Control

      Я никогда раньше не думала о Калебе. Ну, не так. Думала — конечно. Он же мой двоюродный брат. Постоянный фон моей жизни: его сиплый смех на кухне, запах соли и моря с его футболки, его хмурый взгляд, когда я опаздывала к ужину. Он был просто… Калеб. Моя опора. Мой раздражитель. Мой брат. Все изменилось после острова Айо. После того, как вода предательски обволокла мои ноги чешуей, даровав хвост и отобрав покой. Теперь я думала о нем постоянно. Не так, как должна. Мысли путались, цеплялись за воспоминания: как его мускулистые предплечья напрягались, когда он чинил сеть, как капли воды скатывались по его шее с выбившейся черной пряди. А потом эти мысли стали приходить ночью, в тишине моей комнаты, окрашиваясь в оттенки стыда и запретного жара. И вот сейчас, эта ночь. Последняя ночь. Где-то внутри, в самой глубине, я чувствовала, как что-то угасает. Легкий зуд на коже ног — прощание магии. Скоро мой хвост исчезнет навсегда. А вместе с ним и последний шанс узнать правду о маме. О том, что она стала не просто русалкой, а сиреной. Существом из кошмаров и печальных легенд. Тётушки не знали, что я в курсе. Я теряла часть себя, и никто не мог протянуть руку. Спать было невозможно. Тишина давила, а в голове кружился водоворот страха и отчаяния. Я встала, на ощупь нашла свою самую старую, мягкую ночнушку и босиком выскользнула из комнаты. Мне нужна была вода. Просто стакан холодной воды, чтобы смыть комок с горла. Я прошла мимо двери Калеба. И замерла. Из-за дерева доносился его низкий, взволнованный голос. Он не спал. С кем-то говорил. Я прилипла к стене, затаив дыхание, но разобрать слова или второй голос было невозможно. Звучало напряженно, почти угрожающе. А потом резкий щелчок, будто закрыли крышку ноутбука. И тишина. Сердце заколотилось. Я метнулась было к кухне, но не успела. Его дверь скрипнула, и он вышел прямо на меня. В одних низких спортивных штанах, с голым торсом, освещенный полоской света из окна.       — Ханна? — он аж попятился, глаза широко распахнулись от удивления. — Что ты… у моей двери? Я сглотнула, чувствуя, как горят щеки. «Я подслушивала» — звучало бы ужасно стыдно.       — Не могла уснуть. Шла за водой, — прошептала я. Его взгляд скользнул по моему лицу, по заплаканным (я была уверена, что они заплаканные) глазам. Суровость в его чертах смягчилась.       — Приснилось плохое? Я просто покачала головой. Слова застряли. Сказать «я теряю хвост и память о маме»? Он счел бы это бредом. Или хуже. Испугался бы.       — Можно… можно к тебе? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Он помолчал вечность, изучая меня. Потом кивнул, коротко и резко, и шагнул назад, пропуская в комнату. В его комнате пахло им: мылом, чистым бельем и едва уловимым запахом моря, который, казалось, въелся в стены. Было прохладно. Я села на край кровати, обхватив себя руками. Он присел рядом, не касаясь меня.       — Что случилось, Ханна? — спросил он тихо, и в его голосе была та самая грубоватая нежность, от которой у меня всегда сжималось сердце. Раньше я думала — по-братски. Теперь я не была уверена.       — Не могу рассказать, — выдавила я. — Просто… страшно. Он не стал настаивать. Просто обнял меня. Крепко, по-мужски. Его голые руки обвили мою спину сквозь тонкую ткань ночнушки. Он был горячим, как печка, а в комнате было холодно. От контраста по коже побежали мурашки. Калеб притянул меня ближе, и его губы мягко коснулись моего лба. Просто дружеский, утешительный жест. Но для моего взвинченного тела это было искрой. В памяти, яркой и постыдной, вспыхнули картины. Я в своей комнате, несколько ночей назад. Рука под одеялом, влажная от возбуждения. В голове он. Его руки. Его голос, шепчущий не братские слова. Фантазия, где он был надо мной, его тело прижимало меня к матрасу, а в конце… он кончал мне на живот, горячо и влажно. Я кончила тогда, закусив губу, и сгорая со стыда. И сейчас этот стыд вернулся, обжигающий и сладкий. Я почувствовала, как соски налились и затвердели, болезненно проступая сквозь ткань. Закусив губу снова, я старалась дышать ровно. Калеб почувствовал это. Должен был почувствовать. Наше положение было слишком тесным. Его грудная клетка, широкая и твердая, прижималась к моей груди. Его дыхание сперва было ровным, а потом сбилось. И я почувствовала другое. Как внизу, там, где наша одежда едва разделяла нас, что-то напряглось, стало твердым и горячим. Он резко отстранился, и в его глазах мелькнула паника. Брат быстро повалил меня на спину, лег рядом, прикрывая своим телом ту самую «неприличную» часть.       — Щекотно? — прохрипел он неожиданно и, не дожидаясь ответа, запустил пальцы мне под ребра. Я вскрикнула от неожиданности, а потом нервно, истерично засмеялась . Он щекотал меня, но его движения были механическими, взгляд бегал по сторонам, избегая моих глаз. Это была отчаянная попытка отвлечь нас обоих. Я смеялась, вырываясь, и в этой борьбе ночнушка задралась, обнажив бедра и… мои простые хлопковые трусики. Свет луны, падавший в окно, выхватил из темноты маленькое темное пятно влаги в самом центре. Мой смех оборвался. Я застыла, снова закусив губу, чувствуя, как по щекам разливается огненный румянец стыда. Калеб перестал щекотать. Его взгляд упал туда, на это предательское пятно. Потом медленно поднялся к моему лицу. В глазах не было ни насмешки, ни осуждения. Там бушевал огонь. Темный, всепоглощающий. Брат не отводил взгляда, когда наклонился. Его губы, теплые и мягкие, коснулись меня там, через тонкую ткань. Я вздрогнула всем телом, и из горла вырвался тихий, перепуганный стон.       — Ох, Калеб… Стой… Что ты делаешь? Но это был ложный протест. Каждая клеточка моего тела кричала, чтобы он продолжал. И парень услышал этот беззвучный крик. Он продолжил. Его губы двигались, целуя, лаская меня сквозь ткань, и волны жара растекались от этого места по всему телу, сводя с ума.       — Ты хочешь этого, Ханна? — его голос был хриплым, обрывающимся. Вопрос повис в воздухе, требуя честного ответа. Я не могла вымолвить слова. Лишь застонала, выгибаясь, давая ему доступ к себе. Этого было достаточно. Его пальцы, чуть дрожа, зацепили край моих трусиков и отодвинули в сторону. Воздух коснулся обнаженной кожи, а следом и его дыхание. Горячее, неровное. А потом… Потом его губы коснулись меня уже без барьера. Нежно. Сначала неуверенно. А потом его язык нашел клитор, и я взвыла, вцепившись пальцами в простыни на кровати. Он оторвался, его лицо было совсем близко.       — Тише, — прошептал он, и в этом шепоте была и тревога, и дикое возбуждение. — Или тётушки прибегут. Это предупреждение должно было остановить. Но оно лишь подлило масла в огонь. Запретность происходящего, риск быть пойманными — всё это делало каждое прикосновение в тысячу раз острее. Брюнет снова склонился надо мной, и на этот раз его язык был не исследователем, а завоевателем. Точно, требовательно, безжалостно ведя меня к краю. Я впилась ладонью в свой рот, глуша стоны. Вкус собственной кожи смешивался со вкусом океана, который, казалось, все еще был на моих губах с прошлого дня. Он мстил за все мои тайные мысли, за все ночные фантазии, и я с радостью принимала это наказание. Мои руки выпустили простыню и вцепились в его волосы, не чтобы оттащить, а чтобы прижать сильнее, пригвоздить к себе. Я чувствовала, как таю, как напряжение копится внизу живота, готовое взорваться.       — Калеб… — застонала я в свою же ладонь. — Я… я сейчас… Он понял. Его руки крепче обхватили мои бёдра, прижали к его лицу. Он не сбавил темпа, а наоборот, ускорился. И когда волна наконец накрыла меня, это было оглушительно. Моё тело выгнулось, из горла вырвался приглушенный крик в подушку. Спазмы наслаждения били изнутри, долгие, изматывающие. Он не отпускал меня, пока последние отголоски не отступили, прижимаясь щекой к моей дрожащей коже. Тишина. Только наше тяжелое дыхание. Я лежала с закрытыми глазами, осознавая ужас и величие случившегося. Я только что кончила от языка своего брата. И в глубине души не жалела ни секунды. Калеб медленно поднялся. Его лицо в полумраке было непроницаемым. Он прошел в ванную, и я услышала звук воды. Вернулся с влажным полотенцем. Молча, с какой-то отстраненной бережностью, он вытер мои бедра, поправил ночнушку. Это была забота, но в ней уже не было того пожирающего огня. Он строил стену обратно.       — Ложись спать, Ханна, — сказал он хрипло, глядя куда-то в сторону. Но мой взгляд уже упал ниже. На явную, напряженную выпуклость в его штанах, которую он больше не мог скрыть.       — А ты? — сорвалось у меня с губ. Он резко отвернулся.       — Не твоя забота. Но это была ложь. Теперь это было моей самой главной заботой.       — Моя, — сказала я тверже, чем ожидала, и ухватила его за край штанов. Страх отступал, уступая место отчаянной решимости. — Калеб… Я теряю всё. Дар. Правду о маме. Океан внутри меня умирает. Не заставляй меня терять и это. Даже если это… неправильно. Даже если это грех. Он обернулся, и в его глазах бушевала настоящая буря. Боль. Ярость. Жажда.       — Ты вообще понимаешь, о чем просишь? Это не «неправильно». Это точка невозврата. Для нас обоих.       — Мы уже прошли её, — прошептала я так тихо, что он скорее прочитал по губам. Что-то в нем надломилось. С тихим стоном он опустился перед кроватью на колени, и его пальцы, грубые и знакомые, коснулись моей щеки.       — Я пытался бороться, — голос его сорвался. — Клянусь. Каждый раз, когда ты смотрела и улыбалась этому уроду… Эрику. Это сводило меня с ума. Но я держался. Потому что я твой брат. А сегодня… сегодня я услышал, что ты за моей дверью. И всё. Всё рухнуло. Воспоминание вернулось.       — С кем ты разговаривал? Перед тем как выйти. Я слышала голос. Его лицо омрачилось, глаза стали жесткими.       — Забудь. Это не важно сейчас. Важно то… — его рука скользнула по моему животу, ладонь легла тепло и тяжело. Именно туда, где я представляла его в своих фантазиях. — …что если я сейчас не уйду отсюда, я не смогу остановиться. Скажи «нет», Ханна. Четко. Сейчас. И я уйду. Я смотрела на него. На моего брата. На мой единственный якорь в шторме. На мой самый страшный и сладкий грех. Впереди была пустота: от потери магии, от потери правды. А здесь, рядом с ним, была бездна, но она была живой, горячей, настоящей. Я не сказала «нет». Лишь потянула за штаны и поймала его губы своими. Это был неловкий, жадный, соленый от моих слез поцелуй. Мой ответ. В нем что-то взорвалось. Сдержанность, борьба, разум — все испарилось. Он накрыл меня собой, его поцелуй стал глубоким, властным, почти болезненным. Его руки стащили с меня ночнушку, и вот я лежу перед ним обнаженная, дрожащая от холода и желания. Его взгляд, пылающий, скользнул по моему телу.       — Ты уверена? — прошептал парень мне в губы, уже сбрасывая свои штаны. Его член, твердый и пульсирующий, уперся мне в бедро. В ответ я обвила его ногами, притягивая к себе. Он вошел медленно, преодолевая сопротивление, и я замерла, впитывая новое, незнакомое чувство наполнения и неразрывной связи. Его глаза не отрывались от моего лица. Когда он погрузился полностью, мы оба замолчали, связанные этим совершенным, запретным союзом.       — Боже, Ханна… — вырвалось у Калеба, больше похожее на молитву. И он начал двигаться. Сначала осторожно, сдерживая ярость, что клокотала в нем. Но с каждым толчком контроль таял. Он входил глубже, сильнее, и я встретила его ритм, поднимая бедра, заглушая стоны в его мускулистом плече. Мои ногти впились ему в спину.       — Ты моя, — рычал Калеб в такт движениям, его губы обжигали мою шею, ухо. — Только моя. Никогда и никому. Это были слова безумия и одержимости. И я принимала их, потому что в мире, который рушился, только он, только это порочное единение, казалось настоящим и прочным. Его движения стали резче, беспорядочнее. Он был на грани.       — Ханна, я не могу… я…       — Внутрь, — прошептала я, глядя в его потемневшие глаза, полные обожания и тьмы. — Кончи в меня, Калеб. Пусть это останется со мной. Пусть это будет мой новый секрет. Его последний толчок был глубоким, сокрушающим. Он вскрикнул, прижавшись лбом к моему плечу, и я почувствовала, как его тело содрогнулось в спазмах, и как внутри меня разлилось тепло. А волна моего собственного наслаждения накатила следом, тихая, глубокая, смывая последние следы страха и сомнений. Мы лежали, сплетенные, наши сердца бились в унисон. За окном сизая полоска предрассветного неба отвоевывала пространство у ночи. Скоро исчезнет хвост. Скоро придется встретить день и смириться с мыслью, что я больше никогда не узнаю правду о матери. Но здесь, в его объятиях, пахнущих грехом и соленой водой, я нашла свою самую опасную истину. Точку невозврата мы прошли вдвоем. И назад дороги не было. Только вперед, в пучину нашей любви, что станет для меня новым, бездонным океаном.