Печальный клоун

Пускай мне станет хуже,— тебе об этом не узнать. А если будет нужно,— я развлеку тебя опять... Сухой воздух – он такой даже ночью, когда заметно остывает. Пружины матраса, скрипящие при малейшем движении; приглушенные голоса матери и тетки доносятся из кухни, оттуда же по воздуху чуть ощутимо тянет табачным дымом; глухо гудящие водопроводные трубы – этот звук прочно въелся в разум, слившись с тишиной в единое целое. Я сам – тощий четырнадцатилетний подросток, невидящим взглядом смотрящий в темноту. Всё саднит – кожа, губы, задница, внутренняя поверхность бедер, стертая о чьи-то джинсы. Так бывает, когда обслужишь трех-четырех клиентов практически подряд. Когда ты уже затрахан просто до неприличия, то кроме легкой физической боли не чувствуешь ничего. Сегодня не случилось ровным счетом ничего. И дальше будет это же. То есть ничего не будет… Ни-че-го. Кричи, Тори. Кричи что есть мочи. Дай пустоте отзвучать подобием чего-то материального. Преврати себя из нелепого существа в человека на несколько дурных, коротких секунд, пока что-то видишь, кроме темноты с ароматом сигарет; что-то слышишь, кроме монотонного гудения труб… Этот жуткий сон кончился внезапно, а гудящие трубы обернулись похмельной тяжестью в голове. Святая Мария, в следующий раз убереги меня от распития такого количества текилы после пива! Ну пожалуйста! – Эй, Руис… Тори! Ты как, жить будешь? – донесся до меня сомневающийся голос. – Ну, типа, планирую… Хоть и не скажу, что сильно заинтересован, – помолчав пару секунд, я вскинул голову, вытаращившись на Шона. – Ты откуда здесь?! – Я, в отличие от некоторых, коренной житель этого города, – язвительно отозвался тот, внаглую расчесывая моей расческой свою гриву, выкрашенную в желтовато-белесый блонд. – Что, совсем ничего не помнишь? – Нифига. Я закатил глаза, пытаясь вспомнить вчерашний вечер. Отчетливо вспоминалась только беседа с Тейлором. – Боже, я с тобой пил, – пробормотал я недовольно. Ответом мне было насмешливое фырканье. Угу… мы задумали весело провести вечер. Шон задумал, а я был всеми руками «за» – не все же страдать под толстыми старикашками и одиноко дрочить на Алфи в силу отсутствия последнего? Потом мы почему-то поехали ко мне. На такси. И чуть не довели таксиста до инфаркта… обжиманиями на заднем сиденье?! О нет. Сейчас инфаркт случится у меня! – Я с тобой еще и целовался! – А я – с тобой. Как видишь, еще не перерезал себе горло твоим бритвенным станком. – А дальше… – я сел на постели. И тут же рухнул обратно, когда поясницу прострелило противной, ноющей болью. Блядь, нет! Не может этого быть! – О, нет. Нет! Нет, нет, нет! Я с тобой не трахался, ни в коем случае! Шон промолчал. Я с остервенением вцепился в край одеяла, сжав так, что стало больно. – Ты сам попросил, – нерешительно сообщил Шон, когда тишина стала совсем уж неуютной. – Что?! Я не мог попросить о таком тебя! – Но ты же это сделал! – рявкнул он раздраженно. – Зачем мне врать-то, придумай причину! Придурок… мать твою, да что я здесь до сих пор делаю? – Вот уж не знаю! – игнорируя неприятные ощущения, я встал, взглядом пытаясь пропилить дырку в его физиономии. Шон упорно щурился в ответ, скрестив руки на груди. – Ты, наверное, жутко доволен собой, – цежу сквозь зубы, занятый поиском какой-либо одежды в комнате. Уточнения тут не нужны, само собой – я был бы крайне умилен иронией ситуации, окажись я сверху, а не снизу. – Я собой доволен почти всегда, – без особой уверенности отрезал Шон, – но мне не нужно лишний раз заниматься самоутверждением – тем более за счет того, что я поимел пьяного в доску придурка, который меня терпеть не может. – Да мне на тебя вообще