спокойной ночи. Это было нормой, когда остаешься с ночевкой? Но он подозревал, что Бакуго это не понравится, и он решит его ударить или что-то типа того, поэтому он промолчал, подтянул одеяло повыше и, наконец, уснул.

***

— Я больше не могу, мама. Шепот донесся из комнаты, когда маленькие ножки бесшумно ступили на деревянный пол. — Я больше не могу их растить, я чувствую, что не должна. Теплые солнечные лучи просачивались в комнату через большое окно. Он аккуратно приоткрыл дверь, которая издала небольшой скрип, но его, впрочем, и не услышали. — Особенно он. Он становится похожим на него. Голос казался всё более безумным. Женщина сгорбилась, заметно дрожа; мальчик широко раскрыл глаза. — Его левая сторона просто ужасна. Я даже не могу смотреть на него. Он опасен, он станет точно таким же, как и он. Его рождение было ошибкой! Я не должна растить его, я должна избавиться от него. Крошечная фигура, наконец, зашла в комнату, чуть повысив голос, чтобы его услышали: — Мама, что происходит? Кому ты звонишь? Папа сказал, что я могу отдохнуть, можно мне стакан воды? Мама, я очень устал, моя рука болит, можешь посмотреть? Мама, прошу, перестань плакать. Я соврал, я в порядке, моя рука не болит, пожалуйста, не плачь. Мама? Маленький мальчик сделал шаг назад, когда женщина, наконец, повернулась к нему. Его разномастные глаза расширились от шока, когда он встретился с её безумным взглядом. Чайник противно свистел где-то вдалеке. Хрупкая рука, вдруг, набралась сил и подняла чайник с плиты. Больше не было никакого свиста, стало тихо. Мальчик взглядом провел пар, выходящий из стального чайника. — Мама? За долю секунды комната снова наполнилась звуками. Вода брызнула на лицо мальчика, раздался металлический гул, когда чайник упал на пол. Мальчик упал на колени, обхватив ладонями левую сторону своего лица. Комнату охватили крик, пронзительный вопль, прерывистое дыхание и рыдания. В судороге мальчик свернулся калачиком. В конце концов, крики прекратились, и мальчик безжизненно замер на холодном полу. Женщина не подошла к нему, мужчина не ворвался в комнату с рыком, не раздавались звуки сирен. Мальчик пришел в сознание, и боль снова пронзила все его тело. Он закричал, царапая ногтями пол, моля о помощи. Он раздирал руками обожженную кожу, в попытке избавиться от боли. На пол хлынула кровь, а его тело билось в конвульсиях. Боль была слишком велика для него, и он снова погрузился во тьму. Стало тихо, но вопль снова раздался через минуту. И всё снова повторилось, пока мальчик корчился от боли, боли такой сильной, что он впадал в шок и терял сознание снова и снова, только чтобы просыпаться от той же боли. Помощь не пришла, солнце садилось на горизонте, вода так и не остыла и обжигала, обжигала, обжигала. Шото проснулся. Его дыхание сбилось, он судорожно осматривал комнату вокруг него. Незнакомый потолок, незнакомый футон, незнакомый запах вокруг. Ах, да. Он же остался у Бакуго. Это был всего лишь сон. Он в порядке. Шото сел и взглянул на часы, стоящие на тумбочке, пятьдесят семь минут второго ночи. Он склонил голову на руки, потирая левую часть лица. Чешется. Он откинул верхнюю часть футона, чтобы подтянуть свою сумку поближе, и вытащил полупустой белый тюбик. Он выдавил немного крема на ладонь, мягко нанося его на грубую и жёсткую кожу вокруг левого глаза, на лоб и щеку, немного на шее и на кончике уха. Охлаждающий крем успокаивал поврежденную кожу, и Шото снова надел колпачок на тюбик, когда услышал низкий голос. — Всё ещё болит? Когда Шото повернулся, он увидел Бакуго, который сидел на кровати, скрестив ноги, и свет от телефона, который лежал у него на коленях и освещал его лицо. В комнате было темно, и из-за теней, отбрасываемых на лицо Бакуго, Шото не знал, какое у него выражение лица. Шото положил крем обратно в сумку и закрыл её: — Нет, просто иногда чешется. Особенно когда холодно. И снова настала тишина. Шото опустил взгляд на свои руки, он всё ещё был слегка сонным. Прошло пару минут, и он услышал шорох. Сначала, он подумал, что Бакуго лег обратно в постель, но буквально в следующую секунду столкнулся с ним лицом к лицу. Бакуго сел перед ним и напряженно уставился на Шото, внимательно рассматривая шрамы Шото с таким лицом, словно решал задачу по математике, нахмурив брови, скорее в попытке сконцентрироваться, чем в гневе. Пристальный взгляд Бакуго был почти удушливым, но Шото был слегка шокирован и не мог отвернуться или отступить. Бакуго поднял правую руку, которая замерла в паре сантиметров от лица Шото. — Я могу прикоснуться? Этот вопрос застал Шото врасплох, он сделал рваный вздох, глядя на руку Бакуго, который всё ждал разрешения. Шото сглотнул и медленно кивнул. Бакуго медленно пошевелил рукой, чтобы не напугать Шото, и аккуратно, одними кончиками пальцев, дотронулся до зажившего шрама под левым глазом Шото. И даже так, ещё раз спросил: — Я не слишком сильно давлю? Шото покачал головой: — Я ничего не чувствую. Все нервные окончания на шраме повреждены. Бакуго резко вздохнул, нахмурившись ещё сильнее. Он нежно скользнул пальцами по массивному рубцу, щеке Шото, и обратно вверх: по виску и лбу Шото. Он действовал очень осторожно и мягко, словно уродливые шрамы были неполадкой или проблемой, которую Бакуго отчаянно пытался решить. Когда Бакуго заговорил, его голос был низким, немного дрожащим: — Было… это было больно? Когда это случилось? — Да. Но я не помню особо многого. Кажется, я потерял сознание вскоре после того, как вода коснулась моей кожи, — Шото говорил прямо, но очень тихо. — Потом я проснулся в больнице. Процесс восстановления тоже был ужасен. Бакуго опустил руку, но продолжил смотреть на Шото: — Сколько тебе было лет? — Мне было пять. — А кто помогал тебе во время выздоровления? — Медсестра оставалась в нашем доме, в первые несколько месяцев, затем я был в состоянии позаботиться о себе сам. — Твоя сестра совсем не помогала тебе? — Ей не разрешалось приближаться ко мне, но даже если бы она могла, она была слишком молода, чтобы приглядывать за мной. — Что насчет других твоих сиблингов? — У меня ещё два старших брата. Им тоже не разрешалось подходить ко мне. — Старатель заботился о тебе? — Нет. Бакуго замолчал, и комната снова погрузилась в тишину. Они сидели настолько близко друг к другу, что у Шото пошли мурашки по телу. Он не привык находиться так близко к кому-либо. Шото тоже внимательно рассматривал Бакуго, заметив, насколько гладкой и чистой была его кожа, в отличие от его изуродованного лица. Бакуго был более смуглым, чем Шото, с крепкой шеей и широкими, мускулистыми плечами, скрытыми под тонкой тканью черной футболки, которую он носил. — Ты ненавидишь его? Шрам? Шото не мог вспомнить, что бы кто-то задавал ему такой вопрос. Но его ответ был немедленным и уверенным. — Да. Бакуго, наконец, оторвал взгляд от лица Шото, переместив его на их руки, лежащие очень близко друг к другу. Шото неловко дернул пальцами. Тихий голос Бакуго отозвался болью в груди Шото. — Ну, а я нет. Бакуго передвинулся, присев рядом с Шото, и взял его за левую руку. Шото, вместо того, чтобы отстраниться, тоже сжал его в ответ, задаваясь вопросом, как такие грубые руки могут быть настолько нежными, обеспечивая такую поддержку одним лишь обнадеживающим жестом, контрастируя с тем, как он дрался и создавал мощные взрывы в течение целого дня. Шото набрался смелости и медленно ослабил хватку, перемесив руку так, чтобы их пальцы переплетались, а ладони плотно прижимались друг к другу. В этот момент им казалось, что за пределами комнаты, в которой они сидели, ничего нет. Внешний мир ничего не знал ни о них, ни о крепкой связи между ними. Шото не был уверен, что это чувство означало, но оно доставляло ему нескончаемый комфорт. Комфорт, о котором он всегда тайно мечтал, но который никак не приходил. Он чувствовал себя виноватым, он знал, что не должен был стремиться к этому, что он изначально не заслуживал этого. Для Шото ничего и никогда не было слишком долговечно, поэтому он научился не привязываться к чему-либо. Стоять прямо и держать себя в руках в любое время, не опираться ни на кого и не навязывать никому свои проблемы. Но прямо сейчас в комнате было холодно, его глаза почти слипались, стояла гробовая тишина и темнота. Шото глубоко вздохнул и пообещал себе, что примет все подарки, что преподнесёт ему судьба, за то, что он был таким алчным. И положил свою голову на плечо Бакуго, почти облокотившись об него. Бакуго не отстранился и аккуратно опёрся щекой о голову Шото. Взлохмаченные волосы Бакуго щекотали, касались лба Шото, и, действительно, были намного мягче, чем казалось. Дыхание Бакуго было ровным и успокаивало Шото. Левая половина лица Шото больше не зудела, и вместо этого он чувствовал приятное покалывание, словно нежные пальцы нервно скользили по слою мертвой, поврежденной кожи, но он знал, что это невозможно. Вероятно, он это сам выдумал, как и тепло, что он ощущал рядом. Тем не менее, он наслаждался этим, позволив сну охватить его не той темнотой, что пугала его в прошлом, но совершенно новой и приятной.