похуй! – воскликнул я, пытаясь влезть в джинсы и при этом не рухнуть на пол. Вроде бы и правду сказал, а прозвучало как-то невпопад… – А тебе на всех похуй. Кроме себя самого. И Алфи – но это уже как следствие. – Какое тебе дело?! – не выдержав, повышаю голос. Связки отзываются слабым протестом в виде легкого хрипа. – Не нужно меня жалеть, не нужно корчить из себя мать Терезу только потому, что я немного порыдал у тебя на плече и позволил себя трахнуть! – Послушай-ка, милый! Давай начнем с того, что ни черта ты мне не позволял! – в несколько широких шагов Шон оказался рядом, замерев в паре футов от меня. – Я тебя не жалел. И жалеть не собираюсь – ты этого просто недостоин, гребаный эгоцентричный мальчик с парой пинт розовых соплей вместо мозгов! Ты гей, я в курсе, ага… Но, черт возьми, будь хоть немного мужиком, перестань оплакивать свою великую неразделенную любовь, словно какая-то истеричная девка, – он покачал головой. – Тебе не нужна жалость? Так перестань жалеть себя сам! Ходишь тут с видом выброшенного на улицу щенка, все ждешь, когда хозяин вспомнит про тебя. С этими словами Шон прошел в холл, уже на ходу бросив: – Вот только нахрена Алфи нужна такая глупая девочка? Можешь ждать и дальше. И жалей, жалей себя старательно – у тебя отлично получается! Громко хлопнула дверь. Я стоял столбом возле кровати, с пальцами, словно бы прилипшими к пуговице джинсов; с тупой, не имеющей четких мыслей и очертаний ненавистью, больно отдающейся в области грудины. А в голове все то же похмелье, взывающее ко мне гудением проржавевших водопроводных труб. Не зная, куда себя деть, иду на кухню. Там я обнаружил две кофейные чашки; одна была пустая, другая – полная и еще очень теплая на ощупь, почти горячая. Мне даже стало немного стыдно за то, что я так грубо себя с ним повел. Алфи мог триста раз заявить, что мы не парочка… Зато он всегда готовит кофе. Вкусный, да… Я все никак не мог сделать глоток. Мне почему-то сложно было выпить кофе, приготовленный не им. И снова хождение по мукам – от улицы до улицы, от порога к порогу. Исчезла необходимость считать дни часами и минутами – все это безобразие слиплось в большой снежный ком, катящийся куда-то в неизвестность; что-то, похожее на лето, превратилось во что-то, похожее на осень. Нигде и никогда я не чувствовал ощущения своего места; теперь же меня и вовсе швыряло из стороны в сторону, как обрывок газеты несет порой в сточную канаву. Я только пью, мешаю кислотку с секоналом в весьма загадочных сочетаниях, ржу как идиот, а потом плачу – тоже, в принципе, как идиот. Кого-то трахаю, кому-то даю, перед кем-то опускаюсь на колени; все это делаю, уже не разбираясь – где и с кем, а главное: зачем? Действительно: зачем? Чтобы кончить? Но кончить я всегда могу и в гордом одиночестве. Кончить, до крови и онемения закусывая губу, чтобы удержать чужое имя, под видом стона рвущееся с языка. Кончить, представляя чужие пальцы, сжимающие мой член, скользящие по нему вверх-вниз, вверх-вниз… Не должен думать о нем… Но хочу, хочу, хочу его! Всего его хочу. Всего Алфи… чтобы он принадлежал лишь мне, был весь мой. Только мой, и ничей больше. Моя жизнь не зависит от меня самого – только от одного человека. Тебе должно быть противно, Тори. И мне противно. Честно. В перерыве между отходняком и новым трипом мне чертовски противно. Но я ничего не могу изменить. Почему-то мне часто снилась Тихуана, какие-то моменты, малозначительные детали из прошлой жизни. Моя прошлая жизнь. Это почему-то так плотно засело у меня в голове, что в какой-то момент я просто сорвался… Звонил я Бридж уже из автобуса. Тетушка Элена встретила меня вполне радушно. М-да… Еще бы ей не радоваться, я ведь постоянно пересылаю им с матерью деньги. Больше же некому – я в семье единственный мужчина, даром что нервный педик с сережками в ушах. Ну, на данный момент сережки пришлось снять, ибо в нашем квартале драгоценности могут конфисковать вместе с конечностями. Элена, в отличие от Белл, никогда не была красавицей, так что в большой и светлой любви за двадцать баксов не особо преуспела, и работала в парикмахерской. Только ее усилиями я и не сгинул в темном переулочке еще раньше, чем пошел в начальную школу. Белл в ту пору была нарасхват, так что времени на присмотр за сыном у нее особо не было. Я в раннем детстве даже не понимал, что моя мама – она, а не Элена. – Какой ты стал взрослый! – раз, наверное, в шестой воскликнула Элена, возясь с заваркой и чайником. – И красивый! Нет, ты, конечно всегда был такой хорошенький, но сейчас и вовсе красавец! – Ты меня смущаешь, – фыркнул я, собирая порядком отросшие за год волосы в пучок, чтобы они не падали на лицо. – Мне порой кажется, что ты бы говорила то же самое, будь я жутким уродом. – И говорила бы. Я же женщина! – она засмеялась, отчего морщинки в уголках глаз обозначились особенно четко. – Ты же ни черта не смыслишь в женщинах, племянничек! – И слава Богу, я же гей, – я тоже засмеялся. В этой маленькой, скудно обставленной квартирке я почувствовал себя так расслабленно, как уже многие месяцы не чувствовал. – Как ты там хоть? – Элена поставила передо мной чашку с крепким, почти черным чаем. – Я? Да нормально… – не вижу смысла загружать тетушку своими проблемами – она принимает все слишком близко к сердцу. – У меня все хорошо, хоть и несколько… однообразно. А между строк она прекрасно умеет читать. – Бросал бы ты это дело. Неужели ты, как Изабелла, до старости собрался собой торговать? – Да не получится, – я усмехнулся. – Большой город. Там не пользуются спросом старые задницы. – И что ты будешь делать потом? – Понятия не имею, – признался я. И Элене, и себе признался. Я не знаю. Она тяжело вздохнула, нервно теребя хлопчатобумажную салфетку, лежащую на столе. – Пошел бы ты учиться, Вики. Теперь у тебя есть такая возможность, верно? – Универ? – я недоверчиво нахмурился. – Деньги-то у меня есть, да вот кому я там нужен, безмозглый мальчик из борделя? Я же не Алфи, который даже самоуверенного мсье Бернарда мог задавить интеллектом. В университете-то учиться надо, а не только за него платить… вроде. – Печально, что ты не хочешь даже попробовать… Печально. У меня везде печально, куда ни плюнь. – Попробовать я всегда могу, – ободрил я ее. Элена слабо улыбнулась. – Ты никогда не хотел учиться, маленький засранец. – Приласкала, – я покачал головой, прихлебывая чай. Ночью, когда Элена легла спать, я сидел на низком подоконнике в своей крошечной комнате и курил, разглядывая то безлюдную улицу, то выцветшие, местами стершиеся чуть ли не до голых стен, бежевые обои, кажущиеся грязно-серыми в тусклом свете ночника. Недавно я снова начал курить, хотя два года назад бросил – Алфи не переваривал, когда от меня несло табаком; он сам никогда не курил и начинать не собирался. Как ни странно, думать об Алфи мне сейчас хотелось меньше всего. Наверное, это потому, что я сейчас вернулся к той части своей жизни, на которую он не наложил отпечаток себя… И это неожиданно приятно – не думать о нем. Не думать о нем постоянно… Белл вернулась ближе к часу ночи, выдернув меня из этого расслабленного оцепенения. – Сто лет не приезжал – и тут вдруг объявился! – воскликнула она, когда с обниманием и пачканием моего лица пунцовой помадой было покончено. – Тихо ты, – засмеялся я. – Тетушку разбудишь. Она отступила на шаг, с интересом оглядывая меня. – Боже мой, как же ты вымахал! Какой красавец! – Вы с Эленой один и тот же текст разучивали? – Вредина. Дай мамаше порадоваться! Я смотрел на нее ничуть не менее внимательно. Мать у меня очень красивая, в свои сорок выглядела весьма молодо и имела шикарную фигуру; ее портила разве что некоторая потасканность, которую я научился замечать по роду деятельности и которая была отличительной чертой проституток со стажем. – Ну, рассказывай, что ли, чего у тебя стряслось, – велела Белл, садясь рядом и вытягивая сигарету из лежащей на полу пачки. – С чего ты взяла? – я попытался оказать сопротивление, но понимал, что без толку – Белл была не из тех людей, которых легко провести. – Святая Мария! Сто лет ты не объявлялся в этой гребаной помойке, а тут вдруг приехал безо всякого предупреждения. И глазки такие замученные, будто тебя с недельку тематические ребята снимали. А почему бы и не рассказать? Я могу говорить с ней не только как с матерью, но и как с этакой всепонимающей циничной шлюхой, что в данном случае даже более предпочтительно. И я с чистой совестью выложил ей свою историю. Глупую, нелепую, сумбурную историю о том, как влюбился в парня с туманного Альбиона… и как потом этот парень забыл о моем существовании. Вычеркнул меня из своей жизни так решительно и небрежно, как вычеркивают цифры в лотерейном билете. – Дурак ты, Вики, – Белл неодобрительно покачала головой. – Запомни на будущее – не связывайся с богатенькими мальчиками, ты не по их амбициям слеплен. Это порой еще хуже, чем спутаться с клиентом. – Больше не буду, спасибо, – с сарказмом заверил я. – Я же прекрасно вижу, что ты еще на что-то надеешься. Так вот – зря. Ты ему не ровня, этим все сказано. – Но неужели любовь значит меньше, чем воспитание и происхождение? – сам не знал, что я такой идеалист. – Любовь? – Белл хрипло засмеялась. – Забудь это слово. Оно существует чисто для благовоспитанных британских юношей. Как бы… в чем вся разница? Он может искупаться в грязи, а потом снова стать белым и хорошим. А ты… ты в этой грязи рожден, – она отвела взгляд. – Прости, что я тебя родила. Негоже это – нищету плодить. Белл очень часто просила у меня прощения за то, что родила меня. Резонно, да – в конце концов, я вырос в нищете, с малых лет торговал собой, и в результате по-прежнему этим же и занимаюсь. Но мой ответ остается прежним: – Не за что, мам. Я никогда не жалел об этом. Белл кокетливо приосанилась. – Неприлично столь юной и красивой девушке иметь такого взрослого сына! – Ой, передо мной-то не выпендривайся. Я прекрасно знаю, сколько тебе лет. С ней весело, как и всегда. Даже разговор об Алфи не угробил мое настроение окончательно. – Скажи честно, – она встала и замерла рядом со мной, неторопливо поглаживая меня по голове, – он тебя привлек только потому, что блондин. – Не зная его, сложно понять… Алфи… он просто потрясающий. Даже испытав на себе его кошмарный характер, я не хотел бы, чтобы он был хоть немного другим, – подумав, я уже более бодрым голосом добавил. – Черт, а ведь правда – потому что блондин! В этом была немалая доля правды – в мексиканском городке подавляющая часть людей – латиноамериканцы, то есть смуглые и темноволосые. Белые люди долго были для меня приятной глазу экзотикой. – Заруби себе на носу, Вики: блондинов много, а ты у меня один, – назидательно произнесла Белл, чмокнув меня в лоб. За столько лет в Сан-Франциско я уже и забыл, как сильно люблю свою мать. Все выходные я бродил по городу, дыша сухим воздухом; влажным он был только на побережье. Казалось, даже мыслей никаких в голове не осталось, все ветром вынесло и развеяло по пыльным дорогам. Белл и Элена озабоченно переглядывались, но я ловил эти взгляды только краем сознания, пребывая в загадочном, похожем на транс состоянии. Вернувшись воскресным вечером в Сан-Франциско, я смог по-новому оценить его свежесть, свободу… ну, еще небоскребы и викторианские дома, само собой. Все казалось совершенно другим, и это наводило на мысли, что я действительно могу начать все с чистого листа, могу выбраться из грязи, могу чего-то добиться в жизни, могу… Могу жить безо всяких блондинов с манией величия. Да! Моя жизнь вовсе не должна быть замкнута на одном человеке; тем более на человеке, которому я безразличен. Я смогу. Я должен доказать себе, что я сильнее каких-то ненужных чувств. Я… Я вижу знакомую фигурку, сгорбившуюся под дверью моей квартиры, и все мои грандиозные планы летят к чертовой бабушке вместе с рассудком. Да какое там «летят»? Я уже и забыл, о чем думал. Вернулся? – Алфи? – недоверчиво зову его. Алфи встает и подходит ко мне. Близко подходит, настолько близко, насколько нужно для того, чтобы вконец угробить мой самоконтроль. – Алфи, – эхом откликается он. – Я имел наглость вернуться… и какая-то часть моей души хочет, чтобы ты гнал меня пинками. – Идиот! – не задумываясь о таких бесполезных в моей жизни вещах, как гордость и чувство собственного достоинства, сгребаю его в охапку. – Я же не могу… не могу, слышишь? Не могу гнать тебя… А ты пользуешься, скотина… – А я пользуюсь… Вернулся… Вернулся! Чувствуя себя таким безумным и счастливым, я кое-как открываю дверь, дабы не шокировать соседей, имеющих привычку некстати высовываться из своих норок на любой посторонний звук. Аккуратно затягиваю внутрь Алфи, закрываю дверь, после чего с чистой совестью впечатываю его в дверь и целую, не веря, что это происходит на самом деле. Я не хочу сейчас выяснять, почему он ушел, почему вернулся… и не могу. Я слишком счастлив, что ему на меня не наплевать. – Ты же вернулся, правда? – шепчу я по-детски наивный вопрос. – А что, не похоже? – так же тихо переспрашивает. – Насовсем вернулся? – Насовсем, – после секундной заминки произнес Алфи одними губами, и улыбнулся. Его улыбка по прежнему красивая… Но теперь она кажется мне какой-то другой… какой-то пьяной, небрежной. Да и вообще, он был какой-то неестественно бледный, уставший… Не такой. Быть может, я просто отвык от него за все это время? Продолжить эту мысль я не смог – мыслей как таковых в моей голове попросту не осталось. Одно лишь абсолютное, почти животное желание обладать тем, что было мне предложено… – Только не оставляй меня, – была моя последняя связная фраза. – Не оставляй меня, mi amore… Пожалуйста, не оставляй никогда больше… Признаться, я здорово занервничал, проснувшись и не обнаружив Алфи рядом с собой. Быстро одевшись, я вышел из спальни, уже готовый нестись черт знает куда. Оказалось, панику поднял рано – Алфи сидел в гостиной на диване и с меланхоличным видом пил кофе. На журнальном столике предусмотрительно стояла еще одна чашка. Для меня… Дебильно улыбаясь, я опустился рядом с О'Нилом, обнимая его и утыкаясь лбом в мягкие светлые волосы. – Доброе утро. – Угу. Доброе, – невозмутимо отозвался Алфи. – Пей кофе, а то он и так уже остыл. – Блин, ну никакой романтики. Я к нему с чувствами, он мне про кофе! – Чувства остывают не так быстро, – с кривой усмешкой заметил он, протянув мне чашку. Тоже верно. Чмокнув его в щеку, я соизволил-таки взять чашку с блюдцем – уронит еще, знаю я его. Кофе был какой-то странный – горький, с большим количеством сахара и странным привкусом. Но я быстро опустошил чашку, не особо обратив внимание на вкус. Ведь Алфи снова варит мне кофе. Он снова со мной. – Я боялся, что ты снова от меня сбежал, – засмеялся я, отставив чашку и снова вцепившись в него. – Или что ты мне вообще приснился. – Как видишь, я вполне материален, – Алфи нерешительно сжал мою руку в своей. – Я же сказал, что не уйду. Я не могу в это поверить… Просто не могу. Как же Блэкстоун? Они же выглядели такими… такими… Такими нелепо влюбленными? Такими увлеченными друг другом? Ладно. Я не хочу думать об этом сейчас, также как и не хочу выяснять отношения с утра пораньше. Алфи здесь, со мной. Остальное пока пусть отойдет на второй план. Какое-то время мы с ним болтали о всякой ерунде, старательно сглаживая все острые углы. Он рассказывал что-то про Фиону и Тейлора, я – про поездку в Тихуану, которая теперь казалась мне очередным сном… Это длилось до тех пор, пока я не понял, что жутко хочу спать. Странно… еще ведь и десяти утра нет… когда я встал, спать абсолютно не хотелось. – Знаешь, Алфи… твой кофе, по-моему, возымел обратный эффект. Он ничего не ответил. Тело слушалось меня с все меньшей и меньшей охотой; не выдержав, я отодвинулся от Алфи и сполз вдоль спинки дивана. – Черт… что же за чудо-кофе такой? – Он был без кофеина, – голос Алфи дрогнул. Встав с дивана, он опустился на пол рядом со мной, так, чтобы видеть мое лицо. – Тори, ты такой дурак… – Что… что все это значит? – едва выговариваю эту короткую фразу. Смаргивая слезы и лихорадочно мотая головой Алфи закусил губу. – Почему ты простил меня за какие-то тридцать секунд? Почему не велел убираться на хуй?! – Потому что… я люблю тебя, – пытаюсь улыбнуться, но губы словно резиновые, тут же норовят принять исходное положение. – Мне так жаль, Тори. Мне чертовски жаль, что ты любишь такого ублюдка… Я не верю, что он мог сделать мне что-то плохое… Быть может, потому, что уже ни черта толком не соображаю? – Ты… Алфи… ты лучше всех… Лучшее, что было в моей жизни… – вяло пытаюсь разуверить Алфи в его ублюдочности. – Замолчи… замолчи. Я – худшее, что было в твоей жизни. Я тебе столько раз делал больно... а ты все равно прощал… Ну почему, почему ты все прощал?! – он всхлипнул, вытирая лицо рукавом рубашки. А я… я не могу поверить, что он меня чем-то отравил. – За что? За что, Алфи? – что ж… поверил. Но не понимаю, не могу понять! – Ни за что… – дрожащим голосом отозвался Алфи, пытаясь взять себя в руки. – Так просто надо…очень надо… Можно, я не буду говорить? Я не хочу делать тебе больно… – Хорошо… – кое-как сжав пальцы на его ладони, покладисто киваю. – Все так… так, как ты… хочешь… Ты только не оставляй меня… пожалуйста… – Я не уйду, – не вставая с пола, он одной рукой обнимает меня, положив голову мне на грудь. – Я же обещал… Всегда такой невозмутимый, сильный духом, Альфред О'Нил сейчас плачет… здесь, рядом со мной… а сам я засыпаю, не в состоянии до конца осознать, что больше уже никогда не проснусь… – Я люблю тебя… Я так тебя люблю, О'Нил… – пробормотал я каким-то чудом. Он поднял голову. Лицо у него было заплаканное… но все равно красивое… да… – Я тебя тоже люблю, Тори… какой-то частью своего сердца я не мог тебя не любить. – Знаю… – да, знаю. – Но я… мне этого было мало… Ты… ты мне весь был нужен… А ты… не мой. – Прости меня. Это действительно так, и я не могу ничего с этим сделать… Я кивнул… или мне просто кажется? – Я… закрою глаза. Только на секунду… и сразу же открою. Ладно? – Ладно, – Алфи кивнул и улыбнулся… болезненно, тоскливо. Но все же это была его улыбка… Теперь я могу закрыть глаза. Время действительно лучше всего мерить секундами. Я… я просто никак не мог понять, какие же они… длинные… эти секунды… Никто уже не сможет предотвратить мою беду. Похлопай мне в ладоши когда я снова упаду